Calamity

      Чону шёл девятнадцатый год, когда он добился своего окончательно. Или хотя бы отчасти. Тэхён дал слабину в свой гон, перед которым молодого альфу едва не трясло.       — Куда ты собираешь вещи? — говорить ты стал наглее и смелее. Особенно сейчас, когда ситуация стала патовой. — Ты никуда не поедешь!       Тебя, юного и импульсивного, ожидаемо игнорируют.       Тогда в ход идут руки – вырываешь чужой рюкзак, не позволяя складывать в него вещи.       — Верни, — Ким даже не смотрит, требовательно протягивает руку, дабы в неё вложили забранное.       А ты не то что вернуть что-то в состоянии, контролировать себя уже не можешь. Ибо концентрация феромона Кима перед гоном накрывает. В голову даже лезут глупые мысли об ощущениях омег в подобные периоды своих альф. Тебе от них стыдно и как-то хорошо внутри. И зверь внутри на удивление спокоен и покорен в отношении чужого альфы, нет злости и агрессии лишней, как бывает с другими.       В круговороте размышлений ты даже не замечаешь, как рюкзак Тэхён вырывает обратно, и всё принимается по новой:       — Куда ты едешь? — выходит даже чуть спокойнее, чем ранее.       — В город, по делам.       — Каким к чёрту делам! — Однако спокойствие длится недолго. — У тебя вот-вот и гон начнётся!       — Это, — о нет... — Тебя, — Чона уже трясёт, — Не касается.       Юного альфу аж передёргивает, недавно на уроках по биологии говорили, что тело так сбрасывает ненужный и накопленный стресс.       Однако легче от этого не становится.       — Меня касается всё, что касается тебя! — Рюкзак ты вырываешь вновь, швыряя его подальше. Реакция выходит мгновенная. Тэхён наконец оборачивается на тебя, глаза наливаются красным, а давление на тело юнца усиливается.       Неугомонный.       Ты же неугомонный, Чонгук.       Как ощущается давление альфы Кима, ты уже выучил не понаслышке, однако сегодня всё иначе, сила старшего дикая, на грани первобытных инстинктов, а ты злишь его больше. Хотя и наслаждаешься в тайне происходящим.       А он, глупый ты мальчишка, тебя бережёт.       Как падает на колени, не замечает, и как дышать становится почти невозможно. Перед глазами лишь образ хёна, злой и давящий, напирающий всей своей сущностью. Дальше секунды тянутся долго, а потом щелчок, и ты в его руках. Над ухом что-то щебечут, ладони чужие гладят по голове и предплечью, и к телу своему Чона прижимают.       Там что-то про извинения и сожаления, про то, какой ты, Чонгук, бедовый и в то же время храбрый. Как тобой дорожат и беспокоятся.       Там ты впервые узнаешь о том, что дорог в ответ.       Безусловно, ты знал это и без подобных признаний, был уверен, храбрый и глупый ты альфа, но ушами приятнее. Секунды тянутся в минуты. И вот уже ощущаешь, как ваша склеенная фигура из двух тел покачивается взад-вперед, в попытке тебя успокоить и вернуть, на макушке волос каштановых чужое дыхание и редкие поцелуи.       Тепло.       В душе тепло.       И так спокойно.       Жаль, ты не помнишь, как оказался в этих желанных объятиях.       Я напомню. Пока на тебя давил альфа в своём разгаре предгона, ты даже не противился, принимал всю чужую злость и агрессию, выстоял стойко, а потом пара шагов Тэхёна, его рык в ушах и усиленное давление на тебя. И вот ты упал чуть ли не замертво. Вот тогда чужие глаза вернулись к нормальному состоянию, расширяясь в испуге и неверии – такое ведь с тобой впервые. Затем жалкие попытки вернуть тебя в состояние бодрствования, по-простому – к жизни. А ты не отзывался и не реагировал, потому тебя и объяли со всех сторон, укрывая собой в страхе потерять неугомонного юного альфу.       Тэхён тогда никуда не уехал.       А Чонгук, напротив, остался у него.       Что было дальше – только для них двоих.       Ким злился, рычал, прогонял. Чон, свойственно себе, упирался, бросал громкое: «Никого не трогай, только не трогай! Возьми меня, но не кого-то чужого, Тэхён». В ответ ожидаемо рычали, никто тебя, ребёнка, брать не собирался. Чонгук обижался на это, бросая громкое о своём совершеннолетии и согласии. Ким лишь немощно закатывал глаза. А потом в ночи альфа младший, отселённый жить на диван, пробрался в чужую постель. Со спины прижался всем телом и губами начал оставлять невесомые поцелуи-бабочки по всей задней стороне шеи хёна. Старший просил уйти, рычал даже что-то, пока хватка рук младшего становилась крепче на торсе, впервые касаясь чужого тела так, как дозволено. Чонгук же дурел всё сильнее, находясь под воздействием сущности хёна и того, что его наконец не отталкивали. Как оказался верхом на чужих бёдрах, помнится слабо, зато как просил об одном единственном поцелуе – отпечаталось навсегда.       Хватка рук Кима на бёдрах младшего усилилась, заставляя старшего жмуриться до белых пятен под глазами, пока по его колом стоящему члену елозили неумело, сквозь четыре слоя одежды, предпринимая первые неуверенные попытки удовлетворить чужие потребности. А потом на губах старшего ощутилось дыхание, и нос Чона тёрся о скулу. Волчонок его ластился, шепча о любви первой и единственной, о готовности на всё и ответственности, а затем на грани слышимости о поцелуе.       Можно ли было устоять – возможно.       Устоял ли Тэхён – нет.       Их первый поцелуй сопровождался неверием старшего и слезами счастья Чонгука, он и сейчас помнит цепкую хватку в своих волосах, как его притянули жадно, а внизу толчки стали имитироваться сильнее. Первый свой поцелуй он хранил для Тэхёна, ему его и отдал, тот брал всё своё жадно, настойчиво, толкаясь языком в чужой рот. Потом пальцы Кима требовательно оказались под футболкой Чона, очерчивая контуры поджарых мышц, попутно сползая губами на линию челюсти и шею. Той ночью юный альфа был готов отдать хёну всё, Ким не забрал.       Не посмел.       Тогда.       Однако только Чонгук знал, что Ким Тэхён, ходя в своих футболках весь следующий месяц, носил под ними чужие метки на себе. И от знания этого каждый раз сводило внутри лёгким возбуждением.

