Calamity

      Оказаться вот так рядом с Тэхёном, который смотрит пристально и жадно, замечать, как пальцы на руке хёна нервно сжимаются, словно тот хочет прикоснуться, кажется немыслимым. Будто Чон спит, но сущность внутри изводится вся, просится податься вперёд, чтобы его, как и раньше, обняли, крепко прижимая к себе, пригладили и приласкали.       Каким чудом Чонгук ещё остаётся на месте – удивительно. Может, это гордость, обида за прошлое или страх, что и в этот раз его оттолкнут, откажутся.       — Ты так повзрослел, — чужая ладонь всё же касается каштановых волос. — Пропали детские щёчки и… взгляд изменился.       В секунду ему хочется стушеваться, как это взгляд изменился?       Он же, дурак любящий с самого детства, смотрит на него всё также, как и тогда.       — Откуда это, — подбородком Чон кивает в сторону разорванного бока, скрытого тонким слоем одеяла.       Ким в ответ тяжело вздыхает, мелко пожимая плечами:       — Неудачно скатился кубарем.       На это заявление эмоции из парня всё же прорываются, глаза невольно закатываются, а лицо искажается гримасой неверия.       — Я видел следы от чужих когтей и зубов.       Они стоят друг друга, привычки всё те же, одни на двоих: не хочешь отвечать – меняешь тему.       — Давно ты тут? — переводит разговор Тэ.       — Неделю, — фырчит в ответ.       — Спасибо, — выходит шёпотом.       — За что?       — Ты приехал.       — Я приехал, потому что ты собрался умереть, а я тебе этого не позволю!       Кто вообще разрешил ему умирать?       — Значит, мне пришлось оказаться при смерти, чтобы ты навестил хотя бы своих родителей?       Это что? Упрёк?       От Тэхёна?       От того, кто…       — Они приезжали ко мне в город, — Чонгук рычит в ответ, избегая чужого взгляда.       Благо меж ними расстояние менее полуметра и они лежат, иначе Чон уже бы заходил кругами от переизбытка эмоций.       Радость от того, что хён пришёл в сознание, говорит связно и понимает происходящее, мешается со злостью от слов, которые тот несёт.       — Знаю, они рассказывали о твоих успехах в учёбе.       Ах, он ещё и интересовался им.       А его жена была рядом, когда Ким спрашивал о нём?       — Где твоя… — сказать даже трудно, и слово непроизнесенное сразу оседает неприятным осадком, — жена?       И вновь молишься: вселенной, богам, миру, ему – только бы её не было, только бы не было. Чон ведь всё простит, всё поймёт, пусть ему объяснят только. И чтобы жены не было. И детей.       — Какая жена?       Ким явно в ударе, раз издевается над Чоном, тот на подобное хмурится, молчит. Ждёт ответа и получает:       — У меня нет жены.       Глаза впиваются в лицо напротив.       Слова находятся не сразу.       — Нет? — выходит как-то облегчённо-неверяще.       — Нет, Сонна… — Ким чуть закашливается, прочищая горло, — ушла ещё в первый год.       Ушла?       Сама?       Нужно больше информации, хотя Чон и эту готов проглотить и остаться довольным.       Ведь если жены нет…       — Она хотела семью и детей. Я не мог дать ей этого. Сожительствовать её не устроило.       — Но это не помешало тебе отказаться от меня тогда, — слова вырываются из глубины души волчонка, преданного гнусным образом.       — Чонгук, — тон становится строже, а от имени одного пробирает всё тело.       — Я не прав? — тут уже откровенно провоцируешь, желая увидеть эмоции.       — Нет.       — Нет? Кажется, я помню, как та женщина представилась твоей невестой, а ты стоял рядом и только гнал от себя! — тело дёргается с кровати, ты приподнимаешься, готовый встать, когда чужая рука хватает тебя.       — Не уходи, я не в силах бежать за тобой сейчас.       Ты подчиняешься, с глубоким вдохом и выдохом, потому что он просит. А ты весь для него. И это порой жутко бесит.       — Ты не дал мне объяснить всё тогда, просто сбежал, — начинает он.       И тебя подбрасывает внутри:       — А ты пытался объяснить мне? Чёрта с два! Ты выставил меня ненужным балластом, просил убраться с глаз, пока та женщина заграбастала тебя! Себе!       — Чонгук, — Тэхён пытается образумить, остудить, не выходит, это сидело в тебе все четыре года.       — Я не прав? — наконец оборачиваешься. — Скажи, я не прав? Может быть, я плохо помню, и ты говорил со мной? Предупредил о чём-то? Поговорил заранее? Хоть что-то! Ты сделал хоть что-то? — крик сходит вконец на шёпот.       — Чонгук, послушай.       — Разве… — ну вот, уже и носом шмыгаешь, и всё перед глазами начинает размываться, — разве я заслужил этого? Разве я заслужил быть брошенным тобой?       Как Ким находит в себе силы подняться, одному Богу известно, но его хватает на одно слитное движение, руками ловит тебя окончательно, прижимая к себе и утягивая обратно на кровать. Чужое шипение режет ухо, пока руки Тэхёна жмут тебя ближе к себе. Дальше бесконечный шёпот, там одно единственное: «Прости».       — Прости, прости, Чонгук, — руки гладят твои волосы. — Ты ничего этого не заслужил, прости. Прости, волчонок.       Слёзы собственные касаются чужой шеи, а ты жмёшься сильнее в ответ. Пока сущность в груди воет от боли, продолжая слушать бесконечные извинения. Так тянутся минуты, кажется, и часы, но когда всхлипы Чонгука прекращаются, голос родной начинает своё повествование:       — Ты ведь знаешь, что у меня нет семьи, и в стаю я попал случайно, старейшина Юн нашёл меня волчонком и воспитал тут, дал еду и крышу.       Конечно, он знает, оттого всегда тащил хёна на все праздники в отчий дом, чтобы тот был не один в такие моменты.       — Он ничего никогда не просил за это, воспитал меня честным и порядочным человеком, но всегда говорил, что придёт время, и он заберёт этот долг за мою жизнь. Так случилось, что его требованием стала Сонна.       Ты вновь звучно шмыгаешь носом.       Это несправедливо.       Это чертовски несправедливо, что человек может жить свою жизнь, а потом одно чужое слово развернёт её с ног на голову, и существуй теперь дальше в таком состоянии, как хочешь.       — Ты мог поговорить с ней. Объяснить, что не хочешь быть с ней, — голову поднимаешь, позволяя заглянуть в свои слезливые глаза. — Ты ведь не хотел? — и спрашиваешь так серьёзно.       В ответ хмурятся недовольно: «Не хотел, волчонок».       От каждого его «волчонок» и «Чонгук», тоном искренним и открытым, что-то внутри парня оттаивает окончательно. Кажется, ещё чуть-чуть, и чувства эти затопят его вновь.       — Я пытался, но она была наивна и амбициозна. Верила, что сможет покорить любого, а семья и дети – дело наживное.       — Ты мог бы сказать мне. Мол, такая ситуация, но мы что-то придумаем и выберемся вместе, — ты не сдаёшься, то ли не хочешь слушать его оправданий, хотя это неправда, то ли ищешь бессмысленные лазейки в давно прожитом прошлом.       Зачем только?       Его ведь уже не исправить.       — Мог, — Тэ соглашается легко. — Только всё случилось одним днём. И я хотел решить это сам, до того как ты узнаешь. Хотя бы попробовать: поговорить ещё раз со старейшиной, с Сонной. А расскажи я тебе… ты бы полез в это всё… стал спорить и ругаться.       — Я бы не…       — Стал. Это ты и твой характер. Ты даже тем днём не слушал меня. Я просил пойти тебя домой. Просто пойти домой. Мне нужно было время.       — Ты мог бы сказать мне это.       — Я говорил! — тут Ким тоже повышает голос, а потом резко шипит, и тебя обливает волной осознания: завалился на раненый бок. Тэхёну ведь больно и наверняка стоит беречь силы, а не спорить с тобой, заядлым упрямцем.       Оттого ты предпринимаешь попытку отстраниться, Ким пугается в миг, тянет тебя обратно. Пусть придётся обрабатывать вновь открывшиеся ноющие раны, но это всё ещё не так сильно больно, как было все эти годы.       — Я ведь говорил, просил пойти домой. А потом случилось то, что случилось. Думал поговорить с тобой утром. Но тебя уже не было.       — Ты не пытался найти меня, — звучишь обиженно и по-детски, хотя сам не появлялся в стае четыре года.       — Это всё затянулось почти на год, и не вернулась в свою стаю.       — Ты мог бы приехать в город после этого.       — Чонгук, — ты мычишь в ответ. — Здесь есть семьи, которым я помогаю по мере сил, и они не смогут выжить без этого.       И это он тоже знает.       Сам ведь им помогал с хёном. Так случилось, у одной омеги погиб альфа, и та осталась с тремя волчатами, добывать мясо ей банально некогда, попробуй уследи сразу за тремя. У двух других волчат, которых Чонгук помнил особенно хорошо, погибли оба родителя, и им тоже нужна была помощь. А раз Тэхён не имел собственной семьи и был одиноким альфой, таков был порядок их стаи, обязан был выручать таких же одиноких, но ещё и обездоленных.       И может быть, стая таких и поддержит, и без Кима они не умрут с голода, но порой бывали трудные времена и тяжёлые годы, когда пары с альфой и волчатами еле переживали зиму, что уж говорить о неполных семьях.       — Ты уехал, и я ведь не знал, с кем ты или один. И ты учился, Чонгук, это не дело пары недель. Ставить свои чувства и желания выше твоих не в моих принципах. Я хотел, чтобы ты жил дальше.       Жаль, это дальше у Чонгука не вышло.       — Я чуть не сдох, — признаётся, пока едкая усмешка оседает на лице.       — Я тоже, волчонок. Я тоже.       — Мне так стыдно сейчас.       — Забудь, всё это в прошлом, — тихие поцелуи остаются в чужих волосах. — Я так счастлив, что ты тут. Всё ещё не верю.       — Мне позвонила мама и сказала, что ты собрался умереть тут! Конечно, я приехал!       — Возможно, мне стоило бы сделать это раньше, — Ким горько усмехается.       Младший собирает всю волю в кулак, чтобы задать вопрос, а затем самому признаться, ибо едкость от прошлого тяготит теперь.       — У тебя был кто-то? — Чон отстраняется, в глаза чужие заглядывает.       — Сонна жила со мной год.       — Вы были… вместе в постели?       — Волчонок, — сущность вновь подбрасывает внутри, когда Тэхён так обращается к нему. — У меня никого не было за эти годы, ни в постели, ни в сердце.       Чон падает лбом на чужую грудь, позволяя совести и стыду укрыть его толстым одеялом.       — Я ведь думал, что у тебя семья и волчата тут… А мне плохо без тебя физически было, как будто меня на части рвало изнутри. И я… пробовал забыть тебя, — слова стремятся сразу в чужое сердце. — Я ведь сам себе не принадлежал, моё тело помнило только твои руки, объятия, губы, тело. Ты был везде.       Чужая ладонь ложится успокаивающим поглаживанием на спину Чонгука.       — Я пробовал с омегами, — фраза врезается болью в грудь Кима. — Пытался и с альфами. Не вышло, оно и к лучшему. Помню, как ещё был подростком, — Чон всё же поднимает голову, однако смотреть в чужие глаза не решается. — Ты говорил мне постоянно, что меня ждёт какая-то неведомая омега в будущем, и с ней я построю семью. Брехня. Какой смысл в подобном, если в каждом из них я искал тебя: кто-то имел схожий цвет волос, кто-то – тон кожи, разрез глаз, рост…       — Чонгук.       — Я люблю тебя, Тэхён, — это сидело внутри давно. — Понял это в шестнадцать, потом четыре года упорно доказывал это, затем ещё четыре пытался тебя забыть. И вот мне скоро двадцать пять, Тэхён, а я всё ещё люблю тебя. Может быть, я родился таким, и это встроено в меня – любить тебя.       Ким наспех втягивает воздух, заставляя наконец взглянуть на него, и когда Чон видит лицо чужое, слезами обрамлённое, внутри все раны старые, что эти годы болели и ныли, расходятся по новой.       — Хё-ён, — ладони тут же тянутся, утирая мокрые полосы. — Не надо, не плачь.       — Я не заслужил тебя, Чонгук.       — Глупости.       — Я так облажался, Гук. Так виноват перед тобой.       — Нет, это я сглупил тогда, нужно было послушать тебя.       — Я так сильно люблю тебя, Чонгук.       Слова заветные, как шкодливые дети несмело тянуться к сердцу, огибают то, позволяя привыкнуть к себе.       — Люблю, — вновь повторяет Тэхён тише. — Я так долго запрещал себе это, верить боялся. Убеждал себя, что это пройдёт, ты найдёшь себе кого-то лучше и нормальнее.       — Мне никто не нужен кроме тебя. Слышишь? Никто. Только ты.       — Только ты.

