Алое пламя

Утро началось с тепла. Дейна проснулась медленно, не размыкая век, просто чувствуя. Чувствуя тяжесть мужской руки на своей талии. Чувствуя размеренное дыхание, щекочущее её макушку. Чувствуя запах — перец, металл, что-то тёплое и живое, что она теперь безошибочно узнавала даже в полусне. Эймонд. Её альфа. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьётся его сердце. Ровно. Сильно. Успокаивающе. Простыни сбились в ногах, обнажая их переплетённые тела, но ей не было холодно — его тело источало достаточно жара, чтобы согреть их обоих. Она приоткрыла глаза. Солнце только начинало всходить, и его лучи, пробиваясь сквозь щели в ставнях, рисовали на каменных стенах тонкие золотые полосы. В камине ещё теплились угли — должно быть, слуги подбросили дров, пока они спали. В спальне было тихо, мирно, и Дейна вдруг поймала себя на мысли, что ей не хочется никуда отсюда уходить. Осторожно, чтобы не разбудить мужа, она чуть отстранилась и принялась его рассматривать. Во сне лицо Эймонда было совсем другим. Исчезало вечное напряжение, разглаживались морщинки у глаза, смягчалась линия челюсти. Он выглядел моложе. Беззащитнее. Почти... красивым? Она фыркнула про себя. Почти. Он всё ещё был тем же холодным ублюдком, просто спящим. Её пальцы сами потянулись к его груди. Она начала выводить на коже невидимые узоры — круги, линии, какие-то бессмысленные завитки. Кожа была тёплой и гладкой, лишь кое-где пересечённой старыми шрамами. Один длинный, через всё плечо — она помнила его историю: тренировочный меч сира Кристона, когда Эймонду было двенадцать. Ещё один, маленький, под ребром — она не знала его происхождения. Пальцы легко скользили по рельефу мышц, прослеживая линию от грудины к животу. Что-то менялось. Она чувствовала это, хотя и не могла облечь в слова. Что-то неуловимое, скользящее, как утренний туман над Черноводной. Она всё ещё была той же Дейной — эгоистичной, вздорной, жадной до желаемого. Она не стала другой за одну ночь, за две ночи, за все эти дни, что они провели вместе. Но где-то глубоко внутри, под коркой гордости и злости, что-то прорастало. Как росток, упрямо пробивающийся сквозь камень. Что-то похожее на... надежду? Она тряхнула головой, отгоняя эту мысль. Глупости. Никакой надежды. Просто хороший секс и утреннее тепло — вот и всё. Её пальцы скользнули выше, к его лицу. Она осторожно коснулась шрама под повязкой — тёмной, гладкой кожи, которой она никогда не видела при свете дня. Затем провела по скуле, по подбородку, по нижней губе. У него были красивые губы — чётко очерченные, твёрдые, но не тонкие. Она помнила их вкус. Помнила, как они прижимаются к её шее, к её груди, к её... — Если ты будешь так делать, я решу, что ты хочешь меня разбудить, — произнёс он, не открывая глаза. Дейна вздрогнула и отдёрнула руку, но было поздно. Его губы дрогнули в усмешке. — Я просто... — начала она, но он перебил: — Просто что? Изучала моё лицо? Решила нарисовать карту моих шрамов? — Может, и так, — огрызнулась она, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Ты похож на старую боевую лошадь. Вся в отметинах. — Зато ты похожа на кошку, которая пробралась в чужую постель и делает вид, что она здесь случайно. — Это моя постель вообще-то тоже. — Наша, — поправил он, и в его голосе прозвучало что-то собственническое. Дейна хотела ответить колкостью, но не успела. Он приоткрыл глаз — сапфировый, ещё затуманенный сном, но уже с хитрым прищуром — и вдруг перекатился, нависая над ней. Его руки упёрлись в матрас по бокам от её плеч, его волосы упали вперёд, серебряным занавесом отгораживая их от остального мира. — Доброе утро, жена, — произнёс он низким, хрипловатым со сна голосом. — Доброе