***

      Так длилось ещё года полтора, они прошли многое: несколько гонов и Чона, и Кима, и первую ревность старшего, и бесконечные разговоры о том, что где-то впереди Чонгука ждёт судьба всей его жизни, и что он может жалеть обо всём сейчас происходящем. Младший в такие моменты любил над Кимом подшучивать.       — Одна из твоих будущих пар может быть прямо вон там, — Тэ указал на толпу милых девочек-омег, что шушукались о чём-то своём после школьных занятий.       — Хён, — заискивающе начинал Чон, с тоном таким, будто собирался поведать главную тайну мира. — Я… кажется, я чувствую.       Ким не признавался, что во всех словах его подобных, в разговорах о грядущем не совместно, а порознь, о паре Чонгука были все его страхи. Так он себя готовил, стелил соломку на будущее. И каждый раз не спасало. Сердце предательски тонуло в пятках, и дышать становилось невмоготу.       — Что? — хён спрашивал на автомате. По правде же не желая слышать ничего.       — Кажется, я что-то чувствую внутри. Сущность как-то реагирует странно.       Так себе и представлял Ким их конец.       — Что именно?       — Свою пару, — шёпотом продолжал младший.       Несколько секунд молчания обрывались поворотом Чона в сторону Кима и одним широким шагом, за который он оказывался впритык к хёну.       — Вот же она, моя пара, — палец младшего упирался прямо в грудь старшего, пока улыбка до ушей не сходила с Чона.       Ким выдыхал недовольно, внутри утопая в чужих признаниях чувств и нежности. Бурчал только что-то о ранней смерти с такими заявлениями.

