Партизан

Флинс поднес резной ключ к замочной скважине собственной квартиры. Стоило лишь вставить и повернуть – и тело перешагнет в родной мир.  Не первый год его рука отпирала дверь, и позолоченная связка едва ли вызывала удивление. Вернее, вовсе не вызывала. Привык. Как и привык к тому, что лестничную площадку нельзя было считать за безопасную часть дома. Ее вообще за "дом" считать нельзя было. Соседи... соседи, которым стоило улыбаться, соседи, смотрящие свысока, всегда следили за каждым его движением, за каждым его вздохом. Никто не знал, кто он. Знали лишь, что квартиру ему дали от государства. А чем занимался... не подслушать – стены толстые. Признак дома для элиты.  За плечами Флинса будний, рабочий день, которым едва ли можно было хвастаться. Все как обычно. Руки пахли оружейной смазкой и металлом, оглушающая тишина после его собственных криков вызывала лишь боль в голове. Да и горло саднило. Эти новобранцы... И рука опустила ключ от замочной скважины, даже не открыв дверь. Соседка в квартире напротив направлялась к своей входной двери, желая выйти на улицу. И он услышал это через стену. Слух... ему он был очень важен.  И соседняя дверь открылась. Выпустила на лестничную площадку яркий аромат дорогих духов "Красная Москва".  Флинс лишь на секунду прикрыл глаза. Кокетливая томность аромата выскользнула из квартиры раньше, чем сама обладательница духов сделала шаг. И она явно не экономила на пшиках, желая поразить каждого прохожего. — О! – пожилая дама прикрыла дверь, тут же обретая светскую улыбку. Они все, все соседи улыбались одинаково, едва видели его, – Флинс, вот и Вы!  — Добрый вечер. Ему едва ли хотелось брать чужую ладонь в свою руку, но этикет – слишком важный для людей его статуса – был у него в крови. Не вымыть, не пойти против.  И рука потянулась к чужой, подхватывая под пальцы. Губы коснулись тыльной стороны ладони. Всегда, Флинс делал так всегда, едва встречал в доме соседок, едва на работе к нему подходила коллега. И нарушить нельзя. Он сам отвесил бы себе звонкую пощечину.  — Вы подавленные, Флинс, в последнее время, – дама, едва ее пальцы больше не чувствовали чужого тепла, вновь расплылась в улыбке. Естественно, не поддерживающей, – да и симпатичного мальчишку давно не видно. Бегал к Вам несколько раз в неделю. А тут... ой-ой. Флинс выпрямился, не смея опускать взгляд с серых глаз напротив – в голове соседки, бывшей следовательницы, мог сложиться пазл. Кто знает, может они уже знают. Может птицы ей рассказали, может сама подглядела, что было в тот вечер у окна.  — Из-за него Вы подавлены?  Флинс сам себя заставлял не двигаться. Не дергать пальцами, не сжимать челюсть до скрипа зубов. И дыхание, дыхание контролировать. Но сердце он не смог. Да, это все из-за Иллуги. Да, Вы правы, дорогая соседка. Правы настолько, что сердце больно ударилось о грудную клетку, напоминая, что острая боль не ушла. Обида? Нет. Переживания, что он все посмел испортить. И о том, что ему был симпатичен... тот, кого касаться нельзя. Видеть нельзя. Иначе затащит на дно одно чувство, которое сопровождала гибель.  Флинс едва улыбнулся, выдавая внутренние переживания, что грызли его, за легкую непринужденность.  — Нет, все в порядке. Но взгляд глаз оттенка холодного солнца не сползал с серых глаз. Не смел, хоть в нем мог оказаться испуг, боль. Но не окажется, нет – и Флинс был в этом уверен. Едва ли что позволит ему открыть через глаза его душу.  — А кто он Вам? – пожилая дама сложила руки на груди, перенеся вес на одну ногу.  Допытывалась. Хотела уличить в обмане, узнать, что связывало этих двоих. Ее следовательские навыки не позволят ей упустить ни единого неровного движения.  — Дальний родственник, – а Флинс оставался неподвижен.  — Дальний родственник значит, – она глянула на лампу без единой пылинки на плафонах. Сегодня была генеральная уборка в их подъезде.  Задумчивый взгляд пожилой дамы давал надежду, что она верила. Верила наглой лжи, что Флинс готовил для каждого, кто подумает задать ему этот вопрос. А скрывать правду он умел. Работа.  — О! – она вытянула руку чуть вперед, легким движением указывая пальцем на мужчину, словно мысль, что следовало сказать прямо сейчас, возникла в ее голове, – у меня как раз у подруги есть внучка его возраста. Отличница, комсомолка, очень прилежная. Будет отличной невестой для Вашего родственника. Можем их познакомить. Позна... Познакомить...? Познакомить Иллуги с девушкой!? И кровь вскипела. По венам потекла обжигающая алая жидкость, в которую подмешивали чернила – это сердце выписывало слова, что сказать нельзя. Нет. Нет, он не даст этому свершиться. Нет. Нельзя Иллуги ни с кем знакомить. Особенно с тем, кто подходил ему для отношений.  — Нет, спасибо, – Флинс легко помотал головой, противореча потребности тела в резких движениях. Злость, необходимо выплеснуть злость. Нет, это была не злость. Это была ревность. То, с чем ему не приходилось сталкиваться.  — Учеба для него важнее, – его голос оставался спокоен. — О, – пожилая дама повела плечами, скривив губы, – ну что ж, Вам лучше знать. Всего хорошего. — Всего хорошего. Флинс смотрел за тем, как она уходила к лифту. Как нажимала кнопку вызова, как проходила внутрь, едва двери открылись. И лишь когда они захлопнулись, он позволил себе дрожащими руками открыть дверь. Не попадая ключом в замочную скважину, он злился еще сильнее. Но теперь на себя.  