Ṭaqq Ḥanak

Джинн никогда не называл этот дом «своим» — слово казалось слишком громким, слишком человеческим для места, где единственным доказательством его присутствия была пыль от собственных ботинок на полу. Здесь пахло деревом, которое помнило чьи-то чужие руки, и кофе, застывшим на дне чашек, и еще чем-то, чему названия он не знал: тем необъяснимым уютом, который появляется только тогда, когда ты не один, тем странным теплом, когда рядом есть кто-то, кому ты небезразличен. Но Салим, впервые переступив порог, огляделся и сказал: «У тебя даже попкорн есть», — и с той минуты дом перестал быть просто зданием. Он стал их местом для уютных пятничных вечеров, где можно было расслабиться и просто быть собой. Сегодня Салим пришел с двумя бутылками темного пива и бумажным пакетом, из которого торчали острые палочки чесночного хлеба. Джинн встретил его в растянутой черной майке без принта, с пультом в руке и со скучающим лицом человека, который пересмотрел все фильмы на свете и теперь страдает от избытка выбора. Салим широко и довольно улыбнулся, помахал пакетом у него перед носом и прошел внутрь, даже не спросив, можно ли. — Я принес еду, — объявил Салим, ставя пиво на журнальный столик. — Ты выбрал что-нибудь, или мы так и будем листать до утра? Джинн, уже отвернувшись к проектору и делая вид, что занят настройками, фыркнул, не оборачиваясь: — Ты хочешь смотреть исторический эпос, зная, что я буду комментировать каждый кадр? — Я на это и рассчитываю. Они устроились на огромном угловом диване в комнате, которую Джинн называл «кинотеатром», хотя на самом деле это была просто гостиная с хорошим проектором и выключенным верхним светом. Проектор стоял на низком столике у стены, и его синий глазок уже горел, ожидая команды. Окна были плотно занавешены тяжелой тканью цвета старого золота — ни один уличный фонарь не мог пробиться сквозь нее, и комната утопала в полумраке, который подсвечивался только экраном. На полу вокруг дивана валялись подушки — слишком много подушек для одного человека, кто-то явно собирал их по всему дому: квадратные, круглые, в виде валиков, с выцветшими узорами и без, некоторые в тканевых наволочках, некоторые просто голые, сбитые и мягкие. Салим стянул кроссовки, зарылся пятками в ворс ковра и открыл пиво. Джинн выбрал «Клеопатру» 1963 года. Салим не спросил почему — догадался: Джинн обожал ворчать на историческое кино, а этот фильм был настоящим кладезем нелепостей. Чем больше поводов для жалоб у него было, тем счастливее становился Джинн, а этот фильм обещал ему вечер чистого блаженства. Первый час они почти не касались друг друга. Сидели вполоборота — Салим поджав под себя ногу, Джинн откинувшись на спинку, — пили пиво, откусывали от чесночных палочек хрустящие золотистые кончики, которые крошились на футболку, и следили за происходящим на экране. Салим иногда поглядывал на Джинна краем глаза, но тот молчал. Только бросал короткие взгляды на экран, потом переводил их потолок, потом снова на мерцающее полотно на стене, и Салим понимал, что Джинн ждет. Ждет, когда появится что-то настолько нелепое, что потребует его немедленного вмешательства. Рамзес появился в сцене с колесницами на двадцать третьей минуте. Джинн выдохнул — длинно, с чувством, как человек, который наконец нашел предлог. — Эту колесницу, — начал лекцию он, тыча пустой бутылкой в экран, — разнесло бы через десять метров. Ступица левая на пол-локтя ближе к оси, чем у настоящих египетских. И ремни… а, не будем о ремнях. — Ты завидуешь, что тебя не позвали сниматься? — спросил Салим, не скрывая улыбки. — Или тебе просто обидно, что обошлись без твоей консультации? Джинн чуть повернул голову в его сторону, не отрывая глаз от фильма, и угол его рта дернулся вверх. — Меня не нужно звать туда, где я уже был, — парировал он. — Это они должны были прийти ко мне за справкой. Но они не пришли, и теперь весь мир смотрит на серьги из Венеции двадцатых годов и думает, что так и выглядел великий Рамзес. — И что бы ты им