Calamity

      Тяжёлый вздох не помогает собраться даже морально, а прокативший тебя аттракцион воспоминаний вызывает лишь тошноту. Темнота тесной комнаты теперь успокаивает, благо Чон пережил тот жуткий период адаптации к городу и мелким квартирам, по которым скитался первые полгода. Волчьи повадки ему остались свойственны, оттого не уловить тихий скрип входной двери невозможно. Владелец звука ступает аккуратно, знает, что парень реагирует на каждый шорох, и о проблемах со сном осведомлён, и о душевных, увы, тоже.       Сосед по комнате, которую ему всё же щедро выделил колледж, втёрся в доверие нелюдимого волка. Мин Юнги оказался таким же приезжим из провинции альфой, немного трусливым и шуганным, но хозяйственным и покладистым.       Ухмылка посещает лицо Чонгука, пока воспоминания о первых неделях знакомства и совместного проживания всплывают в памяти. Тогда Юнги боялся его подсознательно, попервости даже не смотрел в глаза. Позже начал искать подход к соседу. Пробовал говорить – не вышло. Помочь с учёбой – резкий отказ. «Может, проведём вместе время и немного познакомимся?» Тогда Чонгук всполошился больше всего. Зарычал что-то грозно, чтобы Мин перестал даже думать о нём в таком смысле. А тот, испугавшись, залепетал извинения и оправдания: «Ничего подобного не имел в виду». Спустя пару месяцев Юнги начал Чонгука подкармливать, готовил он просто, но достойно, а сущность волка поесть ой как любила.       И пусть это не было так вкусно, как у него. Но Гука это устраивало. Тихое ненавязчивое соседство с человеком, который не лез ему в душу, но открывался сам. Так Чон узнал об омеге Мина – Пак Чимине, собиравшемся поступить в тот же колледж в следующем году.       Первый год казался для Чона самым ужасным, разум не мог перестать думать о боли и предательстве, о том, как он променял Чонгука на милую девчушку, отказавшись от них. Родители посетили его в тот период пару раз, привозили вещи и деньги, от которых юный альфа наотрез отказывался, мол, сам, всё сам. В ответ те просили приехать в стаю хотя бы на пару дней, о нём ведь все спрашивают и беспокоятся. О Киме никто не говорил и слова.       Гук думал, так даже лучше. Казалось, хуже, если он узнал бы о брюхатой жене Тэхёна.       К двадцать второму году своей жизни юный альфа всё ещё не смог забыть Кима, сердце ныло по старшему, а тело настойчиво помнило чужие руки и губы. Потому Чон решил действовать иначе. Подпустить к себе кого-то другого оказалось непростой задачей, сущность волка скалилась на каждого, кто был не Тэхёном и позарился на Гука, то есть на всех. Обдурить свою голову и зверя он тоже сумел не с первого раза, однако против алкоголя, как и все, был бессилен. Так начался его загульный период – как называл это Пак Чимин, всё же поступивший к ним в колледж.       Череда омег сменялась с такой скоростью, что друзья Чона путались даже в их цвете волос, не то что именах. Тогда же он ударился головой и в спорт – злость никуда не делась, выбежаться в лесу возможности он не имел, а рычать на всех подряд осточертело.       Хоть Чонгук и не считал себя уродцем ранее, но тогда стал привлекать ещё больше внимания противоположного пола, и не только. Чон поражался, что омег не отталкивал даже факт, что они становились лишь одними из, имя которых он не старался запомнить.       Спустя года полтора после загула ничего не изменилось. Сущность всё ещё просилась в лес, к своему человеку, чтобы его обняли крепко, шептали что-то любовно, давили силой зверя и брали медленно, как мог только хён. С этими мыслями Чонгук перешёл на следующую ступень. Омеги более не имели значения, он решил попробовать с альфами. Быть может, дело в давящей и подчиняющей сущности хёна, при воспоминании о которой Гук жмурился в дýше, спускаясь рукой к вставшему члену. Разум в такие моменты уносил его к силе зверя Тэхёна, давившей на младшего плавно и медленно, заставляя возбуждаться каждый чёртов раз.       Найти альфу на ночь оказалось проще простого.       Не было никаких монологов о неправильной связи, как это происходило с хёном несколько лет назад, о том, что альфа не может выбрать в пары альфу и общество не примет подобного. В городе на такое было плевать.       Парень, чьего имени Чонгук не помнил, на утро оказался старше его на курс. Всё шло привычным планом, вечером в пятницу Чон был в баре, находящимся в паре кварталов от квартиры, которую они со сладкой парочкой стали снимать втроём. Несколько дешёвых шотов повели разум Гука достаточно, чтобы спустя час он оказался в чужих руках, позволяя незнакомому телу пристроиться сзади. Зверь внутри встал на дыбы, готовый оскалиться на любое движение чужого человека. Пришлось добавить ещё пару шотов. Затем чёрный экран, они оказались в туалете бара, где зверь Чона всполошился окончательно. Когти из руки вылезли сами, стоило чужой ладони лечь на промежность Гука. Он полоснул незнакомца по предплечью, испугался и протрезвел в миг. Сбежал.