Но дверь сдалась и пустила его внутрь. Пустила, захлопнувшись как обычно – без злости, негромко. Кто-то мог подслушивать.  И Флинс прислонился к ней лбом, зажмурившись. Руки сами нашли щеколду, полностью закрывшую его от того мира.  Он ревновал. Ревновал того, кого не имел права. Он мог подарить Иллуги лучшую жизнь – едва ли у соседки подруга была не из элитных горожан. У юноши было бы все. И деньги, и статус. И счастье.  Но тогда у Флинса не было бы этого счастья. Но почему он думал о себе!? Почему выбирая между собственными счастьем и счастьем Иллуги, он отдавал предпочтение себе!?  Флинс съехал вниз, пересаживаясь на колени. Все его тело трясло, связка позолоченных ключей, что все еще сжималась в его ладони, больно впивалась в кожу. Почему... Нет. Это уже не похоже на простую симпатию. Нет, пожалуйста, нет. Он же не... он же не полюбил юношу? Он же не разрушит их обоих?  Но он уже начал. Тогда, у окна он уже начал. Полностью и бесповоротно принялся разбивать посуду в их сердцах, осколками раня души.   Зрачки Иллуги расширялись, стоило юноше посмотреть на него. Это симпатия? Пожалуйста, да... Нет! Нет, пожалуйста, нет! Он не имел права погубить его!  Иллуги тогда смотрел на его губы. Долго, непонимающе. Что он не понимал? Себя, своих желаний? Или почему его чуть ли не прижали к себе?  Он боялся его? Нет, пожалуйста, нет... Или любил? Да? Нет! Нет, Боже, если слышишь, если существуешь, не дай юноше влюбиться в него. Пусть страдает он один!  Флинс сдерживал себя, лишь бы не завыть от беспомощности – и судорожные выдохи спасали его.  *** Иллуги устало потер глаза, откладывая книгу от себя. Его соседи, кроме одного, который бегал закрывал долги, ушли, вроде в... кино? наверное. И оставили его – не без прощальной песни про него самого – одного в этой комнате. Впервые за эти три недели. И тело откинулось на кровать.  Подумать. Ему надо было подумать.  Ему не давали этого, шумя до головной боли днем, не давали ночью, кашляя, перекидываясь словами "как же я устал читать". И сейчас появилась эта возможность. Ура! Или не ура? Мысли были тяжелее, чем все его партизанские годы. И они были про Флинса, к которому он не ходил все эти три недели. Не видел его, не пересекался. Иллуги закинул ногу на ногу. И кончик языка оказался зажат меж зубов. Сейчас середина июня, и... ...что это вообще было? Юноша накрыл ладонью глаза. А в груди пробежала щекотка. И ее пальцы касались ребер, потянув все тело дернуться в странном, резком движении. Что не так? Почему?  А потому что Иллуги вновь вспомнил тот злосчастный подоконник. Вспомнил жар чужого тела, что на расстоянии проникал под кожу, оставаясь там. До сих пор. И это было больше чем прикосновение. Это было вторжение в его мысли, в его сны – ему часто снилась эта сцена. Он смотрел на нее от третьего лица, и... как же они были близки друг к другу в тот момент. Непозволительно близки.  Флинс не сказал ему тогда ни слова. Он просто смотрел – пристально, тяжело, не имея ни единой надежды, что это закончится – и этого было достаточно для того, чтобы тело желало близости. Желало касания. Чтобы он ждал того, что не приходило в голову. Но сердце знало, знало и не говорило.  И руки шли против разума юноши. Они жалели, что не коснулись тогда, не провели по груди к шее. Не почувствовали под пальцами чужое сердцебиение, надеясь, что оно такое же частое как и у Иллуги. Не ощутили мягкость щек Флинса, не провели по чужим губам подушечками пальцев. И не притянули ближе. Может за кофту?  А ноги горевали, что не сделали шаг вперед. Один маленький шаг, одно маленькое "да". На что было это согласие, юноша не знал. Но хотелось этого "чего-то" до жути. Флинс, не могли бы Вы сделать то, что желали? Их желания, они могли совпадать?  Но что за желание? Что за желание? Сердце, сердце, ответь! Но оно билось в истерике до боли в груди, до пульса в голове. Не говорило, лишь кричало.  Иллуги оторвал руки от глаз, взглянув на них. Каждая из них желала... прикосновения. Ощущение чужого жара, мягкости губ. И юноша коснулся пальцем своих губ. А они понравились бы Флинсу?  Почему он думал об этом? Но Флинс же смотрел на них, на его губы, слишком долго. Ему они нравились? Нравился ли ему Иллуги?  Нет. Ну... не в романтическом плане же. Да? Но сердце запротестовало, напомнив резкой остановкой на секунду. Напомнив о том, что оно знало больше, хранило в себе его чувства. Что оно главнее разума. Тогда... в романтическом? Бред! И дверь открылась. А Иллуги подскочил на скрипнувшей от такой неожиданности кровати, хватаясь за книгу. Нежно-голубые глаза бегали по строчкам, цепляясь за буквы, что резко стали ему незнакомы. Боже, о чем он думал!? Его сосед, его сосед, он же узнает! — Ты хотя бы книгу перевернул, – хмыкнул парень. Противно, гнусно.  А слова как гром средь бела дня. Юноша отдалил страницы от себя, понимая, что книга действительно была вверх ногами.  — А что смущенный такой? – сосед принялся вальяжно направляться к кровати Иллуги, – щечки-то пунцовые. Аль влюбился и думал о девчонке? – и его взгляд упал на чужие штаны, – да вроде не думал. — Тебе какая разница, а? – юноша правда старался, чтобы голос не дрогнул, не превратил его фразу в новую шутку. Но сосед резко схватил Иллуги за подбородок, заставляя смотреть на себя. Пальцы липкие, противные, пропахшие куревом. Нет! Фу! Хотелось схватить простынь, стереть с себя эти ощущения. Убежать в ванную и смывать чужие пальцы с подбородка.  