сказал? — Салим отставил бутылку и с любопытством повернулся к нему. — Что фараоны не носили такие серьги. Никогда. Ни при какой династии. Я стоял в двух метрах от Рамзеса Второго — у него в ушах была только пыль, а на лице — власть и презрение к жрецам, которые пытались ему что-то запретить. А эти серьги… — Джинн поморщился. — Это Венеция, 1920-е. Гравировка не та. Салим уже смеялся в голос, запрокинув голову. — Ты там был? В Египте? С Рамзесом? Джинн повернулся к нему. На секунду — только на секунду — в полутьме комнаты его глаза перестали быть человеческими. Золотой свет, которого не отражал ни один экран и не давала ни одна лампа, заполнил радужки, растекся по ним густой, тяжелой жидкостью, будто кто-то растопил древнюю монету и залил в зрачки. Этот свет не подсвечивал лицо, не падал на скулы, и Салим почувствовал, как у него перехватывает дыхание не от страха, а от того, что красота бывает такой божественной и такой недолгой. Потом Джинн моргнул, и глаза вернули свой обычный вид, став темными, спокойными, чуть насмешливыми. — Был. Скучал, если честно, — слишком много церемоний и поклонов. И кормили отвратительно. — Чем? — Лепешками из полбы и пивом, которое пахло хлебом и дрожжами. Их можно было использовать как метательные диски. — Он недовольно крякнул, вспоминая былое. — Ты бы не оценил. Салим допил пиво и поставил бутылку на пол. — А меня бы позвали к столу? Джинн не ответил. Он замер на секунду, глядя на него долгим, изучающим взглядом. Потом положил ладонь на спинку дивана за плечами Салима и медленно пересел ближе — так, что их плечи почти соприкоснулись. Экран продолжал гореть, но кино ушло на второй план. Салим не заметил, когда Джинн оказался у него за спиной. Фильм шел своим чередом, на экране что-то взрывалось, и Салим успел отхлебнуть еще глоток пива, прежде чем понял, что подушка рядом с ним опустела, а сзади, прямо за его затылком, послышалось осторожное дыхание. Он не обернулся — замер с бутылкой в руке, прислушиваясь, когда вдруг широкая ладонь опустилась ему на плечо, горячая даже через ткань футболки, и легла на мышцу у шеи. Салим почувствовал, как по позвоночнику пробежали мурашки, и в тот же момент голос Джинна прозвучал над самым ухом — тише, чем обычно, почти шепотом, но не ласковым, а ровным, текучим, будто Джинн говорил сам с собой и Салим просто случайно оказался рядом: — У тебя плечо затекло. Ты весь вечер сидишь, как вопросительный знак. — Я смотрю фильм, — спокойно ответил Салим, не отрывая взгляда от экрана, потому что чувствовал, что если повернется, то потеряет нить происходящего — не на экране, а у себя за спиной. — Ты сам его выбрал. Пальцы Джинна чуть сильнее сжали плечо — небольно, но ощутимо, как будто он проверял, насколько Салим готов подчиниться. — Вот и смотри, — вполголоса произнес Джинн. — Не отвлекайся. В следующую секунду Джинн бесшумно переместился на спинку. Салим не обернулся, но всем телом почувствовал, как Джинн устроился там, сзади и сверху: сидел верхом, широко расставив ноги, а его бедра оказались по бокам от плеч Салима, почти касаясь их. Салим чувствовал, как напряжены мышцы Джинна, удерживающие равновесие на узкой деревянной рейке, чувствовал, как рядом с его собственными бедрами, на диване, стоят ступни Джинна — теплые, неподвижные, надежные, как опоры моста. От этого всего — от чужого тела так близко, от тепла, от легкого запаха пота и мускуса, который Джинн не мог скрыть даже после душа, — у Салима перехватило дыхание, но он не шевельнулся. — Голову не поднимай, — велел Джинн. Салим послушно продолжал смотреть на экран, где фараон что-то пафосно обещал своей царице, и замер, когда умелые пальцы Джинна с четкими линиями судьбы, которые Салим целовал по утрам, пока Джинн притворялся спящим, легли на его шею. Салим услышал, как за спиной мягко зашуршала ткань, — Джинн стянул майку через голову, и через секунду она бесшумно упала на пол. Сразу после этого плечи Салима обожгли широкие и чуть шершавые, как наждачная бумага самой