утро, — отозвалась она, глядя ему в глаз. — Ты тяжёлый. — Ты тоже не пушинка. — Он наклонился и поцеловал её — не глубоко, а так, словно пробовал на вкус. Утренний поцелуй. Ленивый. Тёплый. — Но мне нравится. — Что именно? — она выгнула бровь. — Что ты не пушинка, — он усмехнулся. — И что ты подо мной. — Самонадеянный ублюдок, — сообщила она, но её руки уже обвились вокруг его шеи. — И это мне тоже нравится, — сказал он, снова наклоняясь для поцелуя. На этот раз поцелуй был глубже. Его язык скользнул между её губ, и она ответила — охотно, жадно, забывая о том, что хотела дерзить. Его рука легла на её бедро, сжала, притягивая ближе. Она почувствовала его возбуждение — твёрдое, упирающееся в её живот. Утро обещало быть долгим и приятным. И тут в дверь постучали. Эймонд замер на мгновение, а затем снова приник к её губам. — Пошли в пекло, — пробормотал он, не отрываясь от неё. Стук повторился. Громче. Настойчивее. — Принц Эймонд! — голос стражника звучал напряжённо. — Простите, что беспокою, но... — Я занят! — рявкнул Эймонд, поворачивая голову к двери. — Убирайся! — Принц Эймонд, простите, — стражник явно колебался, но не уходил, — но вас желает видеть королева-мать. Немедленно. — Передай королеве-матери, что я приду позже, — прорычал Эймонд. — Я. Занят. Дейна тихо хихикнула. Эймонд бросил на неё взгляд — раздражённый, но с искоркой смеха в глазу. Он снова склонился к ней, намереваясь продолжить. И тут раздался третий голос. Жёсткий. Чёткий. Военный. — Принц Эймонд. Боюсь, вам придётся прерваться. Сир Кристон Коль. Лорд-командующий Королевской гвардии. И, что важнее, верный пёс Алисенты и правая рука зелёной партии. Эймонд замер. Его лицо мгновенно изменилось — ушла игривость, ушло тепло. Вернулся тот, прежний Эймонд: холодный, собранный, опасный. Он отстранился от Дейны и сел на кровати. — Говори, Кристон. За дверью повисла пауза. А затем голос сира Кристона произнёс слова, которые разрушили всё: — Король умер. Дейна почувствовала, как мир покачнулся. Это было глупо. Она знала, что это случится. Знала с того самого дня, когда впервые увидела отца прикованным к постели, с гниющими пальцами и серым лицом. Знала, когда каждый следующий визит заставал его всё более слабым. Знала ещё вчера, когда он едва мог говорить и проваливался в сон посреди беседы. И всё же... Король умер. Это не укладывалось в голове. Её отец. Человек, который держал её на коленях и рассказывал сказки о драконах. Который смеялся над её детскими выходками. Который наказал её, но и простил. Который выбрал ей мужа, надеясь защитить. Который ещё вчера говорил о пироге с голубятиной и просил её прийти завтра. Завтра наступило. Но отца больше не было. Эймонд уже встал. Он одевался — быстро, молча, его лицо превратилось в маску, за которой ничего нельзя было прочесть. Дейна смотрела на него и не узнавала. Только что — минуту назад — он был тёплым, дразнящим, почти нежным. Теперь же перед ней стоял принц из дома Таргариенов, альфа, воин, сын своей матери. Чужой человек. Она вскочила с кровати, едва не запутавшись в простынях. — Я пойду с тобой. — Нет, — отрезал он, не оборачиваясь. — Ты останешься здесь. — Это мой отец! — её голос сорвался на крик. — Я имею право! — Ты останешься здесь, — повторил он, застёгивая дублет. — Ситуация может быть... опасной. — Опасной?! — она подскочила к нему, схватила за рукав. — Там умер мой отец! Мне плевать на опасность! Он повернулся. Взглянул на неё, и на мгновение что-то мелькнуло в сапфировом глазу. Что-то похожее на... сомнение? Понимание? Но оно исчезло так же быстро, как появилось. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Но ты будешь рядом со мной. Не отходи ни на шаг. — Я не собака, чтобы ходить у твоей ноги. — Сегодня — будешь, — отрезал он. И это было сказано таким тоном, что она не стала спорить. Кристон Коль ждал их в коридоре. Его белый плащ Королевской гвардии казался в полумраке почти светящимся. Он коротко поклонился Эймонду, скользнул взглядом по Дейне и ничего не сказал, хотя его глаза чуть сузились. Присутствие принцессы явно не входило в его планы. — Идёмте, — произнёс он. — Королева-мать ждёт. Они шли через Красный замок, и Дейна замечала, как меняется атмосфера. Слуги, попадавшиеся навстречу, выглядели испуганными. Стражники стояли на постах неестественно прямо, сжимая алебарды. Где-то в глубине замка плакали. Смерть короля ещё не была объявлена официально, но слухи уже ползли — как трещины по льду, невидимые, но неумолимые. В королевских покоях горели свечи. Много свечей — словно королева-мать пыталась разогнать тьму, сгустившуюся над замком. Сама она стояла у окна, выходящего в сад, и не обернулась, когда они вошли. Её платье было чёрным — не цвета дома Хайтауэров, а цвета траура. Зелёный шёлк, на котором она так настаивала при жизни мужа, исчез. Алисента уже была вдовой. — Мать, — произнёс Эймонд. Она обернулась. Её лицо было бледным, но совершенно спокойным. Слишком спокойным. Так спокойны бывают люди, которые уже выплакали все слёзы и приняли решение. — Эймонд, — она кивнула. Затем её взгляд упал на Дейну, и в нём мелькнуло неудовольствие. — Ты привёл её. — Она имеет право видеть отца. Алисента помолчала. Затем коротко кивнула: — Конечно. Дейна не стала ждать дальнейших разрешений. Она рванулась к двери, ведущей в королевскую спальню, распахнула её — и замерла на пороге. В комнате было темно. Шторы задёрнуты, свечи погашены. Только одна лампада теплилась у изголовья, бросая дрожащий свет на неподвижную фигуру на кровати. Визерис лежал, вытянувшись во весь рост, укрытый до груди тяжёлым алым покрывалом с вышитым трёхглавым драконом. Его глаза были закрыты. Его здоровая рука лежала поверх покрывала, другая — забинтованная, изуродованная — была спрятана под тканью. Его лицо в смерти обрело покой, которого не знало при жизни. Дейна сделала шаг. Ещё один. Её колени подогнулись, и она рухнула на пол у кровати, хватаясь за мёртвую руку — ту, здоровую, единственную, которую можно было держать, не боясь задеть гниющую рану. Рука была холодной. Совсем холодной. Но всё ещё отцовской. — Папа... — прошептала она. — Папочка... Слёзы хлынули сами. Не театральные рыдания, к которым она иногда прибегала в детстве, чтобы получить желаемое. Настоящие слёзы — горячие, солёные, неудержимые. Она прижалась лбом к холодным пальцам и заплакала так, как не плакала никогда в жизни. Он ушёл. Единственный человек, который любил её просто так. Не за что-то. Не вопреки. А просто — как отец любит дочь. Даже когда наказывал. Даже когда выдал замуж против воли. Даже когда она сама была готова его ненавидеть. Он ушёл. И с ним ушла последняя защита, которую она имела. Что теперь? Кто она теперь? Жена Эймонда? Но между ними — пропасть, и она не знает, можно ли через неё перекинуть мост. Сестра Рейниры? Но Рейнира далеко, на Драконьем камне, и что она сделает для неё? Принцесса без отца, омега без защиты, женщина без настоящего дома. Сквозь пелену слёз и горя она услышала голоса в гостиной. Дверь она оставила приоткрытой, и теперь, помимо воли, вслушивалась в разговор. — ...