То робостью, то ревностью томим

Под веками разливается красно-розовым, и Быков, поморщившись, открывает глаза. С секунду смотрит в потолок, пытаясь понять, куда делась знакомая трещина и почему какое-то гнилое пятно расползается в углу, и резко, как вспышкой, вспоминает, где он и почему.      Смешно, наверное, дёргает головой в сторону и натыкается взглядом на закрытые, обыкновенно такие томные глаза и расслабленные в полузевке губы.      Они пригласили его на ужин, и он, конечно, пришёл. Юрковский совсем недавно вернулся с очередного покорения Венеры, Дауге на месяц перестал рыться в земле, готовясь к первому после перерыва полёту, а он сам завершил изнуряющее-долгий рейс на базу искусственного спутника и был безумно рад узнать, что друзья тоже свободны, и тоже полны сил, и тоже хотят встретиться и посидеть вместо тесной кают-компании или душного номера отеля у кого-нибудь дома, тихо и уютно. Быков пока не разрешил все свои.. вопросы, поэтому решено было собраться на квартире планетологов.      Чью-то полноту сил он даже сейчас ощущал бедром, но старался об этом не думать, и продолжил вспоминать вчерашний вечер.      Юрковскому врачи прописали какую-то заумную диету с большим содержанием мяса, поэтому Быков, только заслышав о медицинских предписаниях, сразу засучил рукава и приготовил в хозяйской кастрюле плова, по словам Дауге, «на целую роту солдат». Тогда же он трагическим шёпотом добавил, что у Лёши, мол, может создаться неправильное впечатление, что его только для этого и зовут, и тут же послышался сдавленный вздох и наполненный шутливой угрозой шёпот Юрковского: «Молчи! Вдруг он догадается!». Быков, естественно, ни о чём не догадался, и почувствовал только, как щиплет щёки румянец от осознания, что он и здесь может быть им полезен.      У Дауге тоже существовали пространные медицинские предписания, но он их, похоже, злостно игнорировал, потому что Юрковский весь ужин пытался тайно подкладывать ему на тарелку овощи, и Дауге также тайно возвращал их ему обратно, и в итоге, пока они занимались этой игрой в поддавки, Варечка с непреходящим успехом тащила из порции Юрковского мясо.      Когда все доели и сыто откинулись на спинки дивана и стульев, Варечка вдруг завертелась, не зная, какую живую лежанку предпочесть: хозяина, всегда готового обогатить её рацион куском колбасы или сахарного печенья, костлявого, всего чёрного от загара сожителя-конкурента-за-хозяина-и-еду, или обширного пришельца с хохолком схожего цвета.      В конце концов она определилась и как-то втиснулась к нему на стул, сменила цвет на красно-розово-рыжий (хотя пришёл он в синей форме Капитана), и, кажется едва слышно замурчала, прикрыв глаза полупрозрачными веками.      Юрковский чувственно охнул и сказал благоговейным шёпотом:      — С первого раза. А Гришку неделю не принимала.      Быков обернулся к Дауге: тот прищуренными глазами смотрел на него и ящерицу, и он бы не взялся утверждать, кому этот взгляд предназначался больше.      Под боком завозилась вовсе не марсианская ящерица: твёрдое и горячее отодвинулось от его ноги, полные губы капризно скривились, и медленно открывшиеся глаза приняли привычное недовольное выражение.      С секунду они смотрели на него почти с вызовом, а потом будто что-то переключили внутри: веки благостно прижмурились, на лицо выплыла спокойная улыбка, и Юрковский боднул головой подушку, поворачиваясь, придвигаясь ближе.      Да, как-то так они и легли вчера. Его на два голоса убедили, что «все устали, нечего работой меряться, Алёша, это неприлично!», отказались отдавать диван на ночь «там теперь спит Варечка!», приказали не капризничать «что ты как маленький!» и уложили в общую хозяйскую постель. Принесли ещё одеяло и подушку «пока возился, Варечку разбудил, надеюсь, ты теперь доволен, изверг!» и улеглись: Юрковский по центру, Дауге с краю у входа, а Быков у стены «будешь как Атлант нам стенку подпирать, а то она не несущая, мало ли что.».       И благодаря такому расположению он теперь имел счастье наблюдать редкую, точно интересующую социобиологов космоса картину: просыпающийся Юрковский.      — Доброе утро.      Хриплый шёпот пробежался по затылку чередой мурашек, и Быков невольно поёжился. Между ног отозвалось тянущим, но он мужественно не реагировал.      — Доброе. — Буркнул, стараясь, чтобы все эти тянучки и мурашки не пробрались на язык.      — Давно не спишь? — Быков помотал головой. — Давно смотришь?      Быков почувствовал, как остро щиплет на щеках. Ещё быстрее мотнул головой, отведя взгляд, и оказался совершенно не готов к тёплому дыханию и короткому смешку:      — А можно не только смотреть, можно ещё что-то сделать.      Он поднял взгляд как раз тогда, когда глубокие глаза опять томно прикрылись веками, успел подумать, что также моргает Варечка, когда смотрит на особо крупный кусок колбасы, и вот к его губам уже прижимались в скромной ласке с привкусом утренней несвежести.      Глаза закрылись сами собой, и Быков постарался не пыхтеть так громко, когда полные губы приоткрылись и мягко обхватили нижнюю губу, осторожно посасывая.      Нет, вчера что-то чувствовалось в воздухе, за столом, во время долгих переглядок и непонятных телодвижений за поздним чаем с тремястами каплями коньяка, но то, что происходило сейчас, было больше, чем неосторожное движение ноги под столом или прищуренный взгляд уставших глаз.      Видимо, разочаровавшись отсутствием ответа, Юрковский с тихим причмокиванием отстранился, и Быков порывисто ухватил его за затылок, чуть не запутавшись рукой в простыне, и прижал обратно, суеверно боясь потерять, упустить. Юрковский со стоном подался ближе, тоже хватая его ладонью за загривок, уже совсем недвусмысленно вылизывая рот.      У Быкова голова шла кругом: он одновременно был здесь, ощущал тихие выдохи на коже, ласкал языком чужой юркий язык, и будто со стороны смотрел на отросшие, уже чуть седоватые волосы, разметавшиеся по плечам, стройную линию ноги под одеялом, сведённые к переносице тёмные брови.      Когда они оторвались друг от друга, шумно дыша, он, наверно, такими же ошалелыми, как у Юрковского, глазами, смотрел на него, а потом спросил на едином выдохе:       — И что.. теперь?      Юрковский сглотнул, и собирался что-то ответить, когда из-за спины раздалось хриплое:      — Прижми его покрепче, Алексей, что вы как школьники на дискотеке?      Юрковский резко обернулся, пока сердце Быкова пропускало удар. Уже проснувшийся Дауге лежал, приподнявшись на локте, и так знакомо щурил глаза, что у Быкова немного отлегло: старый-добрый Дауге, сейчас он расскажет неприличный анекдот про межпланетника и молоденькую студентку ВШК, Юрковский пихнёт его в бок, они вместе посмеются, и всё забудется.       Но Дауге всё продолжал смотреть, и Быков почувствовал, как капля пота течёт у него по позвоночнику. Дауге, не отрывая взгляда, придвинулся к Юрковскому и широко, по-хозяйски поцеловал его, почти грубо наседая.      Юрковский застонал на высокой ноте и дёрнул бёдрами, проезжаясь членом по бедру Быкова. Внутри что-то перевернулось, и он даже не знал, от чего: какая-то непонятная смесь ревности, возбуждения и нервного напряжения клокотала в груди, и ему оставалось только бессильно сжимать кулаки.      Дауге всё-таки прикрыл глаза, с силой сжал пряди Юрковского и рывком отстранил от себя.      — Ну так что, Лёша, — голос его звучал всё так же хрипло, но уже не от сна: былая расслабленности покинула уже решительно всех. Грудь его вздымалась и опускалась в такт дыханию Юрковского, который обессилено откинулся на подушку, дикими глазами шаря по потолку. — Последуешь совету друга?      Быков вылупился на него так, будто впервые в жизни видел. Гришка, похоже, перегрелся в песках жаркой Африки, или где они там работали, промелькнуло в голове.       Этот Дауге, Дауге, который только что целовал Юрковского так, что тот до сих пор в себя прийти не может, Дауге, который вчера ревновал его к чёртовой марсианской ящерице, Дауге, который в Гоби не давал никому пить из его именной фляжки, ведь она была «единственная и потому самая любимая!», этот Дауге предлагал ему сейчас.. А собственно, что?       — Что?.. — У него хватило сил только на этот полуосмысленный выдох, пока он смотрел, как Юрковский приподнимается на локтях и уже недовольно смотрит на Дауге.      — Ой, ну не надо так на меня смотреть! — Дауге закатил глаза, и, видимо, повторил его гримасу, иначе эти конвульсии Быков не мог объяснить. — Мне эта марсианская пиявка уже все мозги проела, — Юрковский обиженно фыркнул и отвернулся обратно к Быкову. — И какой Лёша хороший капитан, и какие у него неординарные способности к общей космогации, и какие у него руки, и какие плечи..      — Гриша! — Юрковский, кажется, был готов полезть в драку, а Быков только молча краснел, вертя в голове эти насмешливые слова как заевшую пластинку.      «Неординарные способности.. Руки..» да нет, это Гришка шутит!      — Володя! — Почти экстатично крикнул в ответ Дауге. — В общем, довёл он меня, и, кабы не я, так бы и мучилась наша пиявка до второго пришествия, но благо я, как верный товарищ и хороший друг, — Дауге ловко увернулся от метившего в рёбра кулака, и только охнул, когда удар пришёлся на бедро. — И тебя к нам пригласил, и сейчас как могу подсказываю, а ты мнёшься, как выпускница после танцев.       Быков почувствовал, как высыхает язык в открытом обалдевшем рту, и судорожно сглотнул, больше для того, чтобы хоть чем-то себя занять.       — Ну так что? Будем предпринимать какие-то действия, или пойдём завтракать в стиле «я никого не знаю, ты никого знаешь, это вообще Варечка в кого-то влюблена»?      Юрковский, которому, видимо, надоела вся эта болтовня, потянулся к Дауге, быстро цапнул его за ухо под латышское ругательство и перекатился обратно к Быкову, сбивая с обоих одеяло, нависая сверху на вытянутых руках.      — Гришка сам не знает, что болтает, — он говорил сбивчиво, как-то загнанно, и Быков провёл ладонями по его бокам больше чтобы успокоить, но когда в ответ на это Юрковский с тихим стоном выгнулся и прижался ближе, ни о каком успокоении не могло идти и речи. — Хотя про руки, м-м, боже, эти руки, — он подластился ближе, и Быков опять погладил, чувствуя, как отзывается в груди теплом такой ответ на ласку. — Про руки это чистая правда, и про плечи, и про способности.. А вот про капитанство забудь, больно жирно будет.      Быков даже выдохнул: со всеми этими комплиментами он почти не узнавал Юрковского, а  теперь можно было не так гореть щеками и не так задыхаться от чужих сладких, чарующих движений.       — Вишь, ещё выкобенивается. Жирно тебе будет, как же! — Уже окрепший голос Дауге раздаётся сбоку, и Быков с трудом выплывает из транса, поворачивает голову и видит, как Дауге приподнялся и почти сел, опершись на подушки. — А то, как ты его «краснолицым» звал? А «кирпичной рожей»? Забыл? Да за такие «комплименты» ты ему ещё тысячу восхвалений должен!       Юрковский стонет от очередного движения и тут же злобно зыркает на Дауге.      — Ты, Лёшка, лучше его наоборот к постели прижми, а то он меня сейчас придушит, и некому будет тебе полезные советы давать.       Быков почти вскакивает с коротким рыком, и не знает, чего ему хочется больше: поцеловать Юрковского, самолично придушить Дауге, или просто дёрнуться, чтобы кончилась эта долгая, сладкая пытка.      Дауге будто только этого и ждёт, встаёт на колени рывком, зажимает Юрковского между ними, заставляя всех застыть в неудобной раскоряченной позе, хватает Юрковского зубами за загривок, и тут же целует, смотря из-за смуглого плеча на Быкова, игриво дёргая бровями.      — Что же ты не расскажешь, Володька, как ты хотел, чтобы могучий рыжий капитан на тебя навалился и отымел так, чтоб аж искры из глаз? — Юрковский уже не стонет, скулит, и у Быкова звенит в ушах от этих неприличных слов, от заломленных мучительно тёмных бровей, от капелек пота на высоком лбу, от того, как всё это близко, жарко, мокро и слишком слишком слишком. — До сих пор ведь хочешь? — Обветренные губы скользят дальше к уху, и Юрковский неожиданно покорно мелко-мелко кивает. — Ну значит получишь. Лёшка, подвинься.      Быков и рад бы, да всё тело закаменело от напряжения, и Дауге после секундного замешательства отодвигается сам, берёт и поворачивает за плечи какого-то разом обмякшего Юрковского, прислоняет его к волосатой груди Быкова, а сам опускается ниже, целуя острые ключицы.      Быкову видна только его вихрастая, растрёпанная после сна макушка, но ему уже так всё равно, потому что на его плечо сразу падает красивая, чуть седая голова, и полные губы так призывно стонут, что он с жадностью вгрызается в смуглое плечо, и чувствует, как дрожат колени, когда плечо подаётся ближе. Наваливается, как его и просили — кто просил, когда просил, он уже и не помнит, остаётся только горячечное марево ощущений и чужие нагретые бёдра, и тонкие пальцы, конвульсивно зарывающиеся в волосы.       