мелкой зернистости, ладони. Салим вздрогнул от контраста температур: воздух в комнате был достаточно теплым, но пальцы Джинна оказались горячее, и эта разница прошла сквозь ткань футболки, сквозь кожу, прямо к мышцам, заставив их непроизвольно расслабиться. Поначалу ладони просто лежали, тяжелые и неподвижные, на вершинах плеч, и Салим чувствовал, как тепло растекается от них в стороны — вниз, к лопаткам, и вверх, к шее. Это было похоже на то, как если бы кто-то положил на замерзшую спину два горячих камня. Потом Джинн начал двигать ими. Большими пальцами он надавил на трапециевидные мышцы — там, где шея переходит в плечи, — и повел их вверх, к основанию черепа, с таким медленным и настойчивым давлением, от которого хотелось не то застонать, не то отползти в сторону. Салим невольно выдохнул сквозь сжатые зубы. Пальцы добирались до линии роста волос, замирали там на секунду, а потом так же медленно возвращались обратно, к ключицам, разминая мышцы от плеч до шеи. — Ты невыносимо напряжен, — заметил Джинн как бы между прочим. — Что ты делал на работе? Кирпичи таскал? — Я отвечал на звонки диспетчера, — пробормотал Салим, закрывая глаза. — И рулил по пробкам восемь часов. — Тогда ты делал это неправильно. Надо было рулить так, чтобы пробки рассасывались от одного вида твоей машины. Салим хмыкнул, но хмыкнул коротко, потому что в этот момент большие пальцы Джинна уперлись ему в шею — прямо в ямки у основания черепа, где голова переходит в позвоночник. Давление было таким, что граничило с болью ровно настолько, чтобы стать наслаждением. Салим выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Не сдерживайся, — тихо сказал Джинн. — Никто не услышит. Только я и этот глупый фараон. Салим попытался засмеяться — Джинн говорил так серьезно, будто вправду верил, что от его комментариев фильм станет лучше, — но вместо смеха из горла вырвался низкий, протяжный стон. Пальцы Джинна нырнули вниз, вдоль позвоночника, продавливая мышцы, которые Салим сам никогда бы не нашел. Каждое нажатие отзывалось где-то в глубине спины тупым, теплым импульсом, и Салим не мог понять, хочет он, чтобы Джинн остановился или чтобы нажал еще сильнее. На экране взорвалась очередная колесница, и с улицы донеслась сирена — такая далекая, что она казалась не звуком, а воспоминанием о нем. Голос Джинна прозвучал над самым ухом, ровный, почти безразличный, будто он комментировал не фильм, а погоду за окном: — Видишь вон ту статую? У нее нос длиннее, чем у любого реального скульптурного изображения Птолемея. Это кривое представление о том, что если у властителя длинный нос, то он сразу становится умным и богатым. Как накачанные плечи у человека, который ни разу не поднимал тяжелее кошелька. Салим не успел засмеяться — не смог бы, даже если бы очень захотел, потому что в этот момент Джинн нащупал под левой лопаткой тугой, болезненный узел. Сначала нажатие было легким, почти невесомым — Джинн как будто знакомился с этим комком напряжения, обводя его пальцем по границе. Потом надавил сильнее, и Салим зашипел сквозь зубы, чувствуя, как боль растекается от лопатки вниз, к пояснице, и вверх, к шее, захватывая все новые участки. — Вот здесь, — сказал Джинн с тихим удовлетворением в голосе. — Здесь ты держишь все свои тревоги. — И что ты с ними сделаешь? — прохрипел Салим, чувствуя, как голос дрожит от попытки не закричать. — Разомну, — просто ответил Джинн и начал работать над узлом с какой-то пугающей нежностью, как будто разминал не мышцу, а застывший воск. Пальцы прошлись по ребрам, и Салим ощутил каждый палец отдельно, потому что они двигались слишком низко, чтобы быть просто массажем. Джинн больше не давил на узел — он гладил, почти ласкал, и Салим чувствовал, как по позвоночнику от копчика до самой шеи побежали крупные и холодные мурашки. — Ты дрожишь, — заметил Джинн. — Просто холодно стало, — ответил Салим, хотя знал, что врет. — И фильм скучный. Джинн наклонился, и Салим почувствовал его бороду раньше, чем коснулись губы — сухая, теплая, чуть колючая, с запахом дыма и тмина, от которого у Салима всегда начинало кружиться голова, будто он вдохнул что-то запретное. Борода скользнула по макушке, потом замерла, и только после этого Джинн поцеловал ее — долго, с каким-то почтительным нажимом, как будто целовал что-то священное. Потом губы сместились на затылок — туда, где волосы становятся реже, и поцелуй там оказался короче, но горячее. Затем еще ниже — на заднюю часть шеи, где линия волос переходит в позвоночник, и Салим вздрогнул, потому что Джинн задержался там дольше, чем нужно, и Салим почувствовал кончик языка. Он улыбнулся и сам не понял, чему — то ли тому, как приятно, то ли тому, как странно это все, — и наклонил голову, зачем-то подставляя шею, будто тело знало то, чего не знал ум. Джинн принял подарок без слов. Он поцеловал в висок, потом в место за ухом, где тонкая жилка бьется так часто, что можно сосчитать удары языком, если прижаться посильнее. Потом наклонился ниже и провел губами по плечу от шеи до края футболки, медленно, как будто пробовал кожу на вкус. Салим замер. Джинн напоминал ему зверя, который решает, съесть свою добычу сейчас или поиграть с ней еще немного. Салим не видел лица Джинна, но чувствовал — по дыханию, по тому, как изменился нажим губ, — что тот улыбается довольной, ленивой улыбкой и точно знает, что делает. — Поверни голову, — велел Джинн. Салим повиновался. Медленно, чувствуя, как саднит шея, как трудно идти против собственного напряжения, но он повернулся и посмотрел в глаза Джинна. В полумраке комнаты они казались почти черными — никакого золота, никакого древнего света, только холодная, спокойная тьма. И Салим вдруг понял, что эта обычность пугает его сильнее, чем любая магия, чем любой божественный свет. Он завороженно смотрел на него, не в силах отвести взгляд, и чувствовал, как напряжение понемногу отступает, уступая место чему-то другому — тягучему, теплому, опасному в своей простоте. Джинн смотрел в ответ, не моргая, и в темноте его глаза уже не казались пугающе обычными — они были просто глазами человека, который знает о Салиме все и не собирается ни пугать, ни бросать. Салим выдохнул, и этот выдох получился дрожащим, но Джинн не засмеялся, не сказал ни слова — только наклонился ближе. И поцеловал его в губы. Не нежно и не грубо — как-то просто, будто они целовались уже тысячу раз и этот раз ничем не отличается от предыдущих. Губы у Джинна были сухими и теплыми, пахли тем же дымом и тмином, что и борода, и Салим закрыл глаза, потому что смотреть в эту тьму, чувствуя на себе чужой рот, было слишком. Джинн не углублял поцелуй, не нажимал, не требовал — он просто был рядом, и Салим понял, что все, что случилось до этого — массаж, запах тмина, поцелуи в затылок, — было только разминкой. Настоящее только начиналось, и Салим не знал, готов ли он к нему, но тело ответило раньше, чем разум: он приоткрыл рот и потянулся навстречу. Поцелуй длился так долго, что Салим перестал ощущать, где кончаются его губы и начинаются губы Джинна. Язык вошел между его губ уверенно, без спешки, раздвинул, нашел чужой язык и прижал к небу, и Салим застонал — не от облегчения и не от того, что кровь отлила от головы к паху быстрее, чем он успел подумать, а от того, что с этим звуком наконец-то вырвалось наружу все, что он сдерживал весь вечер. Джинн принял стон в себя, не отстраняясь, и Салим почувствовал, как тот улыбнулся в поцелуй. Когда они оторвались друг от друга, воздух в комнате показался Салиму холодным. Оба дышали часто и тяжело. Джинн прижался лбом к его лбу — лбы были мокрыми, липкими, и от этого прикосновения Салим вдруг остро понял, как сильно он возбужден. — Ты твердый, — констатировал Джинн. Он не спросил, не удивился, как будто сообщал, что за окном ночь. — Ты тоже, — ответил Салим и тут же почувствовал, что не ошибся: горячий и влажный на самом кончике, член Джинна упирался ему в спину через ткань джинсов, и от этого прикосновения у Салима перехватило дыхание. — Хорошо, — сказал