перед смертью он говорил со мной, — голос Алисенты был низким, но чётким. — Он сказал то, что должен был сказать. — Что именно, мать? — Эймонд. Пауза. Затем Алисента произнесла — медленно, словно каждое слово было камнем, который она укладывала в фундамент будущего: — Он сказал, что ошибался. Что наследником должен быть Эйгон. Что Рейнира погрязла в грехах и обмане, что её сыновья — бастарды, и что трон по праву принадлежит его старшему сыну. Дейна замерла. Слёзы всё ещё текли по щекам, но сердце пропустило удар. Нет. Нет, этого не может быть. Отец никогда бы... он сам объявил Рейниру наследницей! Перед всеми лордами! Он заставил их присягнуть ей! — Это правда? — голос Эймонда был странным. Не удивлённым, не потрясённым. Скорее — проверяющим. — Он действительно изменил решение? — Да, — твёрдо ответила Алисента. — Он говорил об Эйгоне Завоевателе, о его пророческом сне. О том, что истинный наследник должен нести огонь и кровь, чтобы объединить королевство. И он назвал Эйгона. — Король мёртв, — вступил сир Кристон. — Но его последняя воля — закон. Мы должны исполнить её. — Что вы предлагаете? — спросил Эймонд. — Мы не будем объявлять о смерти Визериса в ближайшие дни, — ответила Алисента. — Сначала мы подготовим коронацию Эйгона. Только когда всё будет готово, мы объявим о кончине короля, и Эйгон наденет корону, а лорды присягнут ему. Рейнира узнает слишком поздно. У неё не будет времени собрать сторонников. — А те, кто уже в замке? — спросил Эймонд. — Те, кто верен Рейнире? — С ними разберутся, — отозвался Кристон Коль, и в его голосе была сталь. Дейна больше не могла слушать. Она вскочила на ноги и выбежала в гостиную. Лицо мокрое от слёз, волосы растрёпаны, в глазах — ярость, прорывающаяся сквозь горе. — Как вы смеете?! — её голос зазвенел, отражаясь от каменных стен. — Мой отец лежит в соседней комнате! Он мёртв! Он ещё не остыл! А вы... вы уже делите его корону! Как стервятники над трупом! Алисента выпрямилась. Её лицо осталось спокойным, но в глазах мелькнула тень — то ли вины, то ли раздражения. — Принцесса Дейна, — произнесла она ледяным тоном, — это не женские дела. Вам лучше вернуться в свои покои и оплакивать отца. О политике позаботятся мужчины. — Не женские дела?! — Дейна шагнула вперёд, сжимая кулаки. — Это мой дом! Моя семья! Мой отец! И я знаю, что он хотел! Он хотел, чтобы королевой стала Рейнира! Он объявил об этом перед всеми! Он заставил вас присягнуть ей! — Он передумал, — спокойно ответила Алисента. — Ложь! — выкрикнула Дейна. — Вы это придумали! Вы просто хотите посадить на трон своего сына, и вам плевать на волю короля! Вы... — Дейна. — Голос Эймонда прозвучал как удар хлыста. Она обернулась к нему, всё ещё кипя. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и его лицо было непроницаемо. Но в глазу горел холодный, предупреждающий огонь. — Ты тоже? — прошептала она. — Ты тоже с ними? — Я с семьёй, — ответил он ровно. — Всегда. — Твоя семья — я! — она ударила себя кулаком в грудь. — Твоя жена! Или это для тебя ничего не значит? Он оттолкнулся от колонны и шагнул к ней. — С каких пор, — произнёс он тихо, и от этого шёпота у неё кровь застыла в жилах, — ты так печёшься о своей сестре? Не ты ли ненавидела её всю жизнь? Не ты ли завидовала каждому её шагу? Не ты ли желала её мужа — Деймона, который смотрел на тебя как на пустое место? Дейна отшатнулась, словно от пощёчины. — Я... — начала она, но он не дал ей договорить. — Не ты ли, — продолжал он, наступая, и каждое слово било, как молот по наковальне, — как последняя шлюха, пыталась отобрать альфу у собственной сестры? Бегала за ним, умоляла, подсыпала зелье? А теперь ты защищаешь её права на корону? Её и её бастардов? В комнате повисла тишина. Сир Кристон Коль молчал, но его рука лежала на рукояти меча. Алисента смотрела на Дейну с холодным, оценивающим выражением — как на проблему, которую нужно решить. А Эймонд? Эймонд смотрел на неё так, словно она была незнакомкой. Словно не было ни этой ночи, ни этого утра, ни тепла его