Masīr

Дорога разворачивалась впереди длинной серой лентой, и Салим никак не мог решить, куда смотреть. Слева горы уходили в дымчатую даль, их вершины размытые, почти нарисованные — казались такими далекими, будто их придумал кто-то, кто никогда гор по-настоящему не видел. Справа тянулись поля, выжженные до цвета старого золота, с редкими купами деревьев, которые отбрасывали короткие угольные тени прямо под собой. А над всем этим — небо такое широкое и такое синее, что Салим каждый раз, поднимая голову, чувствовал что-то похожее на легкое головокружение. Чужой шлем, слегка великоватый для него, на каждой скоростной прямой немного болтался на голове, и Салиму то и дело приходилось поправлять его обеими руками. Коляска была неудобной — тесной, с металлическим бортом, который на каждой кочке больно врезался в бедро, — но Салим все равно улыбался. Он не мог не улыбаться. Ветер пах смолой, пылью и еще чем-то неуловимым, что бывает только на открытых дорогах, вдалеке от городов, — запахом возможностей, которые ждут за следующим поворотом, и обещаний, данных самому себе. Джинн сидел прямо, почти неподвижно. Руки лежали на руле со спокойной уверенностью, взгляд был устремлен на дорогу, и во всей его фигуре не было никакого напряжения, никакой суеты, только это ровное и почти торжественное внимание к асфальту впереди. Салим смотрел на него искоса, словно боялся спугнуть неосторожным движением, и думал, что все еще не понимает, как это вышло. Два дня назад он продавал сувениры в Нью-Йорке, а сейчас едет неизвестно куда на мотоцикле рядом с безымянным существом из огня, чье имя никогда не знало звука голоса. И это существо сказало ему садись — коротко, без объяснений, — и Салим сел. Потому что отказываться было глупо. Терять ему было нечего, а когда у тебя ничего нет, любая ставка кажется выигрышной. Слева снова выросли горы, на этот раз темнее и ближе. На их склонах стояли густые, плотные, как недельная щетина на щеке, сосны, и тень от них лежала длинными косыми черными полосами поперек шоссе. Салим запрокинул голову назад, насколько позволял шлем, и засмеялся. Его пьянило все разом: и бездонная синева неба, и величие гор, и это короткое, долгожданное садись от Джинна. Джинн бросил на него короткий взгляд. — Что? — Ничего, — ответил Салим, не переставая улыбаться. — Просто красиво. Джинн выдержал паузу, не отрывая взгляда от дороги, словно взвешивал это решение на невидимых весах, и наконец подтвердил: — Да. И взгляд его снова сосредоточился на трассе.