Джинн тем же ровным голосом. — Не двигайся. Он бесшумно, как кошка, спрыгнул с дивана — Салим даже не понял, как тот оказался на ногах, — и тут же толкнул Салима в грудь. Салим не удержал равновесия и упал на спину прямо на подушки, которые валялись на полу, успев заметить только, как экран мелькнул у него над головой, а фараон на экране закатил глаза к небу. Но Салим не смотрел на фараона. Он смотрел на Джинна, стоящего над ним на коленях и расстегивающего его джинсы. Джинн расстегнул пуговицу на джинсах Салима и потянул молнию вниз так медленно, чтобы Салим слышал, как расцепляются зубцы. Салим приподнял бедра, помогая стянуть джинсы, которые чуть позже были отшвырнуты в сторону экрана. Футболку Салим стянул сам, и в этот момент Джинн наклонился и влажно провел языком по его ключице от плеча до яремной ямки. Салим выдохнул что-то нечленораздельное. На Джинне оставались только черные обтягивающие трусы, и Салим заметил влажное пятно на ткани там, где головка упиралась в резинку. Он потянулся к ним, но Джинн перехватил его запястье и прижал к подушке над головой. — Не торопись, — выдохнул Джинн, и его голос потерял ту ровную скуку, которой он комментировал фильм; теперь в нем появилась хрипотца — низкая, теплая, как тлеющие угли в костре. — Я сам. Его пальцы скользнули под резинку трусов Салима. Он стянул их медленно, не торопясь, наблюдая за тем, как открывается кожа — сначала лобок с темными кудрявыми волосами, потом основание члена, потом весь член, уже твердый и влажный, который тут же дернулся, коснувшись воздуха. Салим приподнял бедра, помогая снять белье окончательно, и трусы полетели в сторону. Потом Джинн перевел взгляд на себя и, не вставая с колен, одной рукой стянул свои трусы. Член — твердый, налитый, с красноватой головкой, чуть изогнутый вверх, с тяжелыми яичками, которые подтянулись ближе к телу, будто готовясь к чему-то, — выскочил наружу. Салим смотрел на него, не в силах отвести взгляд, облизнул пересохшие губы и почувствовал, как собственный член отозвался на это зрелище — дернулся, коснувшись головкой воздуха. Салим почувствовал, как по низу живота разливается тяжелое, томное тепло. Джинн посмотрел на него сверху вниз, и угол его рта чуть приподнялся — не улыбка, а намек на нее, ленивый и хищный. — Ты хочешь меня, — утвердительно выдал он, и голос его стал ниже, будто провалился куда-то в грудную клетку. — Я вижу. Я чувствую запах. — Здесь пахнет тобой, — ответил Салим, и это было правдой: мускусный, теплый, чуть горьковатый запах возбуждения заполнил пространство между ними, забился в ноздри, смешался с запахом попкорна и старого дивана, и Салим вдруг подумал, что этот запах он запомнит навсегда. Джинн коротко хмыкнул, не то соглашаясь, не то посмеиваясь над чем-то своим, и развернулся. Он сделал это так плавно, что Салим не понял, как это произошло: только что он смотрел в лицо Джинна, а теперь перед его глазами раскачивался влажный красный член и тяжелые яички. Взгляд скользнул чуть выше и наткнулся на щель между ягодиц и маленькую аппетитную дырочку, сжатую и окруженную короткими курчавыми волосками. Джинн стоял на коленях у него над головой, лицом к его ногам, и Салим вдруг остро осознал, что они поменялись местами так быстро и так естественно, будто Джинн проделывал этот трюк тысячи раз. Салим смутился на долю секунды — не потому, что ему не нравилось это видеть, а потому, что Джинн развернулся и замер, даже не спросив, хочет ли Салим на это смотреть, ожидая, что Салим не отведет взгляд. И Салим не отвел. Он зашипел сквозь зубы, вцепился ногтями в упругие ягодицы Джинна и сжал их так, что под пальцами остались белые полумесяцы. Затем потянул его ближе, к своему лицу. Джинн выгнул спину и зарычал довольно, по-звериному, когда Салим почти прижал его дырочку к своим губам. А Джинн тем временем смотрел на член Салима — тот приподнимался из гнезда темных кудрявых волос, напряженный, ровный, с блестящей от предэякулята головкой, пульсирующей в такт сердцу. Джинн