***

      — Может, тебе попробовать с кем-то постарше? — спустя пару дней бросил Чимин, альфа аж подавился водой.       Конечно, ему-то Чонгук растрепал всё, тот ведь втёрся ему в доверие.       — Постарше? — всё же переспросил альфа.       — Ну да, — тот что-то продолжал писать в тетради с невозмутимым видом. — Он же был старше тебя.       — Чимин, — в голосе попытка выстроить границу. Утро, Гук после длинной рабочей смены в кофейне на побегушках, с тонной невыполненных заданий по учёбе. Не то чтобы было время бередить прошлое и рефлексировать о нём весь оставшийся день.       — Попытка не пытка, сколько ты маешься так? Года три ведь, — не смотрит омега на него специально.       И правда.       Три года прошло.       У него, наверное, уже волчата и жизнь семейная полным ходом.       Нормальная.       Как полагается среднестатистическому альфе.       Может, проблема была всё же в этом?       В том, что в глубине души Тэхён так и не принял их связь?       Чонгук копался у себя в голове много и часто, ища момент, который проморгал, не предугадал заранее. Жаль, толку от этого не было.       Прошло уже вон три года.       А он всё так же думает о нём.

***

      Стоит отдать должное, слова Чимина возымели эффект, и Чонгук действительно решил присмотреться к кому-то постарше, до ужаса хотелось, чтобы его кто-то наконец прибрал к рукам, чтобы он не скитался по всем и каждому в попытках забыть одного человека, которому оказался не нужен. Сердце просило заботы, переживаний о нём, чтобы кто-то думал и о Чоне тоже, там и довериться можно, и отдаться в крепкие руки. Главное, чтобы они его не опрокинули вновь.       Так с ним случился Ким Намджун. Он был старше Чонгука на шесть лет, имел собственную квартиру, машину и, к персональному джекпоту, перспективную должность на работе. Они начали медленно, несвойственно прежним связям Чона. Свидания, разговоры, прогулки, обещания, Намджун добивался доверия и открытости в ответ. Сладкая парочка соседей была в восторге от нового альфы Чонгука, а тот, казалось, сдавшись и сникнув, окончательно доверился Киму.       Намджун оказался образцово-показательным, и порой Гук боялся, что где-то должен быть подвох, но так прошло полгода с их знакомства, а они не зашли дальше взаимной мастурбации.       Чонгук наконец позволил себе расслабиться, пусть ярких чувств и не ощущал. Порой он задавался вопросом о том, были ли они вообще? Чувствовал ли он что-то подобное, как к хёну когда-то? Ответить себе даже не мог, Джун же вызывал у него влечение, возможно, где-то интерес, на этом всё ограничилось.       Порой Чонгук возбуждался от банальных проявлений заботы, которые позволял ранее себе Тэхён: Намджун мог невзначай причесать рукой его растрёпанные волосы, поправить воротник рубашки перед выходом или завести обед ему на работу. Это подкупало.       Чертовски подкупало.       Как и отсутствие сопротивления в партнёре.       Чонгуку не приходилось отстаивать своё, аргументировать собственные чувства и просить поверить ему.       Так случился их первый секс.       Громкое слово.       Чон бы поправил: «попытка секса».       Сущность Чонгука не позволила ему. Воспротивилась, волчонок будто зверем становился окончательно в такие моменты, скалился и рычал. Видел угрозу, и человек напротив уже не воспринимался как партнёр или любовник, в нём была прямая опасность альфьей сущности.       Затем случилась ещё пара неудачных попыток.       Намджун его ни в чём не винил, не упрекал, пару раз они говорили о том, что именно пошло не так, в какой момент, что можно исправить.       Исправить надо было Чонгуку мозг, сердце и сущность, которые всё ещё принадлежали одному человеку.       Так их «отношения» сошли на нет. Намджун более не претендовал на Чона, второй же, не воспылав яркими чувствами, был даже рад такому исходу. Но тем не менее они продолжали поддерживать общение, оставив небольшие прогулки и встречи за кофе.       Так парень перестал пытаться.