***

      Жизнь наконец запестрила красками во всей красе в глазах Чона. Его признавали, пусть не публично, но с его чувствами, словами и желаниями наконец считались, проявляя подобное в ответ. Совместная охота, походы, прогулки, вылазки в город. Тэхён был повсюду в жизни младшего. И недавно они даже пережили их первый секс. Чонгук провоцировал хёна давно, превращая каждый гон старшего в несколько дней ада, однако брать его в гон Ким наотрез отказался. Оттого в их последнюю поездку в город Чонгук продумал всё сам: и дел побольше запланировал срочных и неотложных, и аргументы про лишнюю езду в лес и обратно, и гостиницу на окраине города он заприметил тоже давно.       И глубоко вечером, разморённый усталостью и непривычной едой, перегруженный эмоционально переизбытком людей вокруг, он жался к Киму со спины. И разум готовился уже к очередным заборам меж ними и отказам старшего, пока Гук собирал дюжину и один аргумент в ответ.       Спать в обнимку и вместе уже привычно. Непривычно и страшно, когда руки Чонгука начинают ласкать его и губы туманят рассудок, беря свой ход с плеча. И Тэхён, хоть и обладает невероятной самодисциплиной и умением идти наперекор своим желаниям, сегодня отчего-то тоже даёт слабину, стоит ладони младшего скользнуть вниз по подтянутому животу к кромке белья, готовясь встретить сопротивление.       Однако в ответ поза ваша резко меняется, ты, молодой и неопытный, но наделённый храбростью, оказываешься под своим альфой, а тот, взрослый и мудрый, глаза прикрывает, хватая воздух. Готовится, к чему – пока не ясно, однако чужие ноги чуть раздвигаются, позволяя расположиться меж них.       И это уже отправная для невозврата, таких положений для вас Тэхён ранее не допускал.       — Чонгук, — шёпотом врезается в пространство, и голос его вымученный собственными ограничениями и предрассудками, пока губы в разрез требовательно-настойчивые. И вновь: — Чонгук, — трепетно, с внутренней мольбой остановить это безумие.       — Тэхён, — ты не содействуешь, идёшь на поводу ладони, что пересчитывает рёбра, выгибаясь навстречу. А чужое колено вдруг упирается в твою промежность, вызывая первый стон. И снова: — Тэхён.       Тебя ведёт от его имени с собственных губ.       А старший просит: «Назови ещё», ты подчиняешься молниеносно:       — Тэхён.       Губы чужие уже на шее и подбородке, затем на груди, там и отметины яркие, Ким, свойственно вам обоим, помечает своё. А ты этим кичиться любишь, при иной возможности показать свою принадлежность этому человеку.       — Тэхён.       Ладонь старшего поверх твоего члена лишает возможности думать, а Ким, что оказывается в непозволительной близости к белью, заставляет забыть о возможности дышать.       — Тэхён.       — Останови меня, — он просит, и если прислушаться лучше – он молит тебя.       Это ведь конец.       Это начало.       — Чонгук, — с тебя стягивают бельё, — останови меня, волчонок.       — Никогда, — выходит на стоне, ибо хён припадает губами к головке. Позволяя ощутить подобное впервые. Он ведь той ночью наивно надеялся ограничиться этим. Не ожидал, что ты, разморённый его ласками рта и рук, потянешься под подушку, а там заготовленный давно комплект, от которого хён вначале теряется, пока ты добиваешь: «Я пробовал и готовился, Тэхён. Пожалуйста».       Он там, внутри, в ту ночь проиграл сам себе. А тебе, юный бедовый волчок, Ким сопротивлялся давно, и все слова его громкие и отказы эмоций и чувств, попытки объяснить порочность подобной связи, дабы тебя образумить, эффекта, увы, не возымели. И вот, спустя долгие четыре года от твоего признания, Ким Тэхён пал. По факту на тебя, метафорически – тебе под ноги.       Воспоминания перед глазами живые и убивающие, как и признания-заверения старшего, что впитывались с его поцелуями и жаркими толчками, разбавляемые тихим скулежом Чона от боли, а после – стонами от наслаждения.       А далее ты обезумел окончательно, ибо Тэхён метку свою оставил, пусть временную, но он себе присвоил и наконец забрал.       Той ночью ты отдал последнее, что тоже хранил для хёна, он забрал всё: поцелуй, оргазм, влюблённость и секс. Всё досталось Киму.