рук на её теле. Словно всё, что между ними произошло, исчезло без следа. — Ты... — её голос дрогнул, сломался. Слёзы всё ещё текли по щекам, но теперь к ним примешивалась горечь — обжигающая, едкая, как желчь. — Ты обещал защищать меня. — Я и защищаю, — ответил он, не отводя взгляда. — От тебя самой. От твоей глупости. Ты не понимаешь, что происходит. — Я понимаю достаточно, — прошептала она, чувствуя, как внутри что-то рушится. — Я понимаю, что ты выбрал их. Свою мать. Своего брата. Но не меня. Эймонд промолчал. И это молчание было страшнее любых слов. Алисента шагнула вперёд, заслоняя сына. — Довольно, — произнесла она. — Принцесса Дейна, вы расстроены. Это понятно. Ваш отец только что умер, и вы не в себе. Идите в свои покои. Когда придёт время, вас известят о похоронах. — Я не... — Сир Кристон, — перебила Алисента, не глядя на Дейну, — проводите принцессу. — Я сам, — отрезал Эймонд. Он схватил Дейну за локоть — грубее, чем когда-либо, — и потащил к двери. Она споткнулась, но он не дал ей упасть, продолжая тащить. За их спинами Кристон Коль и Алисента уже склонились над картой Семи Королевств, обсуждая расстановку войск. Война началась. Война, в которой Дейна была пешкой и даже не знала, на чьей стороне. Они дошли до своих покоев в полном молчании. Стражники у дверей вытянулись по стойке смирно, но Эймонд даже не взглянул на них. Он втолкнул Дейну внутрь, захлопнул дверь и запер её на засов. Затем повернулся к ней, и она увидела то, чего не ожидала увидеть. Он был в ярости. Не холодной, сдержанной ярости, которую она привыкла видеть раньше. А настоящей — кипящей, бурлящей под ледяной маской. Его ноздри раздувались, желваки ходили ходуном, а сапфировый глаз метал молнии. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас устроила? — проговорил он, и голос его был низким, опасным. — Перед моей матерью. Перед лордом-командующим. Ты обвинила их во лжи. Ты назвала их стервятниками. Ты готова была вцепиться им в глотки — за что? За Рейниру? За женщину, которую ты ненавидела с колыбели? — Дело не в Рейнире! — выкрикнула Дейна, вырываясь из его хватки. — Дело в правде! Отец никогда бы не изменил своего решения! Он сам сказал мне — ещё вчера! — что хочет видеть Рейниру королевой! — Он сказал тебе? — Эймонд горько рассмеялся. — Когда? Когда ты держала его за руку и давала ему ложную надежду, что его дочь наконец-то стала послушной женой? Что ты не спишь и видишь, как бы снова сбежать к Деймону? Пощечина. Словесная, но от этого не менее болезненная. Дейна задохнулась от гнева. — Ты ничего не знаешь о том, что я думаю! — она шагнула к нему, сжимая кулаки. — Ты видишь только то, что хочешь видеть! Ты смотришь на меня и видишь шлюху, которая домогалась твоего дяди! Ты не видишь меня! Ты никогда меня не видел! — Я видел достаточно, — отрезал он. — Достаточно для чего?! Для того, чтобы презирать меня? Для того, чтобы использовать в постели, а потом швырнуть в сторону, как надоевшую игрушку?! Для того, чтобы угрожать мне, как пленнице?! Эймонд резко шагнул вперёд. Дейна инстинктивно отступила и упёрлась спиной в стол. Он навис над ней, упираясь руками в столешницу по бокам от неё, запирая в ловушку. Его лицо было в нескольких дюймах от её лица. Его запах — перец, металл, ярость — обрушился на неё, как штормовая волна. — Слушай меня внимательно, — произнёс он тихо, и от этого шёпота у неё мурашки побежали по спине. — Я не знаю, что сказал отец перед смертью. Я не был там. Но я знаю свою мать. Она не стала бы лгать о таком. Возможно, отец действительно передумал. Возможно, нет. Это уже не важно. — Не важно?! — она не верила своим ушам. — Не важно, — повторил он. — Потому что выбор уже сделан. Эйгон будет