А соседу думалось, мол какая книга, когда я тебя спрашиваю? Ведь он, если бы не правила общежития, давно надавал этой "морде", которая отказывалась с ними веселиться. Портил все настроение своими конспектами.  — Что за девчонка, отвечай, – он пару раз повернул голову юноши, рассматривая каждую из его щек по отдельности. — Руку убрал!  И по чужой руке прилетел сильный удар. Сильный настолько, что еще бы больше резкости и перелом.  — Не смей меня касаться, придурок, – и слова словно шипение змеи.  Иллуги не думал о последствиях. Он думал лишь о том, что его касались. Нельзя. Его. Касаться. Он ненавидел прикосновения в любом их виде. Случайно задел? Уже хотелось почистить место прикосновения. Приобнял? Мыться, мыться, мыться. Нет, он не считал людей грязью – он ненавидел прикосновения. Настолько, что кожа чесалась, настолько, что бросало в дрожь.  — Ты берега попутал!? – сосед смотрел на собственную руку, что краснела в области удара. Синяк будет. — Нет, это я тебя спрашиваю, – Иллуги встал с кровати, наставляя палец на грудь парня, – это ты берега попутал!? Нежно-голубые глаза потемнели от злости. Что вообще в голове у этого придурка? Зачем он коснулся его!? И шаг вперед, чтобы тот, кто посмел тронуть его, отступил назад. — Тебе крышка, подонок, – сосед шагнул в сторону двери, потирая место удара, – когда на улице встретимся, можешь плакать и звать мамочку.  *** Иллуги сидел на детской площадке, слабо качаясь на качелях. Вокруг ни души – по радио передали дождь. Но небо, хоть и было затянуто тучами, пока не придавало значения словам синоптиков.  Иллуги сжал и разжал руку, наблюдая за ее напряжением. В общежитие возвращаться не хотелось. Вообще. Едва ли что заставило бы его подняться туда раньше десяти часов вечера, пока эти соседи-идиоты не успокоятся. А поскольку сейчас выходной... ну... вообще придется сидеть в коридоре пару часов. Иллуги поднял голову, устремляя взгляд вперед. А там, впереди, чужая фигура, остановившаяся у детской горки.  Флинс.  В другом углу детской площадки стоял Флинс, сжимающий в руке книгу, открытую где-то на середине. Читал по дороге? Но сердце успело узнать фигуру раньше, чем глаза. Оно все чувствовало, все знало. Командовало ритмом, упуская один удар. И Иллуги нервно сглотнул. Юноша же не собирался идти к нему... Нет, стойте. Иллуги поднялся с качелей.  Ноги-предатели едва ли держали его на себе, отправляя в жуткую тряску все тело. А воздух, которого на улице было в избытке, вдруг резко стал тяжелым. Это же духота? Духота перед грозой? Что-то голова кружилась... Юноша шагнул еще раз, но уже увереннее. И с той стороны сделали шаг. Выглядело со стороны очень странно. Вся эта картина. Особенно для того, кто знал, кем работал Флинс. Он делал шаг навстречу лишь тогда, когда к нему приближался Иллуги. Он не мог, он боялся. Боялся до сжатых на книге пальцев, стирающих буквы со строк. И лишь серые разводы на подушечках оставались, напоминая о стертых буквах.  Иллуги не знал, что ему делать. Не знал. Его тянуло к Флинсу, страшно тянуло, так, что юноша сам не понимал, что шел навстречу. Ему казалось, что он стоял на месте, а расстояние исчезало, словно помятый листик в книге, приближая их друг другу.  Но Иллуги посмотрел под ноги. Сердце мучительно колотилось в горле, своим пульсом затрудняя дыхание. Вот, вот, сердце, погода, они виноваты в невозможности дышать! А пальцы кололо каждый по отдельности, подкидывая вверх, заставляя сжиматься каждый из них. А это... ну... Иллуги поднял взгляд – и он нашел Флинса. Нашел глаза оттенка холодного солнца, что смотрели на него, не отрываясь. Почему он смотрел? Он хотел их встречи? Или просто случайно наткнулся?  Но юноша, всей душой, всем сердцем, жаждал, чтобы взгляд Флинса шел не из-за этого горького "или...".  Качели за его спиной больше не скрипели, забыв о том, что на них кто-то сидел. И он сорвался с места. Побежал словно маленький мальчик к своему... своему... кем был Флинс для Иллуги? Кем? Нет, нет, он точно не был родственником. Но и другом Иллуги боялся его называть... Но юноша чуть ли не влетел в мужчину, остановившись резко, неожиданно. Он успел перебороть свое желание обнять – хотя кто-то... может и мечтал о прикосновении. — Флинс! – Иллуги тяжело дышал. От бега? От бега же? Не от того, что одна близость перекрывала дыхание? – простите... я... Вы... простите, что не приходил, – ему едва удавалось подбирать слова, – простите, прошу! А взгляд оттенка холодного солнца пробежал по юноше. Он снова перед ним, снова говорил. Снова просил прощения ни за что. И легкая улыбка, вызванная одной лишь мыслью, придала глазам непривычный для Иллуги блеск. Блеск человека, который понял, что пути назад его сердцу нет. — Рад, что с тобой все хорошо.  — Простите, правда простите, – юноша, чуть ли от эмоций не перебив, помотал головой.  Пряди упали на глаза, которые часто заморгали, стараясь без рук смахнуть мешающие волосы. И взгляд оттенка холодного солнца зацепился за это. Послал сигнал главному, чтобы пальцы коснулись, убрали. Но там, внутри, спохватиться успели, позволив руке лишь дрогнуть. Нельзя.  — Больше не готовишься?  Флинс прекрасно знал, что это не так – были у него предположения за те три месяца, что едва юношу хоть что-то сподвигнуло бы перестать учиться. — Последний экзамен, – Иллуги скрестил руки на груди, – был вчера. Мне не к чему больше готовиться. И я сдал его на высший балл!  