***

      А сейчас, зная всё, что произошло в будущем, ты жалеешь, Чонгук?       Чонгук?       Не скули побитой собакой.       Знаю, что не жалеешь.       Это сейчас, оборачиваясь назад, ты наконец понимаешь, что пошло всё под откос после вашего первого раза. И пока ты пребывал в розовых очках, они готовились разбиться прямо вовнутрь.

***

      Напряжение меж ними не сходит долгую и утомительную неделю. Пару дней Чон позволяет хёну действительно и полноценно отдохнуть, восстановиться силами морально и физически. Ещё два дня уходят на то, что младший тушуется, признавая свою вину перед Тэхёном. Жалеет о том, что перегнул, не позаботился о своём старшем заранее, не оставил в покое, не пошёл на разговор, а, свойственно Чону, опять вышел из себя, провоцируя Кима. Оставшаяся часть недели бьёт Чонгука осознанием – его избегают. И от этого Гук закипает ещё больше.       Казалось, они прошли этап этой нервотрепательной молчанки, и отрицание чувств младшего, и разговоры о порочной связи двух альф, и монологи Кима об отъезде Чонгука в город, ибо учиться важно. Младший упрямо стоял против всего: после обид сам приходил, порой дожидался, пока хён найдёт его; и чувства свои доказывал как мог – словами, поступками, тихой заботой; от учёбы вне стаи не отнекивался даже, сам понимал всё, и Тэхёна упрашивал поехать с ним, ведь там, в городе, мнение стаи важным уже не будет.       Он и правда верил, что они переступили через это всё.       Так какого чёрта, Ким, мать его, Тэхён избегает его, какая муха укусила того вновь, он ведь не мог так поступить с Чоном после всего, что между ними было.       Не мог.       Смог хуже.       От воспоминаний о том дне болезненно давит в груди, картинки прошлого перед глазами, словно случились не несколько лет назад, а только что. Всё также заставляют задыхаться, а сущность внутри – завыть.