***

Они свернули с шоссе у маленькой забегаловки — такой старой, что вывеска над дверью потеряла половину букв и теперь гласила просто EAT, как тихое требование или чья-то жизненная философия. Парковка была почти пустой: у края ютился одинокий пикап, а чуть поодаль замерла фура с приоткрытой дверью кабины, из которой доносилось приглушенное радио. Джинн заглушил мотор, и тишина навалилась неожиданно громко. Лишь в траве у обочины заливались цикады, да из-за здания доносился далекий скрип флюгера. Они стащили шлемы. Волосы Салима, пропотевшие и примятые подкладкой, торчали в разные стороны самым нелепым образом. Он попытался усмирить их ладонью, суетливо приглаживая вихры, но те упрямо возвращались на место, точно жили своей жизнью. Салим поймал в зеркале мотоцикла свое взъерошенное отражение с красным следом от ремешка на подбородке и коротко фыркнул. Это не имело значения. Ничто не имело значения, пока Джинн был рядом, а дорога продолжалась. Джинн не отводил взгляда, но лицо его оставалось непроницаемой маской. — Что? — не выдержал Салим. — Ничего, — бросил Джинн и направился к дверям. Внутри пахло кофе, жареным беконом и кленовым сиропом, и этот запах был таким плотным и таким домашним, что Салим на секунду остановился в дверях, чтобы набрать полную грудь этого домашнего тепла. Пол стелился черно-белой клеткой, давно вытертой до неопределенного серого. Вдоль стойки стояли табуретки на хромированных ножках, у окон — несколько столиков с ламинированными столешницами, покрытыми резьбой неизвестных авторов. Немолодая официантка с карандашом за ухом и блокнотом в кармане фартука посмотрела на них без особого интереса и кивнула в сторону свободных мест. Они сели у окна. Салим — лицом к стеклу и к парковке с пыльным пикапом, Джинн расположился напротив, загородив собой часть зала. За его плечом виднелись лишь редкие посетители да выцветшая карта штата в рамке на стене. Официантка, не спрашивая, принесла им ламинированные меню и два кофе. Джинн взял чашку обеими руками, словно пытаясь согреться. Салиму показалось, что это единственный жест, который делал его похожим на всех остальных в этом зале. Салим полистал меню, закрыл его, отложил в сторону и посмотрел в окно. За окном пыль на парковке шла рябью от случайных порывов ветра. Салим понаблюдал за ней немного, а потом снова перевел взгляд на Джинна. — Можно я спрошу кое-что? — Спроси. — Почему ты все-таки согласился? — Он постарался сказать это спокойно, но голос все равно предательски дрогнул. — Взять меня с собой. Ты мог отказать. Тебе было проще отказать. Джинн не ответил сразу. Он замер над чашкой, и между ними воцарилось спокойное, почти уютное молчание. Было видно, что он не уклоняется от вопроса, а просто не из тех, кто бросается словами, не обдумав их как следует. — Проще, — подтвердил он. Джинн поднял взгляд, и Салим увидел в нем усталое согласие. Он признавал правоту Салима, но то, как он при этом сжимал чашку, говорило о том, что «проще» — не то, что ему было нужно. — Тогда почему? — Ты не устанешь задавать вопросы? — Нет, — упрямо ответил Салим. Джинн поставил чашку на блюдце и отвел взгляд куда-то в сторону. За стойкой официантка методично протирала стакан за стаканом, не глядя на посетителей, и Джинн смотрел на нее так, будто это давало ему время собраться с мыслями. Потом, медленно, как будто принимая решение, которое требует усилия, сказал: — Ты стоял и смотрел на меня так, как будто тебе нечего терять. Ты не просто просил — ты требовал спасения этим взглядом. — Мне действительно нечего, — тихо подтвердил Салим. — Я увидел это сразу. Когда у человека отнимают все, он перестает цепляться за землю. Ты не боялся меня, потому что страх — это всегда боязнь что-то потерять. А тебе терять было нечего. — Джинн помолчал, как будто раздумывая, стоит ли продолжать. — Это была одна причина. — А другая? Джинн посмотрел на него в упор. В его спокойном взгляде Салиму почудилась бездна, от которой перехватывало дыхание. От такого внимательного и прямого взгляда сердце Салима каждый раз на миг забывало, как нужно биться. — Похоже, ты мне очень нравишься, — буднично сообщил он, еще не вполне понимая, что с ним делать. — Это неожиданно. Я не люблю неожиданностей. От этой интонации Салиму стало не по себе. Он не сразу нашелся, что сказать. Он смотрел на Джинна — на тяжелые надбровные дуги, на темную курчавую бороду, на большие руки, замершие по обе стороны чашки, — и чувствовал что-то странное и очень конкретное, что-то теплое и одновременно немного пугающее. — Очень нравишься — это как? — Салим едва узнал собственный голос. — Что именно ты имеешь в виду? — Именно то, что сказал. — Ты хочешь, чтобы я был рядом. — Да. — Не только потому что мне нечего терять. — Нет. — Джинн посмотрел ему прямо в глаза — взгляд читался безошибочно даже сквозь темные стекла очков. — Не только поэтому. Салим медленно выдохнул. В наступившей паузе мир вокруг стал подчеркнуто четким. Он проводил взглядом тень облака, скользнувшую по парковке: старый пикап на секунду утонул в ней, а затем снова засиял на свету. Где-то за стойкой звякнула посуда — резкий, будничный звук металла о металл, который окончательно вернул Салима в реальность. — Ты мне тоже нравишься, — произнес Салим чуть слышно, словно доверяя Джинну величайшую тайну. — Я молчал, потому что думал… что тебе это не нужно. Что это ничего не изменит. — Я сам решаю, что мне нужно, Салим. — Джинн слегка наклонил голову. — И я выбрал тебя. — Знаю, — выдохнул Салим, и его лицо осветила улыбка — тихая, полная облегчения и предназначенная только Джинну. — Мало что в этом мире действительно что-то меняет, — добавил Джинн. — Но это не значит, что об этом стоит молчать. Официантка с деловитым грохотом расставила тарелки, даже не взглянув на них. Джинн принялся за сэндвич, Салим потянулся к своей яичнице. Они ели молча, и это молчание больше не тяготило. Главные слова были сказаны, и теперь можно было просто наслаждаться этим случайным обедом в придорожном кафе и новым, странным чувством близости. Когда с едой было покончено, Джинн отложил салфетку и поднялся. Салим последовал его примеру. Они обменялись коротким, но весомым взглядом. Джинн направился вглубь зала, к неприметному коридору, и Салим пошел следом, не спрашивая куда и зачем — он и так все знал. Там, куда Джинн привел его, пахло хлоркой и старыми трубами, а под потолком еле слышно гудела тусклая лампочка. Джинн толкнул дверь крайней кабинки, пропустил Салима вперед и задвинул щеколду. В темноте его глаза едва заметно светились. Салим успел подумать, что это чертовски красиво, прежде чем Джинн прижал его к стене и поцеловал. Джинн был неестественно, почти невыносимо горячим. Это тепло прошивало даже плотную ткань джинсов, когда бедра Салима оказались зажаты между холодной стеной и тяжелым телом. В тесной кабинке запах хлорки и старых труб смешивался с чем-то острым, металлическим, что исходило от самого Джинна — ароматом надвигающейся грозы или раскаленной проволоки. Поцелуй постепенно углублялся. Джинн смаковал каждое мгновение, будто изучал чужое наречие — язык губ Салима, его скул и шеи. Он осваивал его с той же спокойной дотошностью, с какой вел мотоцикл на опасных поворотах: выверяя каждое движение, пока Салим под его руками окончательно не превратился в податливый, плавящийся воск. Салим выгнулся, стоило горячему дыханию коснуться ключицы, и услышал собственный выдох — слишком громкий в тесноте кабинки, заглушающий даже гул лампочки под потолком. Пальцы Джинна скользнули под край футболки, и это прикосновение обожгло так внезапно и сильно, что по позвоночнику рассыпались колкие мурашки, а в ушах гулко зашумела кровь. — Ты дрожишь, — удивленно произнес Джинн. — Похоже, ты мне очень нравишься, — выдохнул Салим его же словами. Теперь они звучали совсем иначе — хрипло, сбивчиво, становясь признанием куда более откровенным, чем в кафе. Джинн на мгновение замер, и Салим почувствовал, как жар, исходящий от него, стал почти нестерпимым. — Я знаю, — пророкотал он прямо в губы Салиму. В темноте очков Джинна блеснуло что-то, похожее на искру. Он коротко, гортанно выдохнул, и его пальцы сильнее впились в плечи Салима, пригвождая его к стене. Он не стал ничего говорить — и забрал это признание вместе со следующим поцелуем, жадным и обжигающим. Снаружи все так же гремела посуда и бубнило радио, но все это доносилось будто издалека, как звуки чужой жизни за толстым стеклом. Здесь, в полутьме кабинки, была только теснота, жар и эти светящиеся глаза, смотрящие прямо в душу, в двух дюймах от его лица. Джинн провел большим пальцем по его обветренной губе. Салим приоткрыл рот, коснулся кожи кончиком языка — она оказалась горьковатой, с привкусом дорожной пыли и бензина. — Как ты? — негромко спросил Джинн. В этом вопросе не было сомнения, только глубокое, властное желание убедиться, что Салим все еще здесь, с ним. — Хорошо. — Салим обхватил его лицо ладонями, чувствуя жесткую щетину и твердые скулы под ней. — Я здесь. Джинн кивнул один раз — резко, будто отсекая последние сомнения, — и потянул футболку вверх. Салим поднял руки, помогая раздеть себя, и в следующую секунду его прижали к холодной кафельной стене голой спиной. Салим вцепился в плечи Джинна, ощущая под пальцами тугую, раскаленную, почти нечеловечески твердую плоть. Между поцелуями и судорожными вдохами в голове билась одна мысль: вот она, та самая черта. Граница, за которую он обещал не заступать, и перешагнул ее, даже не оглянувшись. Джинн вдруг замедлился. Он отстранился на долю секунды, заглянул Салиму в лицо, а затем медленно провел носом по его щеке, втягивая воздух. Это было так интимно, так невыносимо нежно, что у Салима защипало в глазах. — Хорошо, — повторил Джинн, теперь уже утверждая. — Хорошо. Он скользнул губами по шее, ниже — к яремной ямке, туда, где билась самая быстрая жилка. Салим закрыл глаза. В темноте под веками вспыхивали оранжевые круги, как отблески костра, как-то самое пламя, из которого когда-то родилось это существо. Он больше не думал о том, что правильно. Он просто чувствовал. Все остальное не имело значения.