Дауге, уже своим отдельным маршрутом сползший ниже, высовывается из-за бедра Юрковского и насмешливо смотрит снизу вверх. Быков предчувствует, что его скоро хватит инфаркт.       — Вы б хоть трусы сняли, герои-межпланетники. — Он возвращается обратно, и что-то делает. Быков только слышит, как щёлкает о влажную кожу резинка белья и коротко вскрикивает Юрковский, и с этого момента он уже не слышит ничего, крепко толкается между ног Юрковского, даже через слой ткани ощущая, как там всё мягко и напряжённо одновременно. — Крем в тумбочке, если кто-то тут что-то ещё соображает.      Быков не соображал уже ничего, но Юрковский так жалобно выдохнул:      — Лёша.. пожалуйста..      Что ему пришлось на секунду стать кем-то, собрать мозги в кучу и потянуться к тумбочке. Среди обрывков бумажек, пустых блистеров от таблеток и всякой другой дряни — Быкову показалось, что он нащупал даже камень, но это уже точно был бред —  нашлась маленькая баночка, и он дрожащими пальцами сорвал крышку, кажется, прямо со спиралью закрутки.       Щедро зачерпнув пальцами крем, он тупо посмотрел на свою руку, мучительно пытаясь сообразить, что делать дальше, но тут Юрковский, которому, видимо, надоело ждать несообразительного товарища, схватил его за запястье и резким движением приставил скользкие пальцы к своему раскрытому заду.      Не успел Быков ничего сделать, как Юрковский вдруг застонал всем горлом и рванулся вперёд, и он едва успел придержать его за грудь чистой рукой.      Он навалился сильнее, грудью чувствуя, как ходят ходуном чужие плечи, приставил пальцы вплотную ко входу и скосил глаза вниз. Внизу Дауге, распластавшись во всю длину кровати, ритмично двигал головой туда-сюда, вбирая член в рот до конца и тут же позволяя ему выскальзывать обратно.      Юрковский дёрнулся ещё раз, но Быков, игнорируя то, как крепко, до боли сжались челюсти от этой картины, быстро просунул палец в тугое и горячее, и тут же сжал зубы ещё сильнее от жаркой тесноты внутри.      Под высокое поскуливание и хлюпающие звуки, перемежающиеся невнятным мычанием, он двинул рукой ещё, понимая, что у него темнеет в глазах от того, как доверчиво раскрывается навстречу Юрковский, скользя ногами по простыне.      Он отпускает грудь Юрковского, но тот и сам сильнее жмётся к нему, больше не пытаясь обрушиться на трудолюбивую голову Дауге, и хватает его за смуглое бедро, пальцами чувствуя, как напрягаются мышцы, заставляет застыть в таком положении и добавляет к первому пальцу второй.       Юрковский кладёт ладонь на макушку Дауге, пока Быков выцеловывает шею и плечи, жадно вдыхая запах пота и остатков дорогого одеколона, протяжно стонет и дёргается, когда Быков снова вынимает пальцы, вставляя внутрь уже с третьим.      — Подож-ждите, мучители.. — Тонкие пальцы впиваются в волосы Дауге, и он низко мычит на одной ноте, и это мычание отзывается во всём теле Юрковского, а затем и в теле Быкова, и того передёргивает от сюрреалистичности происходящего. — Дайте хоть, ах!..       Этот высокий звук такой сладкий, что Быков почти бездумно повторяет то же движение ещё раз, и Юрковский опять вскрикивает, пока Дауге с пошлым чмоканием выпускает его член изо рта, и Юрковский, кажется, едва слышно хнычет, и это заставляет Быкова уже совсем мёртвой хваткой вцепиться ему в бедро.       — Великие дела никогда не ждут, В-Володька. — Дауге задыхается, потому что Юрковский по-детски щиплет его за ухо, и будто нарочно передразнивает его заикание.      Быков мгновение смотрит в эти ошалевшие тёмные глаза, понимает, что во рту пересохло от частого дыхания, громко сглатывает и с усилием заставляет себя расцепить пальцы на бедре Юрковского, поднять руку и вместо этого схватить за волосы.      Дауге опускает голову с кривым смешком и возвращается к прерванному занятию, а Быков почти толкает голову Юрковского к своей голове и целует, уже не сдерживаясь, жадно, мокро. Юрковский дрожит всем телом, когда Быков прикусывает его за губу, разваренным металлом поливает язык кровь — или таков на вкус сердечный приступ, Быков не знает, но, похоже, скоро выяснит — и Быков вынимает пальцы, ловя губами судорожный вздох, и, скользкими пальцами отогнув резинку белья, на ощупь примерившись, толкается внутрь.      