***

      Чонгук нашёл Тэхёна небывало бледным и потерянным прямо у его дома, в который хён шёл, не замечая его.       — Тэ, — голос – предатель, сдаётся на двух буквах. Однако на имя своё старший не оборачивается, оттого его повторяют громче и чётче: — Тэхён!       Игнорировать младшего – задача не из лёгких, уж кому как не Киму это знать, потому приходится остановиться прямо перед дверью, за которой он прятался уже больше недели.       — Иди домой, Чонгук, — и даже не оборачивается, не смотрит.       — Что случилось? — младший нагоняет его быстро, дабы не позволить лишним ушам услышать их личное. — Ты обиделся из-за той моей выходки? Если да, пожалуйста, прости.       — Нет.       — Нет? Не простишь или нет, не обиделся? — это так в его духе.       — Не обиделся, иди домой, не стой тут.       Это был первый звоночек, от которого сущность уже нервно воспряла внутри.       Куда ему идти-то?       Если его человек прямо тут.       — Что случилось? — это уже тише, только для них. — Пусти меня. Давай поговорим, — и ладонью своей тянется к чужой двери. Коснуться её только не получается, руку младшего перехватывают.       — Нет, Чонгук. Не сегодня. Достаточно. Уходи.       Фраза отдаёт началом всего этого бедствия.       — А когда? — он уже еле сдерживается. Готовый, если потребуется, выяснять отношения тут.       В ответ ожидаемо молчат.       — Тэхён, — имя его каждый раз вызывает трепет на коже. Голова склоняется, признавая своё поражение перед этим человеком, только бы он сказал, что не так, только бы забрал себе обратно. Чонгук ведь готов извиниться за что угодно, может, он и правда был не прав где-то или когда-то, а может, всегда и везде. Только пусть Тэхён уже скажет хоть что-то, а не делает вид, будто ничего… — Пожалуйста, хён.       — Иди домой, — злость вспыхивает внутри мгновенно, и Чон, утянутый собственной эмоцией, не замечает движение двери. — Пожалуйста.       — Тэхён! — звонкий женский голос разрезает напряжённую атмосферу, вместе с ним и тебя, и сердце твоё. — Уже пришёл? — и руки тонкие оплетают тело, к которому жаться ночами привык ты.       А сам ты ошарашенно смотришь на эти ладони чужие и в глаза родные и верить отказываешься. Ждёшь, пока Ким скажет хоть слово, хоть что-то о какой-нибудь дальней родственнице, приехавшей погостить, сестре, племяннице. Боги! Что угодно!       Ты ведь поверишь всему.       Но только не этому.       Однако слов чужих голосом родным не слышишь, зато видишь, как из-за спины Кима появляется копна густых и тёмных волос с лицом женским и улыбающимся.       И умираешь внутри, молишься вселенной, миру, ему и всем богам, про которых слышал и читал, чтобы это остановилось. Чтобы сон этот страшный закончился и ты наконец проснулся, прижался к его спине плотнее и задышал нормально.       — Привет, ты Чонгук? — кажется, тебя спрашивают.       Ким словно оживает на доли секунд, медленно убирая чужие руки с себя. А у тебя не то чтобы силы ответить были, воли на вздох не хватает.       — Я Сонна, — она, молодая и красивая, утончённая девушка, выходит из-за его спины, протягивая руку. — Приехала недавно, ещё никого не знаю тут, — продолжая свою речь.       А тебе всё равно, кто она и откуда, пусть свалит из дома его и держится подальше от вас.       По иронии судьбы этого не случается, и Сонна предлагает зайти к ним на чай.       Хочется зло усмехнуться и заплакать.       А она вообще понимает, кто перед ней? И что тот человек, которого она зовёт к ним на чай, знает, что и где лежит в этом доме наверняка получше её.       — Кто это? — тебя хватает ровно на два слова.       Ты дышишь, позволяя крупицам надежды проникнуть в себя, однако на бледном и родном лице заканчиваются краски жизни, пока голос любимый добивает:       — Это Сонна, — это тебя не интересует, — Она племянница старейшины Юн, — на секунды ты оживаешь в надежде на то, что незваная барышня заселилась почему-то гостить к Тэхёну. Позже оспоришь и нарычишь, главное, чтобы меж ними не было ничего такого. Жаль, надеждам сбыться не суждено: — Она…       — Я невеста Тэхёна.

***

      Руки трясутся даже сейчас, от злости и бессилия, предательства и боли, и это спустя долгие четыре года, в которые пробовал жить без него.       Вышло ли?       Хреново, но да.       Благо живой.       И боль внутри от того дня такая же едкая.       Четыре слова разрушили всё, о чём он мечтал.       А мечтал он о многом.       О совместном доме или квартире и жизни вдвоём, о будущем их.       Глаза вновь прикрываются. И пока Чон напоминает себе дышать, под закрытыми веками продолжается круговорот событий.       Помнится уже не так ярко, там сумбур полный: твои крики, кулаки, визги этой бесящей девушки, слова громкие о предательстве и ненависти. Тебя оттащили, кажется, ты плакал, как и сейчас. Калейдоскоп крутится дальше: собственная комната, ты переворачиваешь кровать, комод, пугаешь мать, кричишь от боли и бессилия, отец пытается тебя схватить и угомонить. Не выходит, из разбросанных вещей выуживаешь сумку, бросая в неё всё, что попадается под руку. Дальше, в ночи, покидаешь отчий дом, сбегая в лес.       В надежде сбежать от боли и гнусного предательства.       Жаль, не помогло.