Юноша довольно зажмурил глаза словно кот. Остались лишь расслабленно разваленные в сторону уши, да мурлыкание. И он действительно кот, получивший сметану. Только вот на деле вместо еды ему подарили возможность рассказать о том, как именно он сдал последний экзамен. Похвастаться. Довольный, довольный кот.  — Горжусь тобой. Горжусь тобой. Горжусь тобой? Флинс гордился... им? И мурлыкание резко остановилось. А от приятного чувства в груди остался лишь удар, выбивший весь воздух. Ему хотелось скрыть лицо в ладонях, прикусив кончик языка, буркнуть лишь одно "не надо", а может и вовсе убежать. Ну почему его похвалили!? Хотя... он сам кричал об этом.  Но внутри все пело мелодию, что не звучала рядом ни с одним человеком. Ни с преподавателем, который отметил Иллуги как способного студента, ни с одногруппниками, которые в удивлении открывали рты, едва узнавали, что юноша смог сдать такой сложный экзамен. Но все просто, как кристально чистая вода. Потому что это сказал Флинс. Ему. И Иллуги опустил взгляд под ноги, чувствуя, что щеки вновь закололо. А на губах выросла смущенная улыбка. Он смущался, смущался, но от этого комплимента было ужасно приятно.  — Спасибо, – Иллуги слегка приоткрыл рот. Но дальше сказать ничего не смог. И на его губы упал чужой взгляд, долгий, прилипчивый. Они... красивые. Флинс нервно сглотнул. Аккуратные, наверняка мягкие. А рот слегка приоткрыт, вбирая этот тяжелый воздух. И было понятно, что густота его была не от грозы – близость. И Иллуги языком скользнул по губам, просто, без всякого умысла. Ведь нежно-голубые глаза смотрели на землю, судорожно бегая от одного камешка к другому, от травинки к травинке.  Глаза оттенка холодного солнца дрогнули. Они отследили язык, заметили как заблестели губы. Как сделав последний вдох, прикрылись. И нежно-голубые глаза вернулись к нему, к его глазам. Флинс резко отпустил взглядом чужие губы, возвращаясь к Иллуги. И уголки губ дрогнули. Его же не заметили? Он мог спугнуть. — Я могу предложить... – юноша остановил свою речь. Ему хотелось предложить... Хотелось? Почему? Почему он этого хотел? Они не друзья! Иллуги опустил взгляд – а внутри все разрывалось напополам. Смелость? Уверенность? Да, они. Кричали громко, так громко, что казалось уши заложило. Или это оглушал шепот страха? Страха, который говорил в самое ухо, намекая на отказ. Нет, на его предложение не согласятся. Нет, Иллуги, даже не думай. Не думай, что вы друзья, не думай, что тебе рады. Ты же даже не... — Прогуляться? – продолжил Флинс. И юноша резко распахнул глаза. Как он догадался!? Он читал его мысли!? Нет, не может быть...  Или... он тоже этого хотел? Хотел спустя эти мучительные недели без друг друга? Или мучительными они были только для Иллуги? Юноша, прикусив кончик языка, заправил прядь волос за ухо. А сердце, предательское сердце перекачивало кровь оглушительно громко, так, что горло сжималось от каждого удара. — Ты смущен? Почему?  И Иллуги резко поднял взгляд на Флинса, выглядевшего совершенно спокойно. Слишком спокойно – но казалось, глаза говорили совершенно противоположное. Что-то в них было не так. Что-то вечно холодное солнце превратило в теплое. И придало иные блики. — Я, – Иллуги сжал кулаки. А подбородок вздернулся вверх, стараясь показать полную уверенность, – ни в коем случае. Флинс слегка улыбнулся. Иллуги выглядел сейчас слишком... так, что слова не подобрать. Вечно серьезный за учебой, но умел и пошутить, хоть был и не особо крупным, но сильнее чем казался. Бывший командир отряда партизанов, защищавший родину, борющийся за свободу, но смущенный от одной похвалы. И все это Флинс любил.  — Тогда идем? – и рука протянулась к юноше сама. Провал.  Полный провал.  И Флинс посмотрел на собственную ладонь, что тянулась к Иллуги. Хотела взять его за руку, ощутить его тепло, почувствовать мягкость, а может и грубость чужой кожи. Может, ладонь юноши стала бы для него спасением из этого вечного однообразия. Дней, которые превращались лишь дом и работа, дом и работа. Но едва ли что отвлекало его от мыслей об Иллуги.  Что это было? Флинс резко опустил руку. — Идем? Иллуги медленно перевел взгляд с чужой руки в глаза оттенка холодного солнца. Но теперь оно, это солнце, грело.  — Идем. *** Иллуги бежал как мог. Оббегал лужи, иногда прыгая и в них. Все же, что-то ребяческое в нем оставалось. И рука обхватила столб, на котором висел светофор, горевший красным для пешеходов.  Юноша уперся руками в колени, стараясь отдышаться. Впереди огромная, огромная лужа – и когда воды от дождя хватило, чтобы создать ее? – перепрыгивать будет сложновато. А спины коснулась чужая рука. Рука подбежавшего Флинса.  Он все это время прогулки, случайно, а может и нет, касался его.  Положить руку на спину, оттянуть за кофту от дороги, а после самому встать рядом с проезжей частью, чтобы юноша не шел рядом с машинами. Коснуться плеча во время разговора, большим пальцем потянувшись к шее. Но отдернуть в последний момент. Нет, это слишком.  И Флинсу... и Флинсу можно было касаться его. Почему? Иллуги не знал. Вернее, эти прикосновения, не казавшись ему неприятными, и вовсе не были замечены.  Регулировщик, сидевший в специальной будке, переключил светофор, и они оба сорвались с места. Не замечая лужи, бежали вперед.  