Алое пламя

Утро началось с тишины. Эймонд ушёл затемно — Дейна слышала сквозь сон, как хлопнула дверь, как звякнула пряжка его меча. Когда она окончательно проснулась, его половина кровати была холодной. На подушке осталась лишь вмятина от его головы и слабый, уже угасающий запах перца и металла. Она села, обхватив колени руками, и несколько мгновений просто смотрела на пустую постель. Вчерашний вечер всё ещё горел в ней — неудовлетворённое желание, смешанное с обидой и яростью. Как он посмел? Как посмел зажечь её, заставить гореть под его губами, а потом отстраниться с этой ленивой, самодовольной усмешкой? «Спи, жена. Спокойной ночи». Подумать только! Словно она была не женщиной, а игрушкой, которую можно дразнить и откладывать в сторону по своему капризу. Дейна стиснула зубы и откинула одеяло. Ну что ж. Если ему нравится играть, она тоже может поиграть. План созрел не сразу. Она обдумывала его, пока одевалась с помощью Мирры в простое, но элегантное платье тёмно-синего бархата с серебряной вышивкой по корсажу — цвет дома Веларионов, как она с некоторым вызовом отметила про себя. Пусть слуги пошушукаются, что принцесса носит цвета родственников, а не мужа. Ей было всё равно. Сегодня она собиралась навестить отца, и перед его тускнеющим взором ей хотелось выглядеть достойно. «Месть», — думала она, пока Мирра убирала её волосы в высокую причёску, закрепляя её серебряными шпильками с крошечными сапфирами. «Отомстить ему». Отзеркалить. Сделать с ним то же самое, что он сделал с ней. Зажечь, заставить хотеть — и отстраниться. Так же холодно, как он. Так же жестоко. Пусть узнает, каково это — гореть и не получить завершения. Но сначала — отец. Королевские покои встретили её гнетущей тишиной. Дейна вошла, и её тут же окутал тяжёлый, сладковатый запах — смесь мазей, благовоний и чего-то неуловимого, что пришло сюда вместе с болезнью и отказывалось уходить. Шторы были задёрнуты плотнее, чем в прошлый раз, и полумрак казался почти осязаемым. Жаровни пылали, нагоняя удушающий жар, и Дейна тут же почувствовала, как испарина выступает на лбу. Визерис полулежал на груде подушек, укрытый до груди одеялом. Его лицо было серым, как старая кость, но глаза, когда он заметил её, оживились. Он даже попытался сесть прямее, но тут же поморщился от боли, и его левая рука — та, на которой не хватало уже трёх пальцев, — задрожала под повязкой. — Дейна, — выдохнул он. — Моя девочка. — Папа. — Она опустилась в кресло у его изголовья, и голос её предательски дрогнул. За все дни после свадьбы она так и не навестила его — сначала мешал гнев, потом течка, потом собственная гордость. Теперь же, глядя на его измождённое лицо, она ненавидела себя за это промедление. Визерис взял её за руку здоровой рукой — та была тёплой и немного дрожащей. Его пальцы сжали её ладонь с неожиданной силой. — Ты выглядишь хорошо, — сказал он. — Свежо. Замужество идёт тебе на пользу. Дейна едва не рассмеялась. Если бы он знал, из какого огня и льда состоит её «замужество». Но вместо этого она мягко коснулась его руки и сказала: — Ты хвалишь меня, а сам выглядишь так, будто не спал неделю. Тебе больно? — Пустяки, — отмахнулся он, и это было так похоже на прежнего Визериса — великодушного, немного беспечного, не желающего обременять других своими проблемами. — Мейстер говорит, нужно больше отдыхать. Но как тут отдыхать, когда эти стервятники из Совета бьются за каждую монету в казне? Твой муж, кстати, единственный, кто умеет слушать. Он вчера предложил хороший план насчёт порта. Сказал, ты подала ему идею. Дейна моргнула. — Он так сказал? — Да. — Визерис слабо улыбнулся. — Я был удивлён. Ты никогда не интересовалась делами. Но он сказал, что ты умна и что с тобой можно обсуждать серьёзные вопросы. Это большая похвала — от него. Дейна не нашлась, что ответить. Эймонд сказал отцу, что она умна? Тот самый Эймонд, который каждым вторым словом норовил её уколоть? Она почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — неуютное, тёплое, нежеланное. Она поспешила сменить тему. — Расскажи, что здесь происходило, пока меня не было. Я слышала, повариха испекла пирог с голубятиной, который ты назвал лучшим за десять лет? Глаза Визериса потеплели. — О, это был великий пирог. Я попросил испечь ещё один к следующей неделе. Ты должна прийти попробовать. Со мной, с Эймондом, посидим втроём, как семья... Они проговорили около часа. О пирогах, о погоде, о новой лошади, которую привели в королевские конюшни — белой, как у Рейниры, но с серыми пятнышками на ногах. О том, как Моргулия съела целую овцу и после этого три дня не хотела летать. Визерис смеялся — тихим, хрипловатым смехом, и Дейна ловила себя на мысли, что давно не слышала этого звука. Когда-то, в детстве, отец смеялся много и громко. Теперь же смех давался ему с трудом — как и всё остальное. — Я устал, — признался он наконец, и веки его отяжелели. — Ты придёшь завтра? — Конечно, папа. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Кожа была сухой и горячей, как пергамент, поднесённый к огню. — Отдыхай. Я приду. Визерис закрыл глаза, и она тихо вышла. В коридоре Дейна прислонилась к каменной стене и несколько мгновений стояла так, пытаясь унять дрожь в коленях. Ей было страшно. По-настоящему страшно — не за себя, а за него. За отца. За человека, который всегда казался ей незыблемым, как скала, а теперь таял на глазах. Король умирает. И когда он умрёт — что будет? Война? Хаос? Смерть? Она оттолкнулась от стены и зашагала прочь. Ей нужно было проветрить голову. Сад в Красном замке был одним из немногих мест, которые она по-настоящему любила. Разбитый ещё при Эйгоне Завоевателе, он раскинулся на нижних террасах замка, защищённый от ветра высокими каменными стенами, увитыми плющом. В центре журчал фонтан — мраморная чаша с изваянием дракона, из пасти которого лилась вода, сверкающая на солнце. Вокруг фонтана цвели розы, привезённые из Хайгардена: алые, белые, золотистые. Их аромат разносился по всему саду, смешиваясь с более тонкими запахами жасмина, лаванды и ночных фиалок. Дейна медленно пошла по гравийной дорожке, огибая клумбы. Здесь было спокойно. Птицы щебетали в ветвях старого дуба. Где-то вдалеке слышался смех — кажется, Хелейна гуляла со своими детьми близ пруда. Принцесса сорвала несколько белых роз, потом, подумав, добавила к ним веточку лаванды и голубой гиацинт. Букет получился скромным, но красивым — она поставит его в спальне, чтобы разбавить вездесущий запах перца. И будет ждать. Вечер наступил, как наступает гроза, — медленно, неотвратимо, с тяжёлым напряжением в воздухе. Когда Эймонд вернулся, Дейна уже сидела за туалетным столиком, делая вид, что читает книгу. На самом деле она не могла сосредоточиться на строках, все мысли были заняты предстоящей игрой. Он вошёл уставший. Это было заметно по его плечам, чуть опущенным, по тому, как он провёл рукой по лицу, потирая глаз под повязкой. Дублет он сбросил, едва переступив порог, и остался в простой белой рубахе. Даже не взглянув на Дейну, он направился к столу, где его ждали новые бумаги. И тогда она подала знак. Дверь отворилась, и слуги внесли большую медную ванну. Но не за ширму, а прямо к камину, в центр спальни, где свет пламени мог свободно играть на поверхности воды. Дейна почувствовала, как сердце забилось быстрее. Эймонд поднял голову от бумаг. Его бровь дрогнула. Он смотрел, как слуги наполняют ванну горячей водой, как пар поднимается к потолку, как Мирра добавляет в воду ароматические масла — жасмин и что-то тёплое, пряное, сандаловое. Он ничего не сказал. Но его рука, державшая перо, замерла. Когда слуги ушли, Дейна поднялась. Небрежно, словно бы не замечая его взгляда, она развязала пояс халата. Тяжёлая ткань соскользнула с плеч, упала к ногам, и она осталась обнажённой — только распущенные волосы серебряным водопадом стекали по спине, прикрывая ягодицы. Она не смотрела на него, но кожей чувствовала его