***

      Шатко-спокойная жизнь Чонгука разрушилась одним ранним утром. Дисплей мобильника показывал «Мама». Та не злоупотребляла звонками сыну, они общались раз в пару недель, и явно не в подобное время.       Сущность внутри встрепенулась, не находя себе места.       — Мама, — голос хриплый ото сна.       — Чонгук, сынок, — говорила она спешно и слишком тревожно. — Тэхён очень тяжело заболел. Ему не становится легче уже несколько недель.       Сердце прибавило ходу, заставляя хватиться свободной рукой за собственное тело в районе того.       — Приезжал врач из города, говорят… — договорить она не смогла, послышался громкий всхлип. — Он очень просит приехать тебя, попрощаться.       Дальше всё на автопилоте: одежда, телефон, наличка. Горло сдавило таким спазмом, что дышать было невозможно. Ближайший автобус в сторону стаи, который ты проклинаешь за медлительность; выпрыгиваешь на остановке, где тебя забирает отец. Что-то говорит о драке и сильном укусе, который не затягивается, дальше – о возможном заражении крови и жуткой лихорадке. А у тебя в голове не укладывается. Какая драка? Это же Тэхён, он всеобщий добряк.       За этот не ближний путь ты успеваешь прокатиться по всем эмоциям: от страха за жизнь чужую до злости на смерть возможную. Кто дал ему право вообще умирать? У него же там наверняка волчат своих стая и жена. Однако злиться долго не выходит, внутри волк собственный воет от боли, оттого ты мысленно просить начинаешь: его, вселенную, мир, богов, про которых говорили на философии – «Не умирай, пожалуйста. Только не умирай, а если соберёшься, забери меня, пожалуйста, хён. Пожалуйста».       Как начинаешь плакать, не понимаешь сам, просто ловишь себя уже за тем, как слёзы утираешь руками.       Чем ближе к стае, тем ярче теряет контроль над собой, в голове уже крутятся возможные варианты того, где Чонгук ворвётся в чужую семейную обитель. Как на него недовольно будет коситься чужая жена или начнёт ругаться на непрошенного гостя и встревоженных детей. Откровенно Чону плевать, если надо, он там рядом с Кимом и костьми ляжет, так и останется умирать с ним.       Бурная фантазия не оправдывает себя, и стоит отцовской машине затормозить недалеко от дома Тэхёна, Чон вылетает из авто с максимально возможной скоростью для человека. Бег ускоряет и без того разогнанное тревогой сердце, а сущность уже воет болью где-то в районе горла, ещё чуть-чуть, и Чонгук завоет сам.       К его собственному удивлению, как только парень оказывается в доме Тэхёна, устойчиво пропахшем запахом трав, болезни и лекарств, никто не преграждает ему путь, и он распахивает дверь в спальню, представляя всё семейство там. Ожидания не оправдываются и в этот раз.       Оно и к лучшему, одного вида бледного и полумёртвого человека хватает, чтобы выбить воздух из Чонгука, к горлу подступает тошнотворный ком, пока он делает шаг вперёд. Собственные ноги не удерживает, и вот он оказывается на коленях перед чужой кроватью, тянется руками, как нуждающийся, к единственному источнику жизни.       Ким спит.       Не реагирует на посторонние звуки и чужое присутствие, дышит тяжело и то с хрипами.       Чонгук фиксируется на одном – дышит.       Тэхён дышит, он – всё ещё нет.       Сущность внутри разрывается, места себе не находит и скулит от беспомощности, хозяин – вместе с ней, пока руки нащупывают чужую ладонь, ледяную и тонкую, прижимаясь к ней лицом.       — Тэхён, — слёзы катятся непроизвольно, — пожалуйста.       Ластиться к чужому холоду, родному и нужному. Любимому.       Он так и остаётся на полу, сжимая ладонь старшего, пока несколькими часами позже не приходит менять повязки их местный врач Хосок, сам недавно занявшийся лечебным ремеслом. Оказывается, альфа, вернувшись с гор, долго скрывал свою рану, будто наказывал себя сам, позволяя хвори проникнуть глубже. И раны не затягивались, сущность волчья отказывалась помогать своему человеку. Так Чонгук увидел его разорванный ранее левый бок, оставшийся длинными незаживающими ранами от рёбер к бедру.       Вопросы о том, как и почему это произошло, выбиваются чужим пробуждением.       — Я умер, — шепчут губы, как только глаза родные замечают Гука. — Умер, — улыбка мужчины пугает не хуже слов.       — Нет, хён, — младший преодолевает расстояние до человека за пару шагов, присаживаясь на край кровати. — Ты живой.       — Чонгук, — губы его пробуют имя родное вновь, пока рука тянется к лицу парня. — Мой волчонок.       По загривку сходят стаи мурашек, Гука пробирает до невозможного.       Его.       Его.       Только его.       Слов сказанных далее Ким не улавливает, тело забирает своё, мужчина вновь погружается в сон. Позже Хосок объяснил, что это длится последние дни. И гарантировать, сколько Тэхёну осталось, никто из них не может.