Бежали. Флинс позволил это себе, даже если все увидят их, даже если все увидят его. Все неважно рядом с Иллуги. С Иллуги, который остановился у совершенно другой, оказавшейся еще больше лужи. Нежно-голубые глаза бегали по ней, выискивая, где будет лучше перепрыгнуть – воды в хлюпающих ботинках хватало, а еще больше добавлять не хотелось.  И Флинс, державший небольшое, очень маленькое расстояние с юношей специально, на всякий случай позади, на бегу подхватил его под грудь. Прижал к себе, отрывая его ноги от земли, повыше, повыше от лужи. Ботинки и так мокрые насквозь, не дай Бог еще и развалятся находу.  А Иллуги схватился за чужие руки, что держали его, перенося через эту злосчастную лужу. Или не злосчастную?  Всего пара секунд, но в груди растекалось тепло, которое никак не хотело смываться дождем. Капли текли по лицу, срывались с прядей волос, но они не уносили то, что дрожью расползалось по груди. Оно обжигало под ребрами, ползло по всему телу, согревая от холодного, проливного дождя. И даже когда его поставили на ноги, чужие руки словно никуда не пропали. Они оставались на теле. Оставались? Конечно нет. Флинс отпустил его. Но тело, тело помнило.  И чужая рука схватила его ладонь, потянув вперед за собой. Вперед, вперед, до дома еще чуть-чуть.  А Флинс не успел сообразить, что сделал. Что взял его за руку. Он... взял его за руку? Чувствовал его тепло, даже если шел проливной дождь, даже если дул холодный ветер. Потом, потом объяснит, потом придумает, что скажет. И его ладонь сжала чужую крепче. Пусть они бегут до дома вечность. Пусть не проходит ощущение чужого тепла. А сердце колотилось так, что казалось, что Иллуги слышал.  *** angel (radio edit) - massive attack Иллуги вбежал в квартиру, едва дверь открылась перед ним. Волосы, одежда, ботинки, носки – все мокрое, хоть выжимай! Ноги постучали по коврику, сбрасывая грязь, и юноша, сдвинувшись вправо, чтобы пропустить хозяина квартиры, опустился, желая наконец снять ботинки. Дальше коврика он не прошел – грязь налипла на обувь, и пройти глубже, испачкав паркет, ему не очень-то и хотелось. Флинс ступил в квартиру следом. И дверь захлопнулась, отгородив их от чужих глаз. Никому из его соседей не понравилось бы наблюдать за тем, как... взгляд оттенка холодного солнца задержался на юноше катастрофически дольше, чем положено.  Одежда на Иллуги была в облипку. Подчеркивая его плечи, руки, что держались в напряжении – и это придавало им рельеф. Талию, что указывала на вечное недоедание. Но не из-за ворочания носа от любой пищи. Это была судьба юноши, студента, привыкшего к такому.  И Флинс отвернулся, касаясь щеколды на двери. Не смотреть. Ты не имеешь права.  Иллуги шагнул дальше, оставшись в носках. Мокрые следы следовали за ним, оставляя воспоминания паркету о дожде. И юноша развернулся. Его улыбка, выросшая из-за глупого счастья, что подарил ему сегодняшний день, обратилась к Флинсу. Флинсу, сидящему у порога. Глаза оттенка холодного солнца смотрели снизу вверх, пока пальцы искали шнурки. И что-то укололо сердце юноши.  — Вечность сохнуть будет, – Иллуги коснулся груди. И на ладони остался мокрый след. Флинс вернул взгляд на собственную обувь. И пальцы запутались шнурках.  — Я бы предложил переодеться в мою одежду... – глаза оттенка холодного солнца резко застыли на полу. Рассматривали дощечки елочкой? – не хотелось бы, чтобы ты заболел.  О чем думал Флинс, когда запнулся? Иллуги слегка нахмурился. Он не имел желания давать ему свою одежду? Но из-за беспокойства... беспокойства? Юноша прикусил кончик языка, уводя взгляд в сторону. О нем беспокоились, беспокоились, что он заболеет. Это... забота?  В груди сжалось, но не больно, нет. Просто воздух... он закончился. И не возвращался. Флинс заботился о нем. Заботился. И по душе, что дрожала, вспыхнула ярким пламенем, растекалось словно теплый мед осознание. Медленно, тягуче, по груди и до щек, что начинали колоть сотни иголок – опять краснели. Почему... почему у него были такие чувства? Почему он ощущал жар в щеках, задумываясь о Флинсе?  — Если не трудно, – юноша отступил на шаг назад.  — Тапочки надень, пожалуйста, – Флинс, избавившись от промокшей обуви, выпрямился.  Опять. Опять забота. И Иллуги отвернул голову, находя взглядом потолок. Лишь бы не смотреть. Лишь бы не смотреть на Флинса, не видеть его заботу, от которой... юноша не знал, что с ним происходило.  Но взгляд глаз оттенка холодного солнца, незамеченный юношей, метался. Ниже, опускался ниже. Ниже дозволенного. На чужую одежду, мокрую от дождя, на... тело. Нет, ему нельзя. И взгляд, с болью оторванный, возвращался к лицу юноши снова. И снова.  — Пойдем, я дам тебе одежду.  *** — Я все! – выкрикнул юноша. И это было приглашением Флинса обратно в комнату, которую он покинул, чтобы Иллуги мог переодеться. И теперь он, в чистой, сухой одежде, был готов предстать перед ним, посмеяться с того, как нелепо он выглядел. Это же будет их общим смехом, даже если выставляющим Иллуги намного ниже и менее крупным, да? И Флинс тихо открыл дверь в комнату, словно боясь ступить туда, куда он заходил каждый день. А юноша расставил руки в стороны, демонстрируя длину рукавов, прикрывающих даже его пальцы.  Взгляд оттенка холодного солнца нашел улыбку Иллуги. Старался не смотреть на одежду – странно, и почему же? Он же так нелепо в ней выглядел!  