взгляд. Как он скользнул по изгибу её талии. Как задержался на груди, чуть приподнятой прохладным воздухом. Как опустился ниже — по животу, по бёдрам. В спальне стало тихо — только потрескивали дрова в камине да плескалась вода, когда она ступила в ванну. Погружение было блаженством. Горячая вода обняла её тело, и Дейна прикрыла глаза, откидываясь на медный бортик. Свет камина играл на её влажной коже, окрашивая её в золотисто-розовые тона. Капли воды блестели на плечах, на груди, стекали по ключицам. Она подняла ногу из воды — медленно, лениво, — и провела намыленной губкой от щиколотки до колена, чувствуя, как пена скользит по коже. — Что ты делаешь? — голос Эймонда был спокойным, даже слишком. Но Дейна уловила в нём едва заметную трещинку. Хрипотцу, которой не было раньше. — Купаюсь, — ответила она, не открывая глаз. — Нельзя? — Можно. Тишина. Но она чувствовала, что он смотрит. Смотрит так же, как она смотрела на него из-за ширмы в ту ночь — с голодом, который он пытался, но не мог полностью скрыть. Она намылила вторую ногу. Потом плечи. Потом шею — запрокинув голову, подставляя горло свету камина, и капли воды побежали вниз, к груди, к соскам, затвердевшим от прохладного воздуха. Она услышала, как он отложил перо. Получай за вчерашнее. Я мучилась — и ты мучайся. Она открыла глаза и встретилась с его взглядом. Сапфировый глаз горел. Его лицо всё ещё было маской — холодной, непроницаемой, — но желваки на скулах играли так сильно, что она видела их даже с такого расстояния. Его ноздри дрогнули. Он чуял её. И тут Дейна поняла нечто, чего не планировала. Она сама возбудилась. Жар, который она намеревалась вызвать в нём, бушевал теперь и в ней самой. Её тело помнило его прикосновения. Её омежья сущность чувствовала альфу, который смотрит на неё с таким голодом, и отзывалась — влагой между бёдер, тяжестью в груди, дрожью в кончиках пальцев. Она начала эту игру, чтобы отомстить. Но теперь... — Ты на себя не похожа, — произнёс Эймонд. Он встал из-за стола. Медленно. Как хищник, который больше не видит смысла притворяться травоядным. — Я просто купаюсь, — повторила она, но её голос предательски дрогнул. — Лгунья. — Он шагнул к ванне. Ещё шаг. — Ты играешь. Думаешь, я не понимаю твоих игр? — И что с того? — она вздёрнула подбородок. — Ты сам начал. — Я начал? — его губы искривила усмешка, но это была не та холодная усмешка, что раньше, а нечто иное. Тёмное. Голодное. — О нет, Дейна. Я лишь подыгрывал. А вот теперь я заканчиваю. Он двигался быстрее, чем она ожидала. Его руки схватили её, выдернули из воды — голую, мокрую, задыхающуюся. Она взвизгнула, вцепляясь ему в плечи, а он уже тащил её к кровати, и капли воды разлетались по всей спальне, сверкая в свете камина. — Ты доигралась, жена, — прорычал он, бросая её на простыни. Мокрое тело ударилось о ткань, и холод простыней кольнул разгорячённую кожу. — Теперь пожинай последствия. Он раздевался, стоя над ней, и она смотрела — широко открытыми глазами, тяжело дыша. Рубаха полетела на пол, за ней брюки. Пламя камина играло на его обнажённом теле, и он был прекрасен. Широкие плечи, рельефные мышцы груди и живота, серебристая дорожка волос, убегающая вниз. Восставшая плоть, которая не оставляла сомнений в его желании. Каждое движение было наполнено дикой, звериной грацией альфы, который больше не намерен сдерживаться. Дейна облизнула губы. Игры были забыты. Месть была забыта. Осталось только желание — острое, как нож, и такое же неизбежное. Он набросился на неё. Его пальцы впились в её бёдра с такой силой, что наутро там наверняка останутся синяки. Он рванул её ноги в стороны, устраиваясь между ними. Губы обрушились на её рот — не нежно, не дразняще, а грубо, требовательно. Язык ворвался внутрь, и она застонала, отвечая на поцелуй с не меньшей яростью. Её ногти впились в его плечи, царапая кожу. — Ты хотела поиграть? — прошептал он, отрываясь от её губ и прикусывая мочку уха. — Ты думала, что