Партизан

Флинс в августе назвал свое имя. Назвал, не продержавшись те полгода, которые сам себе дал тогда. Сорвался, прошептав "Кирилл Чудомирович Флинс" на очередное "Флинс, я бы хотел у тебя узнать...". И это было их тайной, которую озвучивать можно было лишь в стенах этой квартиры .  И когда они оставались одни, Иллуги нежно, так, как он умел, называл его "Кирилл".  *** angel radio edit - massive attack Время близилось к октябрю. Иллуги прибегал к Флинсу раза три в неделю – то смеясь, то дурачившись у него. И в конце, а может уже и на пороге, получая долгожданный поцелуй. Юноша бежал в шестьдесят четвертую квартиру, уверенный в том, что его там ждали хоть каждый день.  Но на ночь он так ни разу и не оставался. Флинс всегда напоминал о времени. И это... расстраивало.  Иллуги коснулся чужой талии – такой легкий, но осознанный жест. Осознанный. Да, он был осознанным. Провокация? Да, она. И юноша приблизился к Флинсу, вжимаясь в того, чье тело напряглось под его руками. Еще чуть-чуть, еще ниже. Руки повели по чужим бедрам – они знали, что делали.  Но еще знали, что это ни к чему не приведет.  Иллуги хотел, чтобы Кирилл ответил. Ответил, но только не молчанием, не перехватом его рук, отводом их от себя. Юноша мечтал, чтобы Флинс тоже хотел. Не говорил ему "нет", не отрывал его от себя со словами "остановись". Иллуги хотел близости. Но Флинс... едва ли желал ее. Ведь так? Большие пальцы гладили тазовые косточки, нежно, едва касаясь их через одежду. Хоть какая-то близость. Хотя бы Флинс не оттолкнул его, лишь только Иллуги коснулся его ниже груди.  А глаза оттенка холодного солнца смотрели не отрываясь, смотрели в нежно-голубые. Руки сжимались в кулаки оттого, что коснуться в ответ хотелось до безумия. Коснуться шеи, накрыв чужие губы своими. И глубже, поцелуй глубже. Так, чтобы юноша не успел среагировать, так, как хотелось сердцу. И не только сердцу.  Его пульс ускользал из груди вниз, ниже и ниже. Его касались там, где нельзя. Там, где опасно каждое прикосновение, и оно могло привести к тому, о чем он пожалеет. К близости.  Нет, ему хотелось. Хотелось до дрожи, до адского желания. Так, как Иллуги себе не представлял – и вряд ли юноша мечтал об этом совершенно так же, как и он. Не дышал прерывисто, вспоминая чужие губы, касающиеся его. Не вспоминая прикосновения к нему в местах, где касаться нельзя. Чужое тело в его одежде, чужое тело в кофте и штанах, что были в облипку после дождя. Нет, Иллуги, прошу, прекрати.  Юноша уткнулся в чужую грудь, вслушиваясь в дыхание. Рваное, прерывистое. Почти что судорожный вдох, судорожный выдох. И это все от его прикосновений? Но почему тогда... почему тогда Иллуги всегда проигрывал? Флинс сходил с ума от его рук – юноша знал это, чувствовал – но никогда не переходил черту. Почему...  — Я... хочу... – шепот Иллуги не перебил чужого дыхания, не перебил стук чужого сердца, – правда... Руки скользнули выше, к груди. И Иллуги сделал шаг назад. Он проиграл? Он точно проиграл опять. Но нежно-голубые глаза, не желая сдаваться, забегали по лицу напротив, ища ответ, хоть капельку тех же чувств, той же мысли, что была в самом юноше.  Их встретили глаза оттенка холодного солнца, которые Иллуги не узнавал. Там не было спокойствия, не было вечного льда, что заползал во взгляд, едва юноша заходил дальше. Только что-то темное и тяжелое. И мольба. Ему оставить его?  И Иллуги оставил. Он медленно шагнул назад, к столу. Руки соскользнули с чужой груди. — Я правда... – но юноша не договорил. Смысл? Он испортил вечер. Да, испортил. Они были вместе, в тишине. Молчали, не чувствуя неловкости. А теперь... Иллуги взглянул на часы. А теперь Флинс отправит его в общежитие.  