Но глаза сами, упав вниз, отследили, как ткань размыто, но откровенно подчеркивала талию юноши. Как штаны струились по ногам, резинка спадала, оголяя низ живота, нижнее белье Иллуги. Юноши, который даже не заметил этого.  Упали на то, как юноша выглядел в его одежде. Которую он носил, не думая, что она окажется на ком-то другом. Особенно сядет так, как сидела на Иллуги. Они хотели смотреть дальше, дольше, желая изучить каждую складку, каждый изгиб, едва видневшийся за собственной одеждой. Мечтали видеть это всегда и не видеть этого никогда.  И веки скрыли эти полные желаний глаза оттенка холодного солнца. Нельзя давать им волю – они съедят Иллуги без остатка. Им мало, мало. Смотреть еще... Кадык дернулся – сглатывать слюну стало в разы сложнее. Желваки напряглись, подчеркивая чужие скулы. Зубы были настолько сильно сжаты, что казалось их скрип слышен даже юноше. И рука Флинса – предательница, решившая раскрыть его – дернулась в сторону юноши, потянувшись к человеку, которого хотелось коснуться. Но тут же сжалась в кулак. Нельзя.  Нет, это невыносимо. Это слишком сильно било по мужчине.  — Чай будешь? – шепот едва коснулся слуха юноши. Говорил ли он так, потому что не хотел смеяться?  Но голос Флинса сорвался лишь потому, что он не хотел кого-то разбудить. Кого-то внутри себя. Того, кто потянул руку к Иллуги, того, кто смотрел на чужое тело в его одежде.  — Буду, – Иллуги, нахмурившись, опустил руки. Что не так?  — В таком случае... – Флинс остановил собственный шепот. Боялся, что даже он потревожит то, что сейчас разрасталось в его груди, – ...я пошел.  И веки открыли глаза оттенка холодного солнца. Но взгляд не был обращен в сторону Иллуги. Смотреть на что угодно, только не на него.  Флинс покинул его, не одарив своей улыбкой. Не посмеялся над тем, как юноша выглядел. И Иллуги аккуратно сел на кровать – лишь бы не потревожить ее идеальный порядок. Рука оттянула край кофты, пальцами прощупывая ее материал. Дорогая однако... На первый взгляд вроде и хлопковая, но что-то еще в ней было. Такого юноша никогда не держал в руках.  Ладонь пару раз стукнула по колену. Да и штаны слишком мягкие. И пальцы, едва касаясь, повели вверх по одежде. Каждая складка, встающая на пути, проходила мимо, и лишь касание шло дальше. И дошло до груди. Ладонь прошлась по ребрам, коснулась плеча. И Иллуги повернул голову.  Тактильные ощущения были слишком мягкие. Настолько, что казалось сам Флинс обнимал его – держал руки на каждом сантиметре кожи юноши. И сердце пропустило удар.  Он в доме Флинса, в его одежде, полностью окутанный его запахом.  И рука провела по груди еще раз. Как Иллуги выглядел для него в его же одежде? Нет, стойте. Как юноша ощущал себя в его одежде?  Вот то, что выбивало все приличие. И теперь каждое касание Иллуги себя превращалось в касание Флинса. Он вел ладонями по бедрам, касался живота. И все касания ускользали к паху. Туда, где завязывался тугой узел.  Ему... и ему нравилось быть в чужой одежде? Нравилось, что Флинс, сам того не зная, касался его. Ему нравилось быть в чужой одежде.  Знать, что в каком-то ином мире, мужчине это тоже понравилось. Сейчас он даже не улыбнулся. Ему было все равно, да?  И рука медленно потащила край кофты наверх. Нежно-голубые глаза прикрылись, заставляя воображение, только и ждущее этого, заработать. Воспроизвести картину того, как Флинс сам поднимал эту... Что!?  Юноша распахнул глаза, отдергивая руку от себя. Что с ним? Что это!? О чем он думал!? Эй, ну он просто размышлял о том, что лучше бы переоделся в свою одежду, да? А Флинс случайно сюда попал, да?  Иллуги выступил правой ногой из комнаты. Ему нужно было на кухню, да? Там его ждал чай, Флинс, который не поймет его смущения. Скрыть. Это надо скрыть. И рука легла на сердце. Происходящее с ним, с его разумом, с его телом, играло щекоткой в груди. Опускало руки, касалось низа живота. Юноша подставил левую ногу, полностью выходя из комнаты.  Но рука против воли вновь провела по груди. Одежда Флинса все еще на нем. Он все еще чувствовал его запах, смешивающийся с его собственным.  То, что разрастаясь внутри, сжимало грудную клетку. Заставляло почувствовать, как сильно сердце билось о ребра.  Скрыть. Все скрыть. И Иллуги шагнул в сторону кухни. Флинс слышал тихое, неуверенное приближение юноши, знал, что он направлялся к нему. В его одежде. И ногти оцарапали подоконник, сжимаясь в кулак.  Но взгляд оттенка холодного солнца продолжал цепляться за ветви за окном. За прохожих, за проезжающий по дороге ЗИС-6. Что-нибудь, лишь бы не поворачиваться к Иллуги, не смотреть на него. Пусть его нежно-голубые глаза обращают внимание на его спину, но не на лицо.  Но юноша подошел к подоконнику, о который опирался Флинс. К окну, в которое упорно он смотрел, стараясь не сорвать с себя маску спокойного взрослого мужчины, под которой прятался... неважно. Он взрослый мужчина. Он не подвластен этим чувствам. Они не возьмут над ним верх.  Иллуги развернулся спиной к окну, опираясь на подоконник. Интерес к виду за окном – наблюдать, смотреть, изучать – потерялся безвозвратно. После его взгляда, его рук, его близости тогда.  Всем существом юноша жаждал ощутить ту легкость, что ускользнула от них, едва входная дверь захлопнулась. Но понимал, что этого больше не будет – с ним самим так уж точно. Иллуги думал о Флинсе той ночью, думал все это время, помня желание своего тела. Та прогулка дала ему забыться и, расслабившись, провести время с тем, кто искренне и легко ему улыбался. Но не сейчас, нет.  