Calamity

      — Чонгук! — одичалый крик прокатывается по поляне, заставляя прижать уши не только виновника, но и всех вокруг.       Мальчишка же словно специально не слушается, скалится сильнее на волка напротив, вот-вот кинется с клыками. Голову даже не нужно поворачивать, однако уже всё знает, всё понимает. Кто его зовёт и почему по всему позвоночнику прокатывается трепетная рябь, тоже знает, и волк его уже не рычать хочет, а обернуться и побежать на чужой зов.       — Чонгук, — это уже тише, злее, потому что не слушается. Не просто старших, а его.       Все ведь в стае знают – Чонгука присмирить может только он.       А он зол сейчас натурально, уже даже не притворяется, как это бывало ранее для вида. Сегодня он хотел отдохнуть после долгой охоты, до банального, просто поспать да заняться делами в доме. Оттого, когда к нему в дверь требовательно стучали с громким «хён, открой!», выпроводил гостя незваного, отправив учиться и не мешать отдыхать.       Тот второй, отправленный восвояси, решил добиться внимания по-другому. Как умел только Чон.       Найти повод сцепиться с юными альфами – пуще простого, особенно для такого, как Чонгук. Он знал, кого как зацепить побольнее, с кем спорить лучше, кого ударить можно, а от кого отлетит с переломом сам.       — Бедовый, — говорили о нём в стае.       — Неугомонный, — с усталым выдохом бормотал Тэхён.       Вот и сегодня всё как и всегда – по сценарию.       Чонгук зло фыркнул, стоило двери перед ним глухо закрыться, а волку внутри истошно и болезненно завыть. Убудет от хёна что ли, если бы он рядом побыл? Злость накрыла Чона по щелчку, стоило Сохёну что-то вновь вякнуть про «ненужную собачонку». Дальше помнится смутно: как обернулся, рычал и скалился, как вцепился в бочину Сохёна, и они покатились кубарем вниз.       Кажется, кто-то завопил рядом. Некоторые пытались разнять. Те, что поумнее, кричали: «Зовите Тэхёна!»       Не зря все знали, что над Чонгуком правит только Ким.       Даже мать и отец ему были не указ. Слышал Чонгук их всегда, прислушивался – реже.       Потому, если кто-то и жаловался на Чона, то только Тэхёну. Рычаг давления он имел весомый.       Мысли в мгновение становятся тяжелее, сопротивляться кажется даже бессмысленным. И хоть альфа внутри противится, Чонгук успокаивает себя сам. Это Тэхён, и его альфа ему подчиняется.       Ему можно.       Только ему.       Лапы подгибаются, а из пасти вырывается тихий скулёж, слегка постыдный, словно омежий. Но это же Тэхён.       Толпа зевак расходится.       Буря миновала. Все живы.       За Чонгука переживать не приходилось.       Тэхён его и пальцем не тронет, так, может, поворчит да поскалится.       Сохён принимает человеческий облик, и периферийно Чон улавливает его слова о глупости и ребячестве. И рывок жуткого оскала вырывается из Гука рефлекторно, за что давление на его сущность усиливается.       Сегодня Тэхён злее обычного.       Может быть, действительно сильно устал или хотел покоя.       Может, утомлён от постоянных несмышлёных выходок Чонгука.       Может, от его слов и чувств.       Устал.       Тэхён просто устал.       Давление пропадает так же скоро, как и появляется, и пока Чонгук теряет ценные секунды, не осознавая суть происходящего, фигура старшего исчезает из вида.       Сущность подкидывает в непонимании. Там, внутри, всё мечется, теряется, а сам волк нагоняет хёна, едва не сбивая его с ног.       Это уже не по плану.       Так не было никогда.       Обычно его усмиряли этим горячим давлением, от которого у Чонгука тянуло внутри. Затем его просили обернуться, одеться и потом долго и настойчиво объясняли юношескую глупость.       Чон соглашался со всем, принимал вину и все грехи мира на себя и душу, лишь бы потом Тэхён тяжело вздохнул, назвав его «неугомонным», а затем предложил пообедать или что-то сделать вместе. Порой звал на охоту, пройтись до реки или гор, помочь с чем-то, что угодно. Для Чонгука не имело значения что, главное – Тэхён в такие моменты забирал его себе.       Но сегодня Ким режет взглядом и обрубает голосом: «Иди домой, Чонгук». Волк глупо моргает, словно разучился понимать людей, пока горло сжимает тугим спазмом и сожалением.       Перегнул.       Попытка нагнать Кима успехом не заканчивается, тот не позволяет к себе даже прикоснуться, окатывая холодным: «Не сегодня. Достаточно. Уходи». И дверь чужого дома вновь перед ним захлопывается, оставляя Чона вариться в собственных страхах и неведении.