наклонился и начал целовать его бедра: сначала внешнюю сторону, с жесткими редкими волосками, потом внутреннюю — там, где кожа была тоньше и горячее, и где пульс можно было сосчитать не прикасаясь. Салим дернулся, когда влажный язык Джинна провел по самой границе бедра и паха, и застонал громче, чем планировал, когда Джинн поднялся выше — к низу живота, каждый раз приближаясь к члену, но не касаясь его, дразня, растягивая мгновение. Потом Джинн уткнулся носом в лобок Салима и вобрал полной грудью, наполняя легкие запахом пота, мускуса, мыла, которым Салим мылся сегодня утром, и еще чего-то неуловимого, что было только его и ничьим больше. Джинн провел языком по мягким волосам — они липли к языку, и это было странно, непривычно, и одновременно невыносимо приятно, — и у Салима непременно подкосились бы ноги, если бы он стоял. Джинна это не остановило. Он придержал член Салима у основания большим и указательным пальцами, направил его себе в рот и втянул глубоко — с первого раза, до упора. Его нос уткнулся в лобок, а густая борода защекотала живот, и Салим выгнулся дугой, не в силах сдержать крик. Капли предэякулята с члена Джинна падали на грудь Салима — одна, другая, третья, — оставляя на коже прохладные влажные дорожки. И Салим вдруг понял, что Джинн не ждет от него ответа, не просит ничего взамен, просто дарит ему это тепло и эту влажность. Но Салим сам знал, что нужно делать. Он приподнял голову, не выпуская ягодиц Джинна, за бедра притянул его ближе к своему лицу, приподнялся на локтях и взял член Джинна в рот. Джинн вздрогнул, замер на секунду — головка уперлась в небо Салима, и Джинн издал короткий, сдавленный звук, — а потом продолжил сосать медленно, щекоча головку своим горлом. Теперь они оба работали в едином ритме: Джинн брал Салима в рот, Салим брал Джинна, их стоны сливались, переплетались, и нельзя было понять, кому из двоих принадлежит тот или иной всхлип. Салим чувствовал, как член Джинна пульсирует у него на языке, а Джинн, наверное, чувствовал то же самое — как Салим пытается взять глубже, но упирается в естественный предел, и от этого бессилия становится только жарче. Шея у Салима начала уставать уже через пару минут от того, что держала голову на весу. Затекли мышцы, по позвоночнику заструился пот. Челюсть ныла, язык сводило от напряжения, будто его терли о грубую ткань. Салим подумал: может, переключиться на руку, дать себе передохнуть? Но пальцы, вцепившиеся в ягодицы Джинна, не разжимались, и Салим понял, что не может остановиться. Не потому, что не хочет, а потому что не в силах. Джинн стонал ему в пах, и эти стоны — низкие, рычащие, срывающиеся с губ прямо на его член — проходили сквозь кожу вибрацией, отдавались внизу живота горячей волной, растекались по позвоночнику, заставляли колени дрожать мелкой предательской дрожью. Вот бы моя глотка была глубже, подумал Салим с досадой, чувствуя, как челюсть сводит от долгого напряжения. Вот бы я мог взять это великолепие целиком, до самых яиц, чтобы он вошел в горло и я почувствовал его пульс внутри себя. Чтобы он охнул, когда я сожму мышцы вокруг головки, и кончил прямо туда. Он не сказал этого вслух — член во рту, толстый и твердый, заполнял все пространство, прижимал язык к небу, натягивал губы у основания, не давая вымолвить ни звука. Но Джинн его услышал. Салим знал, что Джинн слышит мысли — не всегда, не все подряд, но когда они вот так, вплотную, когда кожа касается кожи и ритм сердец почти совпадает, Джинн читал его как раскрытую книгу. И вдруг случилось то, чего Салим не мог объяснить: его горло расслабилось, будто мышцы перестали сопротивляться, и член вошел глубже. Еще глубже. Еще. И еще — пока нос Салима не уткнулся в теплые яички, а губы не коснулись волос в основании. И он не задохнулся, не захлебнулся слюной, не отпрянул — просто взял и удержал, как будто так и было задумано с самого начала. Шея перестала болеть, словно с нее сняли неподъемный груз, который мешал держать голову. Теперь Салим мог двигаться