Юноша опустился на отодвинутый от стола на кухне стул. Рука потянулась к шее – теперь уж точно из-за неловкости – подняла волосы сзади, оголяя кожу.  Все, он все испортил. А за спиной шаги.  Плечи резко обхватили чужие руки. И тело вздрогнуло. Чего хотел Флинс? Обнять его, как утешение? Но чужая ладонь скользнула ниже. Провела по груди, коснулась талии, скрытой под кофтой. И шею опалило чужое дыхание. На нежной коже чувствовались губы.  Так резко, так неожиданно. Так, что Иллуги почувствовал укол в сердце. А щеки вспыхнули, не дав шанса скрыть жар, появившийся лишь из-за прикосновений.  И юноша отдернулся в сторону. Зачем? Зачем он это сделал? Его любимый мог воспринять это как "нет". Нет, пожалуйста, не рассматривай это так!  Но Флинс все еще был рядом... Он тянулся к шее Иллуги, притягивал обратно за кофту. Нет, ему не хотелось отстраняться. Лишь дольше касаться губами шеи юноши, в мечтах оставляя след на коже, под кожей. Только его, только с ним. И ему позволяла та частица, что тянулась за ним, подговаривая. Подговаривая шепотом воплотить желания. Тормоза слетели. Юноша прикрыл нежно-голубые глаза. Слишком приятно, слишком по-взрослому. Так, как в мечтах Иллуги.  Границы дозволенного ломались под давлением Флинса – он больше не мог держать это в себе. Его дыхание, частое, рваное, касалось кожи, губы мягко собирали мурашки. И голова юноши откинулась назад. Он позволил Флинсу делать что угодно с ним, только делай, пожалуйста. Не отстраняйся, умоляю.  Кирилл обошел юношу спереди. Он больше не подчинялся самому себе. Он слушал лишь того, кто не знал запретов. И пальцы подхватили подбородок, не разрешая опускать голову. Зубы захватили мягкую кожу. Он сходил с ума. Но оставшийся рассудок не давал ему сжать зубы сильнее – все увидят, все осудят. И их обоих на каторгу, если не... неважно.  Язык прошелся по еле заметному укусу. Иллуги вздрогнул, ухватившись за чужую кофту. Хотел опустить голову, посмотреть в глаза оттенка холодного солнца. Но нет. Нет. Флинс еще не насладился чужим неровным дыханием, не насладился отсутствием рамок дозволенного.  Руки подхватили юношу, снимая со стула. И спина больно ударилась об край стола. Флинс прижал Иллуги, давил телом, давил сладким напряжением.  — Кирилл, – выдохнул юноша. И закончил. Но в голове лишь одно. Любимый, любимый, пожалуйста... Он знал, о чем просил. Даже если не озвучил, даже если это осталось в мыслях. Флинс сорвался, шагнул за черту, и эта черта исчезла. И пульс переключил ритм. Иллуги задыхался, задыхался – чужие губы на его шее, тело, придавливающее его столу. Угол впивался в кожу, но все играло на контрасте. Здесь, спереди выключилась боль, перед глазами поплыло. Каждое прикосновение к нему – руки, сжимающие его талию, воздух, горячий, рваный, на его шее – все отзывалось дрожью в груди. Все отзывалось осознанием, что сейчас случится точка невозврата.  Это опасно. Но желанно одновременно. Флинс сорвался резко. Настолько, что это... нет, не пугало. Это наоборот приносило сладкое удовольствие. Кто из них имел власть над другим? Иллуги, доведший до желания, или Флинс, прижимающий того, кого любил, что дернуться невозможно?  Чужие губы накрыли его, юноши. У Флинса не хватало сил сдержать себя – те слова... были пулей в замок, что хранил под собой запреты. Его руки переместились на чужую шею, с которой так и не пропало ощущение чужих губ. Но сейчас ее накрывали ладони, что чувствовали пульс, сердце, стучащее под кожей.  И юноше было необходимо действовать. Показать, что он хотел этого, мечтал каждый раз, касаясь любимого. Касаясь там, где был запрет. Провокация.  