победишь? Альфу? Меня? — Я... ах! — она всхлипнула, когда его ладонь накрыла её грудь и сжала — сильно, до лёгкой боли, которая тут же перетекла в удовольствие. — Ты пахнешь так, что у меня сносит крышу, — прорычал он ей в шею. — С того самого момента, как ты вошла в воду. Ты знала это. Ты всё рассчитала. — Да, — выдохнула она, выгибаясь под его рукой. — Да, я хотела, чтобы ты мучился! — Мучился? — он резко перевернул её на живот. Она ахнула, уткнувшись лицом в подушку. Холодная, мокрая простыня под ней создавала острый контраст с жаром его тела, накрывшего её сверху. Его вес вжимал её в матрас, его грудь прижималась к её спине. Она чувствовала каждый его вдох — и свой собственный, сбивчивый, прерывистый. — Теперь твоя очередь мучиться, — прошептал он ей на ухо. Его пальцы сжали её ягодицы — грубо, до жжения. Она застонала. Звук получился гортанным, призывным, и она не узнала собственный голос. — Нравится? — он прикусил её плечо, оставляя след. — Скажи. — Да, — выдохнула она. — Да, нравится... — Моя омега, — произнёс он, и это было утверждение, приговор и благословение одновременно. И тогда он вошёл в неё — мощно, глубоко, одним движением. Дейна вскрикнула. Руки вцепились в простыни. Его толчки были сильными, ритмичными, и каждое движение посылало волны удовольствия по всему телу. Шлепки кожи о кожу наполняли спальню, смешиваясь с её стонами и его хриплым дыханием. Вода, всё ещё остававшаяся на её теле, блестела в свете камина, делая каждое движение ещё более чувственным, ещё более влажным. — Ещё, — прошептала она, когда он замедлился на мгновение. — Пожалуйста, ещё... — Жадная, — хмыкнул он, но в его голосе не было насмешки — только удовлетворение. Он перевернул её на спину, снова вошёл, заставив обвить ногами его талию, теперь она видела его лицо. Раскрасневшееся. Хищное. Прекрасное. Его губы нашли её сосок, и она выгнулась, чувствуя, как его язык очерчивает круги вокруг искрящей удовольствием плоти. Его рука скользнула вниз, туда, где их тела соединялись, и пальцы нашли самую чувствительную точку. Дейна вцепилась в его волосы, сжимая пряди в кулаке. — Да... да... да... Толчки становились всё быстрее, всё глубже. Огонь разгорался в ней, поднимаясь откуда-то из самого низа живота, растекаясь по венам. Её бёдра двигались в одном ритме с его бёдрами. Мокрая простыня сбилась под ними. Запах жасмина, сандала, перца и их смешанного желания заполнял комнату, густой и пьянящий. Её разрядка настигла её внезапно — ослепительная, как удар молнии, сотрясающая всё тело. Она выкрикнула его имя, не успев подумать, что делает. Ногти вонзились в его спину, оставляя длинные красные полосы, и он зарычал — низко, утробно, по-звериному. — Ещё, — потребовал он, переворачивая её на бок и приподнимая её ногу. — Я ещё не закончил. И она подчинилась. С готовностью, с жадностью, с восторгом. Он брал её снова — теперь медленнее, но так же глубоко, и этот размеренный ритм сводил её с ума. Каждое движение было мучительно-сладким. Каждый толчок отдавался эхом в самых глубинах её существа. Она чувствовала его запах, его вкус, его тяжесть, его силу. И она хотела ещё. Всегда ещё. Он кончил, глухо застонав ей в плечо, и она почувствовала, как его тело сотрясается над ней. А потом они замерли — сплетённые в объятиях, мокрые от пота и ещё не высохшей воды, тяжело дышащие, обессиленные. В камине догорали дрова, и угли бросали багровые отблески на их обнажённые тела. Они не говорили. Говорить было не о чем. Позже — гораздо позже — Дейна, уже в полусне, сама прижалась к нему. Её голова легла на его плечо, а рука — на его грудь, туда, где всё ещё гулко билось сердце. У неё не было сил думать о ненависти. О мести. О гордости. Все эти слова казались далёкими и неважными. Важным было только это: тепло, ритм его дыхания, запах, который теперь казался почти родным. Её омега, убаюканная удовлетворением, тихо мурлыкала внутри. Мой альфа. Мой. И она заснула, впервые за долгое время без ненависти.