коронован. И если ты думаешь, что сможешь помешать этому, ты глупее, чем я полагал. — Я не пытаюсь помешать! — она почти кричала. — Я пытаюсь понять! Ты правда веришь, что Эйгон будет хорошим королём? Ты правда веришь, что он справится? Ты, который всегда был умнее его, сильнее его, достойнее его! Ты, который столько лет мечтал о троне — я знаю, что мечтал! — и теперь просто отдашь корону брату-пьянице, который предпочёл бы провести вечер в борделе, чем в тронном зале?! Эймонд замер. На мгновение — всего на одно короткое мгновение — Дейна увидела в его глазу нечто. Тень. Отблеск того, что он так тщательно скрывал. Амбицию. Голод. Желание, которое он, возможно, испытывал всю свою жизнь. Но оно исчезло. Разбилось о стену его дисциплины. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, — произнёс он, но голос его дрогнул — едва заметно, но она услышала. — Не понимаю? — она горько усмехнулась. — Я, может, и эгоистичная, и взбалмошная, но я не слепая. Ты всегда был лучше Эйгона. Все это знают. Даже твоя мать, хоть и не признает. И если бы королём стал ты... — Замолчи, — перебил он, и на этот раз его голос был опасным. — Почему? Потому что правда колет глаза? — Потому что это измена! — рявкнул он, и Дейна вздрогнула. — Потому что каждое твоё слово — это топливо для костра, на котором нас обоих могут сжечь! Ты думаешь, моя мать простит мне, если услышит такие речи? Ты думаешь, никто из слуг не доложит Эйгону, что его младший брат якобы метит на трон? — Я никому не скажу, — прошептала она. — Я не... — Ты не умеешь держать язык за зубами! — он оттолкнулся от стола и отошёл, запуская пальцы в волосы. — Ты импульсивна, как дикая кошка. Ты действуешь, не думая. Ты только что перед моей матерью и лордом-командующим защищала права Рейниры на трон! Чего мне ожидать от тебя завтра? Что ты сбежишь на Драконий камень и передашь мои слова дяде? Дейна побледнела. — Я не... — Ты говорила, что ненавидишь меня, — он повернулся к ней, и его глаз горел. — Ты говорила это не раз. И я знаю, что ты всё ещё смотришь в сторону Деймона. Всё ещё мечтаешь о нём. А теперь, когда Рейнира может стать королевой, ты вдруг вспомнила, что она твоя сестра? Удобно. Очень удобно. — Это неправда! — она шагнула к нему, её голос дрожал от ярости и боли. — Я не хочу на Драконий камень! Я не хочу к Деймону! Я... я... Она осеклась. Слова застряли в горле. «Я хочу остаться с тобой» — вот что она хотела сказать. Но эти слова были слишком опасными. Слишком уязвимыми. Она не могла их произнести. Не после того, как он только что растоптал её перед своей матерью. Не после того, как он напомнил ей о её прошлых грехах с такой жестокостью. — Что? — он выгнул бровь. — Договаривай. — Ничего, — она отвернулась. — Ну конечно. — Он горько усмехнулся. — Когда у тебя заканчиваются аргументы, ты замолкаешь. Это так по-женски. — Это так по-твоему — обвинять меня во всех грехах, вместо того чтобы признать, что твоя мать совершает переворот! — Это не переворот! Это исполнение воли короля! — Ложь! Всё это ложь, и ты знаешь это! Эймонд схватил её за плечи и резко развернул к себе. Его хватка была железной, его лицо — всего в дюйме от её лица. — Если это и ложь, — проговорил он, и каждое слово падало, как удар меча, — то я её принимаю. Потому что на кону — жизнь моей матери. Жизнь моих братьев и сестры. Моя жизнь. И, кстати, твоя тоже. Ты часть этой семьи, нравится тебе это или нет. Ты — моя жена. Ты — Таргариен со стороны чёрных, но ты — моя. И если ты думаешь, что я позволю тебе разрушить всё из-за твоих истерик и твоей нелепой сентиментальности к отцу, который был к тебе добр ровно настолько, чтобы выдать замуж, как товар на рынке... — Не смей! — она