Иллуги положил руки на чужую спину, сжимая меж пальцев кофту – и Флинс вздрогнул. Не ожидал? Не ожидал, что юноша начнет действовать? Руки полезли дальше, вниз. А поцелуй углубили, выбивая всякое приличие, место которому уже не было в сердце.  В его уже не невинную душу залезало что-то тягучее, темное, то, страшное, чего не обсуждали просто так. Но это страшное не было самим страхом, оно являлось предвкушением. Слишком взрослым, тем, от чего холодели пальцы, тем, что забирало рассудок. Руки залезли под кофту – запретная зона – и коснулись кожи спины. И Флинс отстранился, пряча лицо в чужом изгибе шеи. Он задрожал от прикосновений к себе – касания спины... его слабость? Тяжелое, рваное дыхание было от поцелуя или от прикосновений? Ноготки коснулись кожи, провели выше. И Флинс выгнул поясницу, уходя от чужих рук. Ему приятно? Иллуги повел выше, к плечам, надавил на позвоночник. И услышал чужое мычание.  Спина... его слабость.  Иллуги не знал. Никогда не залезая под кофту, не водил ногтями по коже. — Ты понимаешь... Нет... Иллуги... мхм... Флинс не мог собраться, не мог завершить мысль, что старалась пробиться словно через толщу воды. Просто не мог насладиться чужими откровенными касаниями, что нашли его слабость.  Он всегда отдергивал руки юноши, едва они, переступив черту, собирались залезть под кофту. Иначе бы он сорвался еще в июле. Или в августе. Или в начале сентября. Но сейчас он отключил все, что мешало. Нет. Иллуги отключил все, что мешало.  — Ты не... – и Флинс, прервав речь, выругался. Сказал слово, которое не позволял себе никогда в присутствии юноши, в присутствии других людей, – ты не боишься? Иллуги улыбнулся. Все настолько запутанно в голове его любимого? Настолько, что он, выругавшись, сказал это слово?  — Может капельку. Флинс обхватил юношу, прижимая еще ближе к себе. Обнял его, локтями убирая чужие руки со спины. — Прошу тебя, – голос Флинса сорвался на шепот. Но тихая хрипотца преследовала каждое его слово, – прошу тебя, дай мне пять минут.  И он шагнул назад, выпуская юношу из объятий. Шагнул еще раз. Но взгляд был направлен в пол, не уделяя внимания юноше.  И Флинс покинул Иллуги, удаляясь в собственную спальню.  Но почему? Зачем? Успокоиться!? Юноша потянул руку в сторону уходящего Флинса, к его спине, в которой обнаружил чужую слабость. Он же... он же намеренно его провоцировал. Его любимый почти сдался, касался губами его шеи – он никогда не позволял себе этого. И сейчас ушел? Нет. Нет. Иллуги не даст ему и двух минут.  Флинс вошел в комнату. Один, без того, к кому тянулось его тело, к кому тянулся его разум. К кому он сам тянулся. И рука подхватила подушку.  Флинс опустился на кровать. Он не мог, он не мог. Он жаждал, Иллуги был ему необходим как воздух. Юный, активный, влюбленный, он принес ему не только спокойствие, чувства, что расцветали в душе красными розами, но и то, что всегда хотелось скрыть. Он хотел. Хотел каждый раз, когда целовал его, каждый раз, когда юноша касался его ниже дозволенного.  Флинс понимал, что Иллуги тоже хотел. Но он не мог. Не мог. И подушка накрыла пах. А в коридоре шаги. Он знал, что юноша последует за ним, знал, что не оставит его, когда Флинс позволил себе большего, раздразнил фантазии.  Иллуги вошел в спальню совершенно неуверенно – он не знал, что его ждало дальше. Откажет? Отправит в общежитие? И юноша остановился на пороге. Его встретил Флинс, сидящий на кровати. Флинс, чьи пальцы сжимали волосы. Флинс, чей пах был прикрыт подушкой.  Внутри него не было штиля – о таком слове можно было позабыть рядом с Иллуги. С Иллуги, чей вдох Флинс слышал громче, чем собственное сердце, с тем, чье присутствие ощущалось ярче, чем вся его жизнь. Все его в нем, вся его жизнь в нем.  