***

Они вышли на парковку почти одновременно и невольно зажмурились. Солнце стояло высоко, и от его света было некуда деться. Джинн неторопливо потянулся, вскинув руки над головой, и в тишине сухо хрустнули позвонки. Салим тоже размял шею, чувствуя, как тело оживает и расправляется после бесконечных миль в одной позе. Солнце замерло в самом зените, выжигая цвета: небо из синего стало белесым, а тени под соснами на склонах превратились в куцые черные пятна. Раскаленный воздух над асфальтом дрожал, превращая горизонт в зыбкое марево. Джинн снял шлемы с руля. Когда он протянул один Салиму, их пальцы встретились. Это не было случайностью — короткое, горячее касание длилось на вздох дольше, чем требовала простая передача вещей, но тишина между ними не нарушилась. Джинн оседлал мотоцикл, Салим занял привычное место рядом, и тяжелый металл отозвался на их вес коротким вздохом пружин. Мотор ожил с первого раза и зазвучал низко и уверенно, напоминая ровный гул храма или глубокое спокойствие земли. Шоссе, бесконечное и равнодушное, приняло их обратно в свои объятия, растворяя в шуме ветра и блеске хрома. Поля снова потянулись по обе стороны, сменяясь горами, а затем — опять полями. Эта бесконечная череда перестала быть монотонной, превратившись в нечто вроде дыхания. Салим наблюдал, как дорога изгибается и тает за холмом, как солнечный свет ложится длинными косыми полосами между соснами, а у самого горизонта небо наливается теплом и золотом. Он думал о словах Джинна — сказанных без украшений и оговорок, просто как факт. Похоже, ты мне очень нравишься. Салим легко положил руку ему на бедро. Это был простой жест — желание почувствовать, что этот человек рядом и никуда не исчезнет. Джинн не пошевелился, продолжая смотреть вперед с прежней сосредоточенностью, и только в уголке его рта затаилась едва заметная мягкость. Дорога разворачивалась перед ними длинной серой лентой.