***

      Спустя ещё длительные и мучительные часы ожидания возможного пробуждения хёна, Чон наконец понимает, что никто не гонит его из дома этого. Принюхивается. Запах только его человека. Затем позволяет себе большее – как вор выходит из спальни, оглядывает стены и комнаты, которые знает едва ли не наизусть. Чужого присутствия женщины или детей не видит.       Может, они переехали, чтобы позволить Тэхёну находиться в покое?       Предположение бьёт резкой злостью – на кой тогда вообще такая семья, если бросили его в подобном состоянии.       Ничего.       Сейчас Чонгук тут.       Сейчас он со всем разберётся. Надо будет – и рычать, и ругаться со всеми начнёт, при возможности и хёна в город заберёт. Пусть в больнице человеческой его лечат.       Сейчас ещё чуть-чуть, он и Тэхёна на ноги поставит. Они ведь наверняка тут неправильно о нём заботятся.

***

      Стая встречает его неоднозначно, кто-то радуется возвращению, пробует расспросить про жизнь в городе и повадки людей, Гук бурчит в ответ, что приехал не истории рассказывать. Другие смотрят подозрительно и словно с явной неприязнью, однако проходят мимо, и этот вариант его вполне устраивает.       Попытки выяснить причину драки Тэхёна успехом не заканчиваются, говорят, вернулся таким с гор, где был, с кем сцепился – неясно, он ведь и ранее уходил глубоко в леса, пропадая на недели. Последнее заставляет поражаться Чона. Прежде хён не был приверженцем дальних дистанций и походов.       В лечении, к своему стыду, понимает он плохо, но днём, когда Хосок вновь наносит какие-то мази, Гук впитывает жадно. Спрашивает, как часто надо это делать, что и в каком порядке мазать – под запись. Просит оставить всё – он сделает.       Коротко – обживается.       Даже готовит бульон и остаётся сидеть на соседнем от кровати стуле в ожидании ближайшего пробуждения с намерением Кима хотя бы пустым супом напоить.       О женщине чужой только не спрашивает, трусливо боится узнать правду.

***

      Время тянулось томительно долго, превращаясь в бесконечно повторяющиеся движения. Поменять повязки, замерить температуру, дать лекарство, если проснётся – отпоить бульоном, смазать бок уже новым средством, привезённым Хосоком по назначению городского врача, опять измерить температуру, повязки, сходить за новыми бинтами и вернуть пустые баночки мази. Попробовать вновь покормить хёна и ещё раз сменить повязки.       Порой действия меняли порядок, реже разбавлялись тихим скулежом Чонгука от собственной беспомощности и невозможной боли сущности и своего сердца.       Так прошла целая неделя.       Чон ловил себя на страшной мысли, в которой признался самому себе не с первого раза, здесь, рядом с Тэхёном, ему наконец стало спокойно впервые за последние четыре года. Он всё чаще позволял себе разглядывать своего человека, любовался им даже в таком состоянии. И с возможной потерей Тэ парень категорически не готов был мириться.       Казалось, он может так до конца жизни ухаживать за Кимом, ничего не прося в ответ, просто знать, что он жив, в идеале, конечно, ещё и здоров.       Но это ведь наживное, поправимо, Хосок даже говорил – Тэхёну стало лучше, что температура поднимается реже, а это уже хороший знак. Гук засыпал на полу рядом, постелив себе одеяло и подушку, это возвращало в далёкие счастливые времена. И от этого было так тепло в душе, парень позволял вспомнить былое, где впереди его ждало что-то хорошее и светлое, тёплое и любимое. Жаль, не вечное.       Показалось, что он задремал, и сознание подкинуло ему момент из прошлого, в котором чужая рука сползла с кровати, касаясь волос Гука, а затем послышалось родное: «Ляг рядом. Не спи на полу. Заболеешь».       В груди болезненно заныло, и Чонгук широко распахнул глаза, просыпаясь.       Однако рука чужая всё ещё свисала с кровати, как и голова, Тэхён повернулся на бок, заглядывая на парня, а затем хриплый голос разрезал ночную тишину:       — Ложись, говорю, на кровать, волчонок.