Флинс не хотел видеть в юноше объект желания. Лишь того, кто резвился, кружил его по всей комнате, едва по радио заиграла музыка. Того, кого он любил. Всем сердцем, а не на кровати.  Но отрезвляющую пощечину не дали даже эти мысли. Он зашел слишком далеко, далеко, что его пальцы дрожали даже в волосах.  Иллуги опустился рядом, коснувшись ладонями постели. Ему... ему можно было касаться Флинса? Или, напомнив о себе, он отправится в общежитие? С тем ощущением, что собиралось в узел внизу живота. Нежно-голубые глаза заскользили по телу Флинса, напряженному, дрожащему. Знали, что пряталось за подушкой, что прикрывала чужой пах. Они все знали, все понимали.  — Почему нет?  Слишком громко для тишины, что пропиталась чужим тяжелым дыханием. Слишком громко, настолько, что Флинс вздрогнул от чужого голоса. Или... от вопроса?  Иллуги прикрыл нежно-голубые глаза, скрывая тяжелый мир за веками. Здесь, сейчас, он никак не мог ничего испортить – он провоцировал, а Флинс шел на провокацию.  Там, на кухне, их объединяла любовь, что облачилась в желание, любовь, в краски которой подмешали темный цвет.  Но что сейчас? Сейчас вокруг Флинса одни темно-бордовые оттенки, одна густота, что связывала его тело.  — Если ты боишься "капельку", – Флинс выдавил шепот сквозь зубы, – то я боюсь очень сильно. Почему!? Почему он боялся!? Чего!? И Иллуги склонил голову, стараясь заглянуть в глаза оттенка холодного солнца.  — Почему?  Он хотел коснуться чужих волос, убрать пряди, что мешали смотреть. Заправить их за ухо, лишь бы увидеть глаза. Глаза, что могли сказать о многом.  Но Флинс молчал. Не говорил ни слова. Лишь тело вновь вздрогнуло, едва слуха коснулся вопрос. Почему? Смешно. Смешно – и юноше не понять.  Ему страшно. Он – первый, к кому Иллуги испытал чувства, назвать симпатией которые слишком сложно. Любовь. Она. Он – первый, кто коснулся губ юноши, не стесняясь, сорвавшись от одного взгляда. И он будет первым, кто коснется его. Коснется так, что Иллуги не забудет никогда. Даже если спустя года он пойдет по правильному пути, даже если у него будет жена и пара детишек. Он не забудет его прикосновений. Будет помнить всю жизнь.  — В общежитие уже не пустят... Поздно.  Флинс резко повернул голову – настолько, что юноша дернулся, отшатнувшись вбок. И взгляд  оттенка холодного солнца нашел часы. Стрелки которых указывали на одиннадцать часов вечера.  Это... провал.  Он не уследил за временем. Не уследил.  — Оставайся.  Он сказал это. Сказал остаться на ночь – это была последняя капля в чашу, что едва удерживала в себе воду. Иллуги останется у него. Иллуги ляжет с ним в одну постель. И наверняка начнет переодеваться в спальную... в спальную одежду Флинса при нем самом. Не постесняется, намереваясь показать свое тело. Себя. Заставить взгляд оттенка холодного солнца упасть ниже, провести по груди, скользнуть к нижнему белью, пробежаться по ногам.  Юноша убьет в нем все приличие.  А Иллуги, зажмурившись, откинулся назад. Упал спиной на постель, не имея мысли в голове испортить чужой порядок. Он! Останется! На ночь! Значило ли это, что... что вся ночь принадлежала им?  В животе разливалось тепло, тягуче, медленно, до самых кончиков пальцев. А ноги слегка приподнялись над полом, сгибаясь в коленях – он предвкушал. Предвкушал. И кожу покалывало там, где его касался Флинс раньше. И где еще не касался. Но так хотелось. Хотелось до дрожи в пальцах, до колотящегося сердца в горле, что мешало дышать.  Он был необходим своему любимому. Его желали. Желали на кухне, поддавшись провокации, желали сейчас, скрывая потребность в нем за подушкой. Флинс еще не успокоился. И рука потянула край кофты вверх, медленно, к груди.  Провокация. Да, снова она.  