свободно, ритмично, глубоко, без остановки — и каждое движение отдавалось в члене Джинна теплой пульсацией, которую Салим чувствовал губами, языком, внутренней поверхностью щек. Головка скользила по мягкому небу, минуя твердое, входила в ту тесную, горячую глубину, о существовании которой Салим не подозревал еще минуту назад. В ответ на его действия Джинн утробно зарычал — низко, гортанно, почти по–звериному, — и задвигался быстрее, засаживая член в рот Салима и одновременно работая ртом над его членом. Теперь они двигались в унисон, синхронно, будто их тела вели один общий танец, которому не нужны были ни музыка, ни счет. Оба стонали, оба рычали — хрипло, сбивчиво, на грани с рыданиями. Вибрация от этих звуков проходила сквозь члены, растекалась по животу, по груди, поднималась к горлу, заставляя их задыхаться от собственных стонов. Ноги слабели, пальцы ног поджимались от напряжения, ладони становились мокрыми и скользкими — они то и дело соскальзывали с ягодиц Джинна, и Салиму приходилось сжимать их снова и снова, оставляя красные следы. Перед глазами плыли теплые золотистые круги — они разрастались от центра к краям, сталкивались друг с другом и гасли, чтобы тут же вспыхнуть снова. В ушах шумело так, будто они оба опустились на дно теплого моря, где вода держит тело, не давая утонуть, но и не выпуская на поверхность. Салим понял, что опасно близок к этой самой поверхности: низ живота скрутило в горячую, тугую пружину — такую тугую, что каждое движение отдавалось в паху глухим, сладким спазмом. Пружина сжималась все туже, туже, туже, и казалось, еще одно движение — и она не просто разожмется, а взорвется изнутри, выстрелит горячим толчком, выплеснет наружу все, что накопилось за этот долгий, липкий, бесконечный вечер. Джинн кончил первым. Салим почувствовал, как член у него во рту напрягся, дернулся, и горячая жидкость — чуть солоноватая, чуть горьковатая, теплая, как парное молоко, — заполнила рот. Ее оказалось больше, чем он ожидал, но он не захлебнулся, потому что Джинн придерживал его голову за затылок: пальцы запутались в волосах, сжались в кулак, фиксируя, не давая отстраниться, и Джинн зашептал что-то на родном языке, не в состоянии вспомнить это по-английски. Но смысл он уловил легко — язык тела оказался древнее любого наречия: хороший, не останавливайся, проглоти, ты справишься, я здесь, я держу тебя. И Салим проглотил. И глотал еще, и еще, и еще, и еще — до тех пор пока рот не опустел, — после чего опустил голову, обнимая Джинна за бедра, прижимаясь лицом к его паху. Сквозь ресницы он увидел, как дырочка Джинна быстро, судорожно, жадно сокращается, ловя воздух, сжимаясь в такт последним толчкам оргазма. Джинн не вышел из его рта, он продолжал сосать — медленно, лениво, вылизывая Салимов член до самого основания, пока Салим не почувствовал, как оргазм накатывает волной откуда-то из глубины. Член конвульсивно забился во рту у Джинна, и Джинн принял его так глубоко, как только мог, в тот самый момент, когда первая густая струя ударила в горло. Но Джинн не ожидал такой обильности: Салим знал, что кончает много — всегда много, — и все же не думал, что это застанет Джинна врасплох. Джинн поперхнулся, закашлялся, но не отстранился, и сперма потекла по его густой бороде белыми тягучими дорожками, склеивая волоски, собираясь в капли на кончиках, капая на грудь Салима — горячо, густо, — смешиваясь с потом и остатками предэякулята. Джинн развернулся к Салиму неспешно, будто у него кружилась голова, — хотя Салим знал, что Джинна нельзя укачать даже на центрифуге, — и сел рядом на подушках, все еще тяжело дыша. Салим увидел его лицо и сначала растерялся, а потом, не удержавшись, хихикнул. Борода Джинна была склеена в нескольких местах белыми разводами, сперма еще текла по подбородку, собираясь в тяжелые капли, которые нехотя падали на грудь. Губы — верхняя, нижняя, уголки рта, — покрывал белесый налет, будто Джинн только что пил что-то густое и забыл вытереться. И Джинн, который всегда