Иллуги глубоко вдохнул густой, ставший плотным и тяжелым воздух. И громкий выдох, после которого нежно-голубой взгляд перебежал к Флинсу. И глаза оттенка холодного солнца сорвались. Да, они сорвались. Посмотрели на того, на кого нельзя смотреть.  Иллуги слегка улыбнулся – так же вернется то, что было раньше, да? Флинс улыбнется в ответ и пойдет делать чай, да? Если он сделает вид, что все в порядке.  Но глаза оттенка холодного солнца дрогнули, не задержавшись на Иллуги дольше мгновения. И вновь вернули внимание окну. Слишком быстро, слишком резко, что это пугало. Он в чем-то провинился? Флинс, простите! Кадык вновь дернулся, что не осталось незамеченным. Что-то опять не так. Ногти заскребли по подоконнику, пальцы чуть не разломили его.  Юноша отвернулся и, взглянув на настенные часы, поджал губы. Внутри сердце уже болело, перегоняя кровь, горящую, стучащую, от груди, от ног, что подкашивались, к щекам. Десятки игл кололи их, мягких, покрасневших. Взгляд нежно-голубых глаз метнулся к Флинсу. А тишина, тишина между ними двоими, давила уже невыносимо. Сжимала горло не веревкой, как раньше, а стальными цепями, что обжигали своим холодом. В пальцах кололо, заставляя их дрожать, а перекрытый воздух не насыщал. Глубже, дышать глубже. Но грудь сдавило, не давая легким кислород. Оставалось дышать через силу.  — Что-то не так? – едва слышно спросил Иллуги. Он знал, что что-то не так, это слишком очевидно. Как и очевидно то, что он спрашивал об этом Флинса, хоть этот вопрос должен был быть адресован ему. С ним самим что-то не так, раз его ноги не могли держать его, раз сердце мечтало улететь в далекий путь, даже не попрощавшись с хозяином.  — Есть кое-что... Флинс накрыл лицо ладонью, смахивая с глаз желания, мечтая, чтобы все осталось в этом диалоге, чтобы желание осталось желанием. Но рука поднялась выше, зачесывая волосы назад. А Иллуги ждал. Тишина, противная, сгущалась. Или что сгущалось? Что это такое, раз пальцы обхватили подоконник до побелевших костяшек.  — ...с чем я не могу справиться... И Флинс оттолкнулся, убирая внимание с улицы куда подальше. Это конец. Просто конец, раз глаза упали на собственную одежду, что сидела на Иллуги... черт возьми, слишком опасно для него.  Шаг назад, покидая безопасный подоконник, сдерживающий чужое желание. За него можно было ухватиться сильно, напряженно настолько, что вены на предплечьях выступали.  И Флинс остановился напротив Иллуги. Нет, ему нельзя! Но рука потянулась к чужому лицу – и палец за пальцем коснулся подбородка юноши. Почему... почему Флинсу можно касаться его? Почему пульс ускользнул, громко отбивая свою партию внизу живота? Почему ноги подкашивались лишь от одного этого прикосновения?  Такого не должно было быть. Эти чувства... кажется, они должны относиться к девушке, а не к мужчине.  Чужие пальцы подняли подбородок юноши выше, забирая внимание нежно-голубых глаз. И дыхание они тоже забрали – настолько, что рот слегка приоткрылся. Больше кислорода, ему нужно больше кислорода. Пожалуйста, ему нужно дышать.  Но воздух... он обжигал легкие, сжигал грудную клетку изнутри. Кто-то очень скверный и опасный держал спичку над чистым листом бумаги, что звалась разумом, невинной душой Иллуги. И этот кто-то уже подпалил края.  — ...а ты можешь, – едва слышно прошептал Флинс. Вдох был громче, чем слова, – и у меня даже есть зависть к тебе.  — О чем Вы? Иллуги не понимал. Нет, он не понимал того, что с ним происходило. Он не понимал слов Флинса, не понимал его действий. Что с ними не так? Что за черная кошка между ними пробежала? Юноша хотел отступить на шаг, вжаться в единственное, что дарило ощущение реальности. Холодный подоконник. Но ноги не слушались, они больше не его. Они чужие, приросли к полу.  — Ты знаешь о чем, – шепот. Вновь шепот, вновь страх. И рука Флинса прикоснулась к груди юноши, ладонь легла ровно на сердце.  Нет! Нет, не надо! Его пульс... его пульс, он убьет все! Он разрушит их отношения! Но Флинс услышал правду, почувствовал ее. Ему хватило лишь жалкой секунды. И внутри рухнула последняя надежда на то, что все будет как раньше. В этой тишине, после каждого удара сердца, уже не будет как раньше.  То, что звалось юношеским сердцем, колотилось в груди от одного касания, от одного присутствия рядом. От его слов. И это срывало крышу Флинсу, сносило ураганом вдаль. Хотя... из-за юноши она вся превратилась в солому, что поджечь было легче, чем сдунуть. Но тогда сгорел бы в агонии сам Флинс. А воздух уже пах горелым.  Кончики пальцев дрогнули, уловив чужой предательский пульс. И пазл сошелся. Он был прав.  И Иллуги прикрыл глаза. Ему нужно успокоиться, пожалуйста, ему нужно успокоиться! Восстановить пульс, отмахнувшись легким "да испугался я". И подумать над тем, что тело выдавало его желания.  Где-то внутри легко, невесомо, но неотвратимо, опустилась мысль, медленно выдыхающая в ухо юноши. Ты же хочешь. Хочешь, но не признаешься себе. Нет! Ему нужно подумать, ему нужно понять, что с ним. Но мысль всегда ускользала, кто-то запирал ее в темнице. А когда охрана, та, что стояла за спокойствием юноши, отходила, едва на горизонте мелькал Флинс, она вырывалась, с каждым разом ударяя сильней. Ему нужно понять, что с ним... И он почти знал и не хотел знать одновременно.  