***

      Таким Тэхён не был уже давно.       Хотя, наверное, самому по себе Киму не было свойственно подобное резкое и грубоватое поведение. Он всегда отличался покладистым нравом, отзываясь на просьбы всех и каждого. Стая его любила, Чонгук от этого бесился. Тэхён был безотказным альфой, готовым рано утром отправиться по делам стаи в город, даже если ночью возвращался с обхода территории; нужно было подсобить с дровами одиноким и обездоленным – Ким уже здесь; приглядеть за младшей ребятнёй – конечно, Тэхён согласен, его ведь так любят дети; сломалось что, потерялось – Ким и починит, и найдёт, и своё отдаст, ему ведь не жалко.       Этакий добряк.       Может, поэтому Чонгук и увязался за ним ещё с детства? Как тут не увяжешься, если хён такой безотказный и с широкой душой, готовой уместить в себе всех и каждого.       Чон с хёном побывал действительно везде: тот и охотиться учил, и травы отличать, уроки даже помогал делать, от старших прикрывал, ссадины мазал. Одно только не объяснил, как при всём этом его не полюбить?       Кажется, Чонгуку исполнилось тогда шестнадцать, когда он окончательно всё понял. В то время они отправились в глубь леса на пару дней. Всё ведь было как обычно, те же тропы, что и всегда, то же солнце, и лес всё тот же. Только сущность внутри одичало рвалась к хёну. И выглядеть большой волк стал как-то иначе в его глазах. Чон тогда глупо разглядывал Кима все два дня, словно видел его впервые. Может, травы цвели какие дурманящие? Или выпил не тот бутылёк настойки он на днях? Спутал ту, что от хвори в теле, с той, что… сделала с ним это…       Дыхание спирало каждый раз, стоило старшему оказаться рядом. И смотреть на него до жути хотелось, и страшно было одновременно, а когда взглядом с чужим пересекался – отворачивался по-глупому, оттого что его ловили. А не смотреть было невозможно. Изнутри всё зудит и чешется, словно блохи одолели всё тело или же тело его в какой-то предсмертной агонии.       Два томительных дня их вылазки сменились неделей отсутствия юного альфы в стае. А это крайне бросалось в глаза, если учесть его постоянное присутствие рядом в последние лет шесть… Или сколько вообще Чонгук таскался за ним?       Поймать Чона стало нелёгкой задачей.       Однако это был Тэхён, вряд ли ему что-то не под силу.       — Ты избегаешь меня? — знакомый голос нарушил тишину места.       Хён нашёл его одиноко бродящим у озера. И присутствие старшего принесло две до ужаса контрастные вещи: спокойствие и тревогу. Разве так вообще возможно?       Чонгук теперь знал точно – возможно.       — Я тебя чем-то обидел? — тихая поступь шагов приближалась, пока юный альфа внутри изводился всё больше. — У тебя что-то случилось?       Хён не унимался, знал бы, что каждым вопросом сеял что-то трепетно-светлое в чужой душе.       — Чонгук? — крепкая ладонь коснулась плеча парня — от неё сущность внутри завыла.       — Всё в порядке, хён.       — Тогда поговори со мной, — Ким поравнялся с чужим плечом. — Давай, волчонок, расскажи, что у тебя на душе.       Если скажешь «ты», поверит?       — Проблемы с учёбой? Или опять с кем-то подрался?       Проблемы с тобой, хён.       Точнее в тебе.       Нет, во мне.       Путаешься.       Это нормально.       Так в ком проблема, Чонгук?       Точнее в чём?       В том, что вы оба альфы? В том, что никто в стае такого не одобрит? А если уехать в город? Или в том, что между вами разница десять лет?       Или…       В том, что он не примет такого. Тебя.       — Не упрямься, быстрее скажешь, быстрее разберёмся с этим.       Ты ведь и правда его избегал, Чонгук, а он взял и нашёл тебя. Пришёл и пытается разобраться в твоей душе.       Может?       — Ты любил когда-нибудь?       — Ох, — хён расплывается в улыбке, — ты влюбился? — и смотрит так снисходительно.       — Любил? — Чонгук свойственно упрямится.       Человек рядом тяжело вздыхает, а у Чона сердце сжимается и, кажется, лопнет, если прямо сейчас Тэхён поведает свою историю любви, которой верен всю жизнь. Ибо другой причины отсутствия пары рядом с Кимом у него нет.       — Уже признался? Тебя отвергли?       — Хён.       — Или только готовишь речь? Она занята?       — Тэхён.       — Чонгук.       И вот ты уже свойственно себе злишься и наконец смотришь ему в глаза.       — Я не влюблялся, — всё же отвечает Тэхён, — и не любил. Некогда было, знаешь.       Чонгук выдыхает. Дышит. Пытается.       