выглядел так, будто держит под контролем не только комнату, но и всю вселенную за окном, сейчас сидел с этим беспорядком на лице и просто, без тени смущения, без попытки вытереться, любовался Салимом. — Ты похож на снеговика, который решил заняться сексом, — отдышавшись, выдал Салим. Джинн улыбнулся. Это была не его обычная медленная, опасная улыбка — а настоящая, с морщинками в уголках глаз, с приподнятыми бровями, чуть растерянная, но счастливая одновременно. — А ты похож на человека, который только что отсосал у снеговика, — ответил Джинн. Голос у него был хриплый, но удовлетворенный. Салим засмеялся первым — громко, от души, откидываясь на подушки и закрывая лицо руками. Джинн засмеялся следом, и его смех оказался низким и редким, как гром где-то вдалеке, но от этого не менее теплым. Они смеялись оба, и потом Джинн наклонился, все еще улыбаясь, и поцеловал Салима — в губы, грязными, липкими от спермы губами, и Салим ответил ему тем же, обмениваясь тем, что осталось, и это было солоновато, и странно, и правильно. Они повалились обратно на подушки — переплетенные, мокрые, липкие, все еще изредка всхлипывая от смеха, стоило кому-то из них вспомнить выражение лица другого минуту назад. Фильм на экране продолжался: какой-то фараон с неестественно прямой спиной толкал пафосную речь о величии Египта, а золото на декорациях горело так ярко, что в полутьме комнаты резало глаза. — Слушай, — сказал Салим, утирая слезы от смеха. — Ты хоть понимаешь, что мы только что занимались сексом под аккомпанемент этого вот? — Это придает процессу культурную ценность, — невозмутимо ответил Джинн. Он вытер бороду тыльной стороной ладони, посмотрел на руку, скривился и вытер ее о собственную голень. — Теперь у тебя будет что рассказать внукам. Если мы когда-нибудь тебе их заведем. — Ты про внуков или про секс под фараона? — И то, и другое маловероятно, но с тобой я ни в чем не уверен. Джинн повернул голову набок, глядя на экран одним глазом, и с максимально серьезным лицом добавил: — А вот это было исторически недостоверно. Салим не выдержал. Схватил ближайшую подушку, прицелился — и запустил Джинну прямо в лицо. Тот даже не попытался уклониться, только хмыкнул, поймал подушку одной рукой и тут же прижал Салима к себе — вместе с подушкой, не давая вырваться. Джинн зарылся носом в еще влажные волосы, глубоко вдохнул — запах пота, чеснока, их общей спермы на коже — и замер. Его тяжелая рука лежала на Салимовом животе, пальцы сами собой начали лениво выписывать круги, с каждым разом все медленнее. Салим приоткрыл глаза. Сквозь ресницы он видел, как на экране жестикулировал фараон, но звук, кажется, отключился сам собой. В комнате остался только приглушенный шум города за окном: далекая сирна, шорох шин по мокрому асфальту, чей-то смех, подхваченный ветром. Подушки вокруг них сбились в мягкие холмики. Одна из них — та, которой Салим целился в Джинна — так и лежала прижатой сбоку, смятая, с темным влажным пятном посередине. Джинн не выбросил ее, не отодвинулся, а продолжал лежать, закрыв глаза. Салим долго смотрел на его лицо: в полумраке комнаты борода теряла очертания, оставаясь глубокой, плотной чернотой, а на губах и в уголках рта все еще белели высохшие разводы, теперь уже похожие на трещины на старой глиняной табличке. Салим провел пальцем по Джинновой щеке, убрал волосок, прилипший к скуле, и сам не заметил, как закрыл глаза. Он провалился в сон не сразу — сначала долго чувствовал, как подушка под его затылком пахнет попкорном, как Джинновы пальцы остановились на полпути к пупку и так и замерли, не закончив круга, как его собственная ладонь самопроизвольно сжала край подушки и держала, даже когда мысли растворились в тепле. Последним, что он услышал, был звук засыпающего города. Экран погас сам собой — проектор перешел в спящий режим, и золото фараона растворилось в темноте. Остался только город, переплетенные ноги на подушках и тихое, ровное дыхание двоих, которые на эту ночь перестали быть богом и человеком.