И чужие губы накрыли его собственные. Не позволили сделать вдох, закончить мысль. Флинс... Флинс сам потянулся к нему? Не свел его с ума? Или... свел? Его губы... они мягче, чем Иллуги себе представлял.  Руки соскользнули с подоконника, и позвонки до боли проехались по острому углу. Хотелось зажмуриться, зашипеть от боли – но все это ушло бы в поцелуй. Поцелуй... который так жаждал Иллуги. Он не знал об этом, не думал даже. Но его сердце само для себя все решило. Чужая рука соскользнула с груди – что она хотела? – и повела ниже, позволив пальцам сжать мягкую ткань на талии юноши. Кофта... вот что останавливало Флинса, что запирало его один на один с собственным воображением, от которого он вовсе хотел отказаться.  Иллуги слегка потянули на себя и, бросив на полпути, обхватили спину. Обхватили там, где сейчас саднило от удара. И казалось, что кончики пальцев забирали его боль. Секунда. Одна маленькая, ничтожная секунда, в которую не уместить метания внутри головы юноши, его чувства, подпитываемые чужой близостью. Ничего нельзя уместить, что было внутри. И предохранитель слетел.  Он... сдался? Сдался, да? А ведь его даже не пытали, не забирали еду и воду. Его наоборот кормили, давали все, что нужно. Его не пытали, нет, его любили. Конфеты, чай, забота. Если это его пытка, то пусть Флинс пытает его вечно.  Нет, он не сдался. Его сердце, что стучало в трех местах – в горле, в груди, внизу живота – получило желаемое. Юноша не отдал себя врагу, он отдал себя тому, кто давно уже забрал его сердце.  И Иллуги подался вперед, сам, без разрешения того, кто сидел во главе него. Грудью, животом, всем телом, что перестали слушаться. Что он делал...  Он прижался. Вот и весь ответ. Юноша вжался в чужое тело, вцепившись в кофту – может, он и порвет ее так. Но нельзя, чтобы Флинс отстранился, ведь сейчас между ними то прикосновение, которого Иллуги жаждал.  И штора позади задернулась, отгородив их от всего мира. От прохожих, что решат заглянуть в чужое окно, от птиц, что разнесут весть по всем уголкам страны.  — Видишь, – шепот Флинса в самые губы обжигал. Но из-за него, из-за ожога на нежной коже, шла уверенность, что дышали они одним воздухом, – даже этого желания я не могу сдержать.  Флинс, всегда державший все под контролем, не смог сдержать себя. Самого простого желания – не касаться чужих губ, не рушить жизнь юноши, которого любил. И сейчас он перечеркнул все. Просто разорвал на клочья. Иллуги уже понял все про себя, уже тянулся к нему, целуя в ответ. Он. Все. Понял. И Флинс окончательно разбил представления юноши о жизни.  Но сопротивляться он больше не мог. И губы вновь накрыли чужие. Ближе, глубже, без чужого сопротивления. Так, что вдох уже казался бесполезным – они дышали друг другом. Но Флинс не мог насытиться новым кислородом, новой реальностью, в которой он задыхался и не хотел дышать иначе.  А Иллуги не мог насытиться прикосновениями к себе. Он никогда их не любил, но сейчас без них сердце бы остановилось. Рука, скользнувшая на талию, пальцы, что оцарапали кожу через ткань. Ладонь на его шее, что приказывала держать голову выше, не опускать, нет. И большой палец на его подбородке, что держал рот открытым для чужого языка.  Но юноша, несмотря на чужой напор, оставался на месте. Не отступая назад, прижимался к чужому телу. Руки скользнули к чужим щекам, хватаясь за их жар, как за то, что не его одного обжигало. Обжигало чужое тело, чужие прикосновения, воздух в этой комнате.  И Флинс отстранился. Он не мог так больше – спросить, спросить, ему нужно спросить. Это ошибка? Это страх оттолкнуть его? Это что-то, что угодно, лишь бы не подтверждение тому, что он загубил Иллуги. Пожалуйста... они не в том мире, чтобы любить друг друга.  Но его дыхание, слишком частое, слишком сбитое, Иллуги чувствовал на своих губах. Видел глаза оттенка холодного солнца, беспокойно бегающие по лицу. Глаза, в которых была мольба. На что? О чем умолял Флинс? Почему он отстранялся с каждой секундой, бросая юношу одного? Но Иллуги не дал этому свершиться. Нет, не сейчас, не когда он понял, чего хотел. И встав на носочки, убравшие разницу в их росте, юноша потянул Флинса за ворот. Резко, чуть ли не со злостью впился в чужие губы. Не смей отстраняться!  И все хрупкие надежды Флинса, что он из подручных средств в аварийном режиме собирал – совершил ошибку, сорвался, и теперь, исходя из ситуации ставил одно слово на другое, словно в игре с башенками – были раздавлены. Это не было ошибкой. Это не было страхом. Это не было чем-то еще. Это было чувствами юноши. Чувствами к нему.  Но Флинс не смог не поддаться тому, что творил с ним Иллуги, требующий полного внимания.  — Ты... – его тяжелое дыхание опаляло губы юноши. А разум с каждым вдохом не начинал работать, оставляя лишь обрывки фраз, как на корм бездомной собаке, – я тебя погубил, прости меня. Иллуги опустился на пятки – но это не дало ощущения твердой земли. Его качало из стороны в сторону, подбрасывало вверх. И тело вновь прижалось к Флинсу. Его ноги уже стояли среди чужих, чуть ли не отдавливая тапочки, тело полностью прилипло. Теперь он часть того, кого он... ...любил?  Это... и есть любовь? Когда не можешь оторваться, когда не хочешь отстраняться?  — О чем... ты таком... говоришь? – частое дыхание Иллуги не позволяло разговаривать. Но он хотел, хотел спросить. А то, что он перешел на "ты"... он даже не заметил.  — Прости меня, Иллуги.