Некогда – это ведь не «никогда». Одна буква, а такое огромное значение. Это значит «пока что», значит, однажды появится кто-то, для кого у Тэхёна найдётся время. И этот кто-то…       Мальчишка отводит взгляд первым, потому что смотреть в эти спокойные, выжидающие глаза становится невыносимо.       — Чонгук, — Тэхён делает шаг, в свойственное ранее близкое расстояние. Сейчас у этого иной контекст, — ты скажешь? Или мне самому догадаться?       Догадайся. Пожалуйста.       «Я не могу сказать, у меня язык не поворачивается, я боюсь».       — Я… — голос садится, превращаясь в хрип. — Я, кажется, полюбил.       Тэхён на заявление не свойственно молчит. Секунды тянутся непозволительно долго, что Чонгук начинает слышать сердце своё, оно колотится где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.       — В чём проблема? Она уже в отношениях?       — Я думаю, что мои чувства не примут.       — Если это твой человек, Чонгук. Даже если она в отношениях, но вам суждено быть вместе – вы будете. Я впервые вижу тебя таким потерянным, — лицо Кима смягчается, рука треплет чужие волосы, — неужели всё так серьёзно?       — Кажется, да, — это уже на выдохе, потому что от руки старшего в собственных волосах импульсы по телу разлетаются. И Чонгук жмурится. Крепко, почти до искр под веками, ибо если сейчас же не закрыть глаза, он не выдержит. Схватит за запястье, прижмётся щекой к чужой ладони и пропадёт.       Да он уже пропал.       — Мой волк выбрал пару, — выдыхает он в тишину. — Выбрал, хён. И вся жизнь моя будто теперь кружится вокруг этого человека… и я не могу это контролировать. И не хочу.       Тэхён не убирает руку, но замирает всем телом, кажется, понимает, к чему всё идёт, только сейчас.       — Выбрал? — попытка переспросить не помогает, мысли уже медленно сопоставляют факты.       — Да, — Чонгук поднимает глаза. Решается. Смотрит прямо, несмотря на то, что внутри весь дрожит. — И ты знаешь кого, хён. Ты не дурак, никогда им не был. Ты всё понимаешь, просто… — горло перехватывает, и голос становится тише, чем ему хотелось бы.       По тому, как спокойно реагирует старший альфа, как лицо его почти не меняется в эмоциях, а едва поджимаются губы, можно понять. Возможно, не был уверен или только догадывался.       — Чонгук, — голос чужой обретает едва слышимую усталость, — ты не понимаешь, что говоришь.       — Я прекрасно понимаю.       — Не понимаешь, — настаивает.       — Тэхён, — Чон тоже не промах, упирается в своё.       — Ты явно что-то напутал, волчонок.       — Не делай из меня дурака.       — У тебя впереди длинная жизнь, — начинает Ким, и Чонгуку совершенно не нравится эта песня, — и в ней ещё будет много омег.       — Ты не понял, хён.       — Нет, Чонгук, не понял как раз ты.       — Я выбрал тебя! — это уже громче и от бессилия.       — Это… — Тэхён прикрывает глаза, слова подбирает, — это неправильная связь.       — Это выбрал мой волк и моё сердце!       — Чонгук, это не история со счастливым концом.       — Почему?!       — Ты юн, тебе всего шестнадцать.       — Дело в возрасте? Я вырасту.       — Вырастешь и поумнеешь, и тогда всё поймёшь.       — Брехня! Я понял всё и сейчас!       — Альфа не может быть с альфой, Гук.       — Кто это сказал?       — Это ненормально.       — Да и я не претендую на звание нормального! — никак не унимается.       — Чонгук.       — Я нравлюсь тебе?       — Чонгук, — чужие глаза прикрываются вновь.       — Хоть немного, я ведь не уродец. До тебя, конечно, не дотягиваю, но всё же, хён.       — Прекрати это.       — У тебя ведь нет никого, — «почему» не спрашивает, боится услышать историю о той самой любви, которой объект обожания хранит верность, — значит, буду я.       — Так, — кажется, терпение Кима подходит к концу. — Завязывай с этим.       — Ты не говоришь «нет», — ловит, глупо и по-детски. По факту – цепляется хоть за что-то. — А значит, у меня есть все шансы добиться тебя.       — Чонгук, — это уже выходит с недовольным рыком.       Чон же, юный альфа, крайне собой доволен и горд.       — Так даже лучше, мой волк знал, кого выбрать. Значит, придётся приложить побольше усилий, чтобы ты был наверняка уверен во мне, — шаг назад, и он готовится заговаривать Тэхёну зубы и дальше, пока отступает и капитулирует. Главное, чтобы он не сказал «нет».       Он не говорит.       «Да» не говорит.       «Нет» тоже не говорит.       А глупому юношескому сердцу и этого достаточно.