***

      Жить с Тэхёном бок о бок вновь казалось каким-то безумным сном, где Чонгук только и боялся проснуться в городе, на своей кровати, в квартирке, разделяемой на троих. Однако время шло, а счастье обретённое не заканчивалось.       Родители были рады его возвращению, в стае всё ещё кто-то странно косился на Чона, тот по привычке на всех рычал, готовый напомнить старые методы решения конфликтов, к которым прибегал ещё несколько лет назад.       Спустя полгода они поссорились впервые. Чонгук сдуру и психу уехал в город, пройтись по многолюдным улицам и провести время с парочкой друзей, радовавшихся за него. Тем днём Чимин встретил его с расспросами о Тэхёне, и пока Чонгук жаловался и сетовал на свою упрямость, альфа его едва с ума не сошёл. Чон ведь и не заметил, что телефон разрядился, а добравшись до друзей, вовсе забыл про мобильник. Вечер пролетел незаметно, и он собирался уже отправиться домой в стаю на последнем уезжающем туда транспорте, когда в дверь квартиры начали настойчиво стучать.       Тэхён перепугался славно, у него картина мира задвоилась с прошлым, в котором он Чонгука упустил на долгие четыре года. Повторить ситуацию сущность не позволяла, оттого, не дозвонившись до упрямого волчонка, примчался сам. Вариантов было у него только два: место, где Чон жил ранее и откуда совсем недавно они забрали вещи младшего, и друг-альфа, к которому «я ничего не чувствую, хён». Это, признаться честно, не успокаивало.       — Хён, — глаза глупо хлопают, пока альфа его злой и потерянный на пороге чужом. — Ты чего тут…       — Ты не отвечаешь на телефон.       — Я… — руки тянутся к карману куртки и мобильнику. — Ой, разрядился. Я не заметил…       — Чонгук, — тон ему хорошо знакомый, в нём что-то хриплое и властное. — Мы уже обсуждали это.       — Да, — на выдохе и с тихим блаженством от давления чужой сущности на него.       — Ты сделал это специально? — за злостью и требовательностью прячет свой страх. А зверь внутри блаженно рокочет, принимая силу альфы напротив, подчиняя его.       — Чонгук, — Чимин вырывает тебя из марева. — Я всё же думаю… ой, Тэхён, — голос подскакивает, и сам омега отступает на шаг, почувствовав феромон оборотня.       — Здравствуй, Чимин, — давление пропадает окончательно.       Дальше ты особо не слушаешь, ощущая себя нашкодившим волчонком, который знает, что вот-вот получит своё наказание. В твоём случае имя твоё, хёном произнесённое, отдаёт лёгкой волной возбуждения по всему телу, и Тэхён улавливает это, прижимает рукой к себе, пока обменивается с Паком какими-то новостями.       Потом хлопок двери чужой и выход на лестничный проём.       Тут ты впервые жалеешь, что альфа твой не любит лифт, ибо разум блаженно рисует, как ты мог бы прижаться к нему с горячим поцелуем в замкнутом пространстве.       — Чонгук, — тебя тянут к стене на лестничном пролёте, прижимая всем телом, — что за выходки, волчонок?       Губы Кима жадно впиваются в шею, целуя, лаская, прикусывая и тут же зализывая, а ты спешно хватаешь воздух, пока колено чужое не ощущается давлением на собственный пах.       — Хён.. — ты уже натурально стонешь, возбудившись окончательно и готовый на всё.       Руки Тэхёна резко оказываются на ягодицах, сжимая и притягивая к себе, заставляя проехаться по чужому бедру вставшим членом.       — Будешь хорошим волчонком, и я позволю взять тебе в рот, пока мы будем ехать домой, — голос стал ниже, с хрипотцой.       А тебя и так ведёт от этого мужчины и сущности его, и в таком состоянии ты готов на него молиться. В действительности – подчиняться.       Оттого охотно киваешь головой – сделаешь всё, что скажут.       Затем в мгновение всё пропадает, и губы чужие, и руки, и опора под ногами, чуть не валишься на пол, хён тебя ловит, усиливая давление на сущность.       — Разворачивайся, — мысли пускаются в пляс, глаза в мгновение расширяются.       Вы же в общественном месте, в огромном многоэтажном доме, где любой такой же приверженец лестниц увидит вас, стоит открыть ему дверь.       — Чонгук, — колени подрагивают, но ты всё же делаешь пару шагов, оказываясь лицом к стене, упираясь в неё руками.       — Вот так, молодец.       Он закрывает тебя своим телом, пока разум плывёт от слов и тона, каким произносит их Тэ.       — Постой для меня вот так, — шёпот оседает теплом в районе ушной раковины, пока руки Кима тянутся вперёд, к твоим джинсам, расстёгивая пуговицу и ширинку. — И не трогай себя.       Затем одним слитным движением он оставляет тебя голым снизу, и ты готов кончить уже. Просто от факта происходящего.       — Какой послушный волчонок мне достался, — голова заваливается на чужое плечо с глухим стоном, пока рука Тэхёна пережимает основание члена. Он ведь знает все твои слабости и то, как ты реагируешь на его похвалу.       Отстраняется хён так же скоро, не давая возможности испугаться.       Готовый обернуться, не успеваешь – ладони чужие оказываются на ягодицах вновь, сжимая те и разводя в разные стороны.       Секунда, и Чон встречается лбом со стеной в болезненном стоне, пока губы Тэхёна касаются колечка мышц, лаская и толкаясь языком внутрь. Младшего простреливает от поясницы до самого основания черепа. Ноги подкашиваются, и если бы не чужие ладони, вцепившиеся в бёдра, он бы точно сполз по стене.       — Хён… — скулёж, больше похожий на омежий писк, в иной раз Гук бы стушевался, но мысли эти отметались в дальний угол, стоило языку Тэхёна проникнуть чуть глубже.       Дыхание участилось, когда чужая рука скользнула вперёд на ноющий член. Ладонь накрыла головку, заставляя Гука болезненно закусить губу.       — Тш-ш, — горячее дыхание растворилось вместе с чужими поцелуями, уходящими на мягкую ягодицу. — Ты ведь можешь быть тихим, волчонок?       Может.       Да он что угодно может, только пусть хён продолжит то, что делал своим невероятным языком.       Пожалуйста.       — Если бы ты был более послушным, мы бы помирились дома, где я заставил бы тебя громко стонать на кровати, — правая рука медленно продолжала ласкать член, пока два пальца скользнули внутрь, отчего Чон прогнулся в пояснице. — Но куда тебе до послушного. Поэтому мы тут, да, Чонгук-а?       Ответа не последовало, ему было мало, он задыхался. Хотелось, чтобы Тэхён вошёл в него и вытрахал всю дурь из головы. Альфа растягивал его медленно, оглаживая пульсирующие стеночки внутри, под стать руке на члене.       — Помнишь, что ты хотел сегодня?       О да.       Из-за этого и случился «скандал».       Он хотел метку.       — Волчонок? — пальцы покидают его нутро, и рука на члене замирает.       Нет.       Нет.       Пожалуйста.       — Пожалуйста, Тэхён, — рука скользнула назад, зарываясь в чужие волосы и направляя альфу обратно.       — Наглый мальчишка, — ухмылка в голосе смешалась с болью на правой ягодице, которую Ким оттягивал зубами.       — Тэхё-ён.       — Ты ведь хотел метку, — язык проходится по укусу, пока член парня начинает пульсировать.       — Нет-нет, — рука тут же пережимает его у основания, а зубы оставляют новый укус, Чонгук начинает хныкать. — Тэ, — имя теряется в стоне, три пальца входят в него. Тело изгибается, пытаясь насадиться глубже и найти желанный контакт на члене. — Пожалуйста.       Тэхён неторопливо перебирает пальцами, массируя стенки. Чья-то дверь этажом ниже хлопает, и реальность на секунду возвращается.       — Сейчас, — шепчет Ким, и Чонгук верит. Верит, что сейчас он наконец кончит, ему ведь много не надо, ещё пара фрикций и…       И когда рука на члене Чона всё же начинает двигаться неспешными движениями, позволяя оказаться на блаженной грани. Пальцы вновь покидают его пульсирующий вход, оставляя после себя пустоту. На секунду кажется, что Тэхён возьмёт его прямо тут. И плевать на людей, которые могут заметить, услышать.       Это всё лучше, чем…       — Нет-нет-нет. Пожалуйста.       …то, что происходит в действительности.       Там Ким натягивает на него бельё и застёгивает джинсы, зарываясь носом во взмокшую шею.       — Пойдём, мой хороший.       Оргазм, который был уже на грани, откатывается назад горячей волной разочарования. Младший хнычет, кажется, даже плачет, не в силах смириться со случившимся, тело трясёт крупной дрожью, а в горле застревает скулёж.       Бельё болезненно трётся о чувствительную головку, принося новый дискомфорт, а каждый шаг по бесконечной лестнице отдаётся лёгким давлением внутри от скорой растяжки.       — Тэхён, — голос срывается на хрип. — Ты не можешь… — Чонгук хочет злиться, рычать от возмущения, но вместо этого просто скулит. — Пожалуйста, хён.       — Не сейчас, — голос спокойный, словно это именно то, чего он и хотел. — Не здесь, волчонок. И не так.       Дальше они спускаются молча.       Машина Тэхёна припаркована на подземной стоянке, старенький внедорожник, который помнит все их совместные поездки. Ким открывает заднюю дверь, жестом приглашая сесть, и Чонгук обессилено подчиняется.       Тэхён садится рядом, закрывая дверь.       — Давай, волчонок, — он похлопывает по собственным бёдрам. — Ты хорошо себя вёл.       Хмурость с лица парня спадает, куда-то улетучиваются и остатки обиды, разглаживаются складки на лбу, и взгляд, ещё секунду назад полный разочарования, становится жадным, почти голодным. Тэхён не помогает, просто наблюдает, как младший возится. Наслаждается видом своего волчонка, заставившего его сегодня знатно понервничать.       — Достаточно. Руки, — голос командует, и Гук замирает на секунду, а потом послушно убирает те. Если хён сегодня решил проучить его за утренний скандал, то это слишком жестокий метод.       Тэхён расстёгивает ширинку сам, неторопливо, почти лениво. Член выскакивает из белья, и Чонгук гулко сглатывает, глядя на него. Давление на внутреннюю сущность усиливается, пока салон заполняется сводящим его с ума запахом. Младший подаётся вперёд, но Ким перехватывает того за подбородок, не давая коснуться губами.       — Смотри на меня, — Гук в ответ понятливо кивает.       Наконец подаваясь головой вперёд: кончиком языка проводит по набухшим венам, обводит чувствительную головку, вбирает в рот, насколько может. Хён кладёт тяжёлую ладонь ему на затылок, позволяя задавать темп самому. И Чонгук, глядя ему в глаза, движется головой, берёт глубже, расслабляя горло, давится, но не отстраняется. Слюна течёт по подбородку, смешиваясь с предэякулятом, а собственный член болезненно ноет в тесных джинсах. Чонгук мычит, отдаваясь вибрацией по чужой плоти, собираясь отстраниться. Однако пальцы на затылке сжимаются сильнее, хватая его за волосы – не позволяют соскользнуть с члена.       — Расслабься, — так у них ещё не было. Но сегодняшняя власть хёна переходит все границы. — Давай же, волчонок, не расстраивай меня.       Теперь Ким уже сам направляет его, двигая бёдрами навстречу, и Чонгук берёт глубже, так сильно, как только может, пока не упирается в горло, а слёзы не проступают на глазах.       Тэхён кончает с тихим рыком, изливаясь прямо в горло.       Чонгуку не дают опомниться, тут же тянут на себя, усаживая на бёдра, и втягивая в требовательный поцелуй, кусая нижнюю губу, а пальцами рук расстёгивают пуговицу и молнию его джинсов. И пока Гук в нетерпении начинает ёрзать на чужих бёдрах, зацеловывая шею своего альфы, Ким рукой нырнул в карман кресла, доставая тюбик со смазкой.       