вырвалась, и на этот раз он отпустил. — Не смей так говорить о нём! Он любил меня! — Он любил тебя, но не настолько, чтобы доверять тебе, — отрезал Эймонд. — И я начинаю понимать почему. Дейна замерла. Слёзы снова навернулись на глаза, но на этот раз она не дала им пролиться. Она смотрела на человека, который был её мужем, её альфой, её первым мужчиной — и не узнавала его. Или, наоборот, узнавала слишком хорошо. Холодный. Расчётливый. Верный своей семье — но не ей. Никогда — ей. — Ты чудовище, — прошептала она. — Возможно, — он даже не поморщился. — Но это чудовище держит твою жизнь в своих руках. И если ты сделаешь хоть один неверный шаг — если ты попытаешься связаться с Рейнирой, если ты попытаешься сбежать на Драконий камень, если ты хотя бы слово скажешь не тому человеку, — я лично привяжу тебя к драконьему седлу, и Моргулия будет лететь, пока не упадёт от изнеможения. Ты поняла? — Ты бы не посмел, — прошептала она, хотя в глубине души знала: посмел бы. Ещё как посмел бы. — Проверь, — сказал он просто. И вышел, хлопнув дверью так, что задрожали подсвечники на столе. Дейна осталась одна. Она стояла посреди спальни, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как мир рушится вокруг неё — камень за камнем, стена за стеной. Отец мёртв. Мачеха задумала захватить трон. Муж угрожает ей и не верит ни единому её слову. А сестра, которую она презирала всю жизнь, теперь может стать её единственной надеждой — и одновременно самой большой опасностью. Она медленно опустилась на пол. Горе, злость, обида жгли её изнутри — дикий, неразбавленный коктейль эмоций, с которым она не могла совладать. Её тело всё ещё помнило его прикосновения — сегодня утром, всего несколько часов назад, когда мир был другим. Когда он был другим. Когда он целовал её в нос и дразнил, и в его глазу было что-то, похожее на нежность. Она поверила. Всего на миг — но поверила, что между ними может быть что-то, кроме вражды. Глупая. Какая глупая. Он растоптал эту веру. Ударил в самые больные места — про Деймона, про зелье, про её поведение. Напомнил ей, кто она такая в его глазах. Шлюха. Изменница. Пешка. Но даже сейчас — даже сквозь горе и ярость — какая-то часть её помнила другое. То, как он смотрел на неё, когда она дала совет насчёт цепей. То, как он заботился о ней после течки — молча, не признаваясь, но заботился. То, как он целовал её в нос и говорил «спи, жена». То, как он смеялся сегодня утром — без зла, без холода. Кто он на самом деле? Человек, который только что угрожал ей, или человек, который обнимал её сегодня утром? Она не знала. И это было страшнее всего. В дверь тихо постучали. — Принцесса, — донёсся голос Мирры, — принц Эймонд прислал меня. Он велел помочь вам переодеться в траурное. Траурное. Чёрное. Цвет вдов, цвет скорби. Её отец мёртв, и она должна выглядеть соответственно, чтобы весь двор видел: дочь Визериса скорбит. — Войди, — глухо отозвалась Дейна. Мирра вошла, неся в руках платье из чёрного шёлка — простое, без украшений, с высоким горлом и длинными рукавами. Служанка помогла Дейне подняться с пола и переодеться, и всё это время принцесса не произнесла ни слова. Её мысли метались, как птицы в клетке. Она не знала, что делать. Не знала, кому верить. Не знала даже, можно ли верить себе самой. Но одно она знала точно. Где-то в глубине души, под пеплом горя и ярости, тлел крошечный уголёк — обида на то, что он ушёл. Что он не обнял её. Что он не сказал: «Я с тобой». Вместо этого он сказал: «Я лично тебя сожгу». Она посмотрела на их брачную постель — смятую, ещё хранящую тепло их тел, — и тихо сказала: — Я тебя ненавижу. Но голос её дрожал. И она сама не знала, кому адресованы эти слова — ему или себе самой.