***

      Упирался Тэхён долго, первый год вообще не воспринимал Чона ни в каком ином статусе, как младшего в стае, того, кого знает с начальной школы, ребёнка, за которым приглядывал и кому по-братски помогал. Юный альфа же не сдавался, словно в его природе заложено было идти тихим и уверенным напором на Ким Тэхёна. Чон ухаживал натурально, как за омегой, за которыми ухлёстывали его одногодки: ягоды собирал для хёна, зайцев ловил и относил не в отчий дом, а Киму; праздник какой или повод мелкий – Гук с подарком у дверей Тэхёна. В стае уже и коситься стали странно и говорить лишнего, хён защищал его, списывал на излишнюю благодарность младшего за помощь, какую – не уточнял.       Так, года через полтора Чонгук сломил одну из железобетонных стен Кима. Старший тогда заболел сильно, слёг с температурой и бредом, принёсшим ему лихорадку. Юный альфа в те дни впервые поселился в доме хёна на долгие две недели, ему хоть и пытались противиться, но сдались быстро. Сил сопротивляться не было.       А Чонгуку только этого и нужно было.       Он не отходил от Кима неделю, даже спал на полу рядом, не решался прилечь на чужую кровать, а отойти от старшего сердце не позволяло, и сущность внутри скулила в отчаянии. Хлопотал вокруг Тэ, микстурки подсовывал и бульоном отпаивал. Время тянулось, хёну лучше не становилось, а Чон от бессилия аж завыл одной ночью.       Однако Тэхён не был бы собой, если спустя долгую неделю в ночи не протянул руку вниз с кровати, задевая чужое тело. Младший вскочил мгновенно.       Стало хуже?       Пить? Еды?       Может, ещё один бутылёк от жара?       Что? Что не так?       Хён?       Череда бесконечных вопросов оборвалась хриплым: «Ляг рядом. Не спи на полу. Заболеешь».       В секунду остолбенел, не веря в сказанное. Но в душе вмиг стало до щенячьего приятно, Тэхён заботится о нём. О нём, сильном и здоровом альфе. Потому что он, Чонгук, его. И в груди уже неистово припекало: там удушающая нежность, от которой хотелось выть.       Так Чонгук оказался в чужой кровати впервые.       С того периода хён стал к нему внимательнее, всё ещё временами стараясь отнекиваться от чувств младшего и признаний. Порой доходило до ссор. Такие периоды Чон ненавидел сильнее всего. Гордость вставала поперёк горла, а обида обхватывала его в крепкие объятия. Сущность же скулила внутри побитым волком. Но несмотря на это, они молчали, проходили мимо, игнорировали друг друга, глупо и по-детски. Ким надеялся, вразумить ребёнка. Чону же казалось, мир рухнет, если ещё раз он пройдёт мимо и не получит хотя бы чужой взгляд на себе.       Так он ввязывался в драки и перепалки.       Ибо из них его доставал только Тэхён.       Другого Чонгук и не слушал.       Поначалу Ким его даже отчитывал: «Ты упрямый, неугомонный ребёнок, ищешь себе проблем на голову». В ответ было безапелляционное: «Ты такой красивый, хён. У меня сейчас сердце разорвётся. Я только рядом с тобой дышу, Тэхён».