Пальцы, холодные и скользкие от геля, касаются входа, и Чон вздрагивает всем телом, пока Тэхён дразнит его, погружая в горячее нутро одну фалангу.       — Ещё, — просит Чонгук, подаваясь бёдрами навстречу. — Пожалуйста.       — Обопрись мне на плечи, — командует Ким. А слушаться этого человека Гук привык, оттого двумя руками кольцует чужую шею, жадно облизывается, подаётся бёдрами назад.       Тэхён перехватывает его за талию, приподнимает, усаживая на свой член одним плавным движением. И Чонгук выгибается, запрокидывая голову так, что ударяется затылком о потолок машины, всё это меркнет с блаженным чувством наполненности.       — Двигайся, — Тэхён рычит ему в шею, оставляя звонкий шлепок на оголённой коже.       Он начинает медленно, бёдра слушаются плохо, трясутся, пока чужая сущность давит на собственную. Однако получить желанные вспышки блаженства, оттого как член его альфы проходится по особо чувствительному месту внутри – сильнее. На очередном толчке руки Кима ловят его ягодицы, опуская особенно глубоко.       — Хороший мальчик, — шепчет Тэхён, и вот это уже слишком. Горячая волна прокатывается под кожей, сущность внутри рокочет довольно, оттого что угождать ему – особая слабость Чонгука. — Такой послушный волчонок сегодня.       — Заткнись, — выдыхает Гук.       Говори.       Продолжай.       Тэхён усмехается, знает ведь всё, и, пользуясь тем, что младший потерял темп от собственных мыслей, берёт инициативу в свои руки. Толчки становятся резче и жёстче, придерживая пальцами чужие бёдра, Ким помогает буквально насаживаться глубже.       Чонгук стонет в голос, потому что сдерживаться больше нет сил.       Этого слишком много.       И Чонгук не выдерживает.       — Тэхён… Я сейчас… Я не могу больше…       — Можешь, — старший перехватывает его за подбородок, заставляя смотреть в залитые красным глаза. — Ты примешь всё, волчонок. А потом я поставлю тебе метку.       И если Чону казалось, что он закончится на «хороший мальчик», мысль о метке старшего доводит его до шаткой грани. Ким понимает всё. Одним толчком опрокидывает Чонгука на сиденье, нависая сверху. Поза меняется, и новый угол проникновения заставляет младшего вскрикнуть, вцепиться ногтями в чужую спину. Тэхён двигается быстро, почти грубо, и это идёт вразрез с тем, что у них было за последние полгода: медленно, страстно, любовно. Но чтобы так отчаянно грубо, с желанием выбить всю дурь.       Ким склоняется, кусает место над ключицей, позволяя волне жгучей боли охватить тело младшего, пока оставляет ему ещё несколько резких толчков, кончая внутрь, Чонгук теряет себя.       Метка.       Когда он излился, вспомнить трудно, сущность продолжала биться в неверии, разум тонул в новых ощущениях, а сердце не выдерживало натурально.       Он ведь все десять лет хотел принадлежать только этому человеку.       Нос шмыгает, эмоции скачут, а Чон захлёбывается то ли смехом, то ли слезами неверия. Тэхён зализывает укус, придерживая его за затылок, шепчет что-то успокаивающее, пока тело младшего сотрясает крупной дрожью.       — Тише, волчонок.       Так тянутся минуты, а Ким продолжает шептать слова любви и благодарности.       Разнеженный от желанного оргазма Чонгук тянется за очередным поцелуем. В этот раз он выходит лениво-нежным, как обычно бывает у них.       Сущность внутри всё ещё бьётся в карусели эмоций и ощущений, принимая на себя метку своего альфы.       Порой Тэхён бывает с ним властным и требовательным, как сегодня, чаще нежным и угождающим.       Всё это мелочи.       И скандалы – тоже мелочи. По правде, Чонгук готов ругаться хоть каждый день, если их ссоры будут заканчиваться так.       Например, завтра… Нет, хотя бы послезавтра он будет причитать о том, что теперь у него-то есть метка Тэхёна, а у Кима его – нет.       Чем не повод для хорошего завершения вечера?