От обволакивающего упругого тепла хочется рычать, кричать, рвать что-то голыми руками. С ненамеренной жестокостью он дёргает Юрковского за пряди, тот вскрикивает, отстраняется и закатывает глаза на уже полный, до упора, толчок.      В этот момент Быков окончательно перестаёт что-либо соображать: он дёргает бёдрами как сумасшедший, вколачиваясь в Юрковского, гнёт его на Дауге, а тот, кажется, придерживает Юрковского спереди, чтобы он не упал совсем, опять вгрызается в плечо, краем сознания отмечая, что часть отметин уже налилась лиловым, и кусает поверх, загнанно думая, а что, если это укус Дауге, или этот, или этот?      Собственные стоны смешиваются со скулежом Юрковского, он тоже двигается навстречу и подмахивает в каком-то бешеном, сумасшедшем ритме. Быков хватает зубами ещё чистый участок шеи, чувствуя, как подступает неизбежное, полустонет-полумычит, наваливаясь сильнее, и кончает, ощущая ответную дрожь, каменное, болезненное напряжение, и как что-то остроконечно-яркое взрывается под кожей.      Под веками блуждают звёзды, но уже маленькие, меньше, чем Солнце в пяти тысячах парсек, и он с трудом открывает глаза.      Он так и лежит на Юрковском, и тот, видимо, тоже придя в себя, с мучительным стоном отползает в сторону. Раздаётся пошлый шлепок, и Быков снова чувствует, как щиплет щеки, хотя, кажется, за последний час он уже должен был сгореть дотла от всего происходящего, и не один раз. Простыня под ним мокрая насквозь, но ему уже настолько всё равно, что он падает на неё, почти с удовольствием чувствуя кожей желанную прохладу.      Юрковский жмурится и потягивается, охает, прижимает к себе и растирает колено, и Быков влюблено следит за ним из-под опущенных век — Юрковский разминает пострадавшие мышцы со всем тщанием, ничуть не стесняясь собственной наготы. Смуглый, с длинными волосами, он похож на бронзовую статую, ожившую ради исполнения их, простых смертных, желаний.      Сам он лежит, наверно, как куль с картошкой, и поэтому совершенно не удивляется, когда Юрковский, посмотрев на него, фыркает и шально ухмыляется. Он уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как с другой стороны кровати раздаётся насмешливое покашливание.      — Такие хорошие друзья, а главное — чуткие, да, ребята? Друг в беде не бросит, лишнего не спросит..      Дауге лежит, раскинувшись на свободной половине постели, бездумно облизывая сухие губы и смотря в потолок.      — Гриша.. — Выдыхает Юрковский почти растерянно и, забыв про больную ногу, на четвереньках переползает к нему. Быков намеренно отворачивается, но тут же понимает, что косится краем глаза. — Гриша, хороший мой, сейчас..      Юрковский обессилено ложится на него, и Дауге охает под приличным весом, но Юрковский не обращает внимания, целует долго и вдумчиво, посасывая по очереди верхнюю и нижнюю губу, доверчиво наклоняет голову и мягко приподнимает чужой затылок, другой рукой пробираясь куда-то в сплетение их тел.      Тут Быков отворачивается уже окончательно и не изменяет своего решения даже несмотря на тихий шёпот и ответные высокие стоны вперемешку с мычанием:      — Ну, умница же моя, вот так.. Да-да, знаю, сейчас-сейчас.. Хорошо тебе? Вот и хорошо, что хорошо, ну, давай, для меня..      Раздаётся последний высокий стон, и Быков краем глаза замечает, как резко содрогается худощавое загорелое тело.      Юрковский перекатывается обратно, давая простор жадным вдохам и откинувшейся голове Дауге.      Спустя пару минут молчания, в которые все просто дышат и смотрят в потолок и на стены, Быков решает заговорить первым на правах приглашённого и, всё-таки, гостя:      — И что.. теперь?      И с замершим сердцем понимает, что повторил слово в слово то, что сказал не больше часа назад. Дауге перестаёт дышать с надрывным присвистом и говорит задумчиво:      — Я бы поел.      Быкова разбирает нервный смех, и он с облегчением слышит, как прыскает Юрковский и начинает смеяться Дауге, и уже безо всякого стыда присоединяется к общему веселью, громко хохоча во всю глотку.      На сердце становится неожиданно легко, и разве не это самое главное?