Кофта скользнула вверх, оголяя живот. Кожа там была горячей от предвкушения, от воздуха, от того, что он чувствовал взгляд оттенка холодного солнца.  И Иллуги приоткрыл глаза – и он был прав. Глаза оттенка холодного солнца, с появляющимся с каждой секундой желанием коснуться самому, следили за его движением. Съесть его, снять эту кофту, что мешала ему. Но не юноше, нет. Она мешала Флинсу видеть дальше. Видеть больше.  Руки опустились на постель. Последнее, что сдерживало его, оторвалось с криком боли. Но он не заметил этого. И подушка соскользнула с паха, падая на пол.  Флинс залез на постель, нависая над Иллуги. Нога перекинулась через тело юноши, вес опустился на чужие бедра.  А сердце внутри Иллуги задрожало. Он понимал, что Флинс все чувствовал – чувствовал, что тело реагировало, что не успело успокоиться. И ноги захотелось поджать, руками коснуться чужих бедер. Пожалуйста, пусть... Нет... Любимый, смотри на него всегда так, как сейчас. Ненасытно, желая, тяжело настолько, что дышать было невозможно.  Рука Флинса оторвала чужие пальцы от кофты. — Я теряюсь рядом с тобой, – он наклонился, опираясь своим лбом о чужой. И ладонь скользнула под кофту, выше, к груди, – со мной никогда такого не было. Иллуги выгнулся навстречу чужой руке. Эти слова, они пугали самого Флинса. Но слышать их перекачивало кровь от головы ниже, к паху. Туда, где сидел его любимый. Чувствовал все.  И в ушах зазвенело. Услышит ли он хоть еще одно слово? Поймет ли он его речь? Или... увидит ли он его – перед глазами все плыло, голову кружило.  — Я все думал ты слишком юн. Но ты творишь такие вещи со мной.  Флинс едва прикоснулся губами к юноше. Между ними не было расстояния, они касались друг друга, не заходя дальше. Лишь дыхание, горячее, рваное, смешивалось, не дав им другого воздуха, кроме них самих. А Иллуги вновь залез под чужую кофту касаясь спины – и Флинс вздрогнул от каждого пальца на его коже, оцарапав чужую грудь.  — Я же... не... м-м-м... – чужие ноготки провели по позвоночнику. И спина Флинса выгнулась, – я же не имею права... И он задохнулся от новых царапин. Знал, что Иллуги разрешил ему, знал, что Иллуги сам, первый начал это.  Желать... желать юноша начал уже давно. Еще тогда, в августе, во время поцелуя в зале под музыку из радио. Играло что-то про любовь. А руки Иллуги скользнули ниже. Только захотели. А Флинс хотел уже давно. С того момента, как увидел юношу в своей одежде, которая была ему велика и подчеркивала тело. В своей одежде, которую он больше никогда не надевал.  А сейчас... а сейчас они уже растворялись в друг друге на постели. Но Флинс, сведенный с ума, хотел найти знак "стоп". Он испортит всю жизнь тому, кого любил. Нет, нельзя.  — Я же слишком стар для тебя, Иллуги, – последнее оправдание, за которое он уцепился. Глупое. Очень глупое. Глупое настолько, что юноша улыбнулся с выдохом. Прикрыл глаза, откинув голову назад. И хотелось хохотать. Серьезно? Слишком стар? В свои тридцать пять?  — А мне нравится, – довольно прошептал Иллуги. Ему нравилось. Да, ему очень нравилось.  А Флинс прикрыл глаза. Тихо-тихо рассмеялся, на выдохе, едва слышно. Почему ему смешно? Иллуги нахмурился, касаясь щеки любимого. Он смеялся над его ответом? — Пропал ты, командир отряда партизанов.  И Флинс коснулся губами линии челюсти юноши. Повел выше, по щеке, оставляя на ней невинный поцелуй. Невинный... невинный перед тем, как выбить весь воздух глубоким, требовательным к губам. Таким, что Иллуги согнул ноги в коленях, подпирая чужое тело. Таким, что юноша не мог ответить. Лишь подчиниться.  — Пропал... И я пропал... – чужой шепот обжег губы Иллуги. И руки юноши, в отчаянной попытке взять хоть каплю контроля, потянули кофту Флинса к его шее. Сними. Сними! Иллуги жаждал касаться чужого тела, водить подушечками пальцев по коже. Трогать, трогать. Узнавать каждый сантиметр, запоминать. Может даже оставив напоминание об этой, их первой, ночи. Укус или... аккуратный след. Ему же ничего за это не будет? А Флинс поддался Иллуги, прервав поцелуй. Позволил снять с себя кофту. Но резко, рвано он стянул ее первым. Не по его обычному темпу. И, скомкав, кинул в стену.  Нежно-голубые глаза скользнули к чужому телу. Подтянутому, со шрамами от чужого оружия. Подушечки пальцев коснулись напряженного живота – и от его прикосновения пронеслась дрожь по всему телу. По такому красивому телу.  Но Флинс отвлек Иллуги. Схватил за подбородок, возвращая внимание к себе, к своим губам. Губам, что доводили до состояния бессилия. Иллуги не мог ничего сделать, Иллуги не мог взять контроль.  Может... оно и к лучшему?  Юноша ничего не знал о близости меж мужчинами. Никто ему не рассказывал, никто не говорил о таком. Запрет. Это запрещено. Это извращенство, это грязь. Таких лишь на расстрел.  Иллуги знал лишь то, что ему очень этого хотелось. А как... а как – Флинс знал. Знал? Знал. Если действовал так, что тело сводило судорогой от чужого контроля над ним.  Чужие руки на его теле, под кофтой, обжигали. Обжигали настолько, что на каждое прикосновение приходились тысячи игл. И одежду потянули вверх. Снять. Снять то, что мешалось.  Флинс слез с бедер, что привыкли к чужому весу. Приятному, тяжелому, необходимому до дрожи. Иллуги нравилось, как его придавливали к кровати.  И юношу рывком притянули к себе. Так, что ухватиться за постель не было времени, так... легко. Словно он ничего не весил. Прямо как тогда, на кухне, сорвали со стула.  И ладонь Иллуги обхватила чужие мышцы на руках. Такие напряженные... Ноготки оцарапали кожу – юноша хотел знать. Чувствовать, запомнить. Он не позволял себе касаться кожи, мышц другого мужчины. Извращение. Это поганое, гадкое извращение.  А Флинс замер. Иллуги хотел изучить его тело, касаться, трогать. Вести ноготками, осматривать его шрамы. И кто-то, кто схватил его за волосы, оттягивая от юноши назад, шепнул ему на ушко. Позволь. Позволь ему узнать тебя нагим. Ведь ты сам будешь после любоваться им.  Рука провела по груди, останавливаясь на сердце. Иллуги считал про себя – раз, два, три – но не мог вставить ни одного "и" между счетом. Слишком быстро, слишком частый пульс. "Четыре" и вовсе не успело пронестись в голове. Слишком длинное слово для стука этого сердца. И юноша улыбнулся – ему нравилось. Он делал все правильно? Это из-за близости к нему? Да. Рука повела ниже. Изучать, изучать дальше, пожалуйста. Ему хотелось... Ладонь наткнулась на шрам, страшно... страшно красивый, выбивающийся своей бледностью. И Иллуги слегка наклонил голову вбок, пальцами едва проводя по следу войны на теле.  Дыхание? Его нет. Лишь едва приоткрытые губы, что складывались в одно слово: "красиво".  Пальцы юноши повели ниже, к чужому животу – и ноготки зацепились за кожу. Оставили маленькие, еле заметные красные полосы. Они водили от ребер к резинке штанов, собирая подушечками пальцев чужую дрожь. Флинсу было приятно.  Ему нравилось чужое тело. Ему нравилось.  Взгляд нежно-голубых глаз опустился ниже. На штаны, на то, что Флинс скрывал под подушкой. И взгляд медленно поднялся к чужому лицу.  Юноша, касаясь резинки штанов, смотрел на него снизу-вверх. Смотрел глазами, не выражающими похоть, нет. Глазами, в которых читалась мысль, это на мои действия? Тебе нравится? Тебе нравлюсь я? И Флинс откинул голову назад, шумно выдыхая. А в мыслях лишь одни матные слова. То, как на него смотрели, то, какие вопросы читались в нежно-голубых глазах... Иллуги, ты... о боже... как ты смотришь...  Юноша отпустил чужую резинку штанов. И руки сами потянули его кофту наверх – он знал, что делал. И знал, что его резкость ни к чему. Ткань скользнула по голове, опускаясь, скомканной, смятой, на постель. Теперь и Флинсу нужно дать время.  Взгляд оттенка холодного солнца скользнул ниже, от нежно-голубых глаз, от лица. Ему можно смотреть. Теперь ему можно. Ему разрешили, дали свое согласие, сняв кофту. Не он ее снял. Юноша снял. И теперь смотрел на него, не стесняясь. В его нежно-голубых глазах мелькал вопрос "тебе нравится?". Но как такое тело могло не нравиться... И Флинс вздрогнул. Руки потянулись к чужим плечам, касаясь подушечками пальцев кожи.  Шрамы.  На шее – он знал, видел каждый раз. Они от ножа у горла, они от войны.  Но на теле... Флинс не видел их, не замечал под одеждой. Их было слишком много.  — Ты смотришь на шрамы...  Иллуги обхватил себя за плечи, сбрасывая чужие руки. Почему его тела, тела, которое он показал, желая лишь возбудить фантазии, касался взгляд, полный ужаса. Нет, не сейчас, пожалуйста.  Рука Флинса легла на чужую грудь, там, где отчаянно билось сердце. Повела за спину. — Я хочу убить каждого, – Флинс потянул юношу на себя, – каждого, кто посмел оставить тебе шрамы, – рука легла на шею, – всех до единого, – шепот, безумный, вселяющий ужас. Внутри разливалась едкая кислота. Сжигала остатки сочувствия к чужакам, к тем, кто воевал против них. Даже к тем, кто шел сражаться против своей воли. Они смели ранить юношу до шрамов.  И Флинс притянул Иллуги к себе. Целуя жадно, целуя позабыв о былом страхе. Он защитит. Он не позволит больше никому ранить юношу. И злость, та, что разъедала разум, вылилась в напор.  С каждой секундой Иллуги откланялся назад. Нет, ему не хотелось отстраняться, просто... просто Флинс давил так, что хотелось найти опору. И он нашел ее в постели, в локтях, что опирались о матрас.  Флинс спустился ниже. Губами касался ключиц, руками находил чужие бедра, вымещая злость прикосновениями. Он думал, что шея – единственное, что посмели ранить. Но нет. Иллуги надавил на чужие плечи. Подожди, подожди, остановись, прошу. Ему было слишком приятно, приятно до головокружения, до дрожи в руках. Но штаны... ему нужно снять их. И руки скользнули ниже к бедрам, к чужим ладоням. Перехватив, поднесли к ширинке. Ты же снимешь?  А Флинс уткнулся в чужой изгиб шеи. Горячее дыхание опаляло кожу, посылало десятки мурашек по всему телу – и юноша не знал куда себя деть. Флинс творил с ним невозможные вещи, реакцию тела, что тянулось к такой любви. К физической близости, желание которой переполнялось. Он больше не состоял из воды, он состоял из мечты, что кричала: Быстрее, скорее, я хочу. Кирилл, прошу, здесь и сейчас.  И нежной кожи коснулся горячий язык. Он пробовал вкус, сладкий, чайный. Юноша пропитался им, юноша был... слишком вкусным.  И руки Флинса поддели пуговицу. Ему же разрешили, да? Ширинка со звоном расстегнулась, перебивая густую тишину, их слишком громкое дыхание. И пальцы захватили штаны вместе с нижним бельем. Потянули вниз. Точка невозврата, больше нельзя остановиться. Зеленый свет горел ярче, чем солнце.  И Иллуги помог Флинсу, захватив штаны. Они спускали их вместе, убирали то, что мешало жить дальше. Воплотить то, ради чего они лежали здесь, наполнялись желанием. Флинс спускал губы ниже, пробуя на вкус ключицы – тоже очень вкусные.  С ног соскользнули штаны, отлетая в сторону. И Флинс, коснувшись рукой чужой груди, отстранился. Взгляд, как и рука, скользнули ниже. Да, юноша хотел. И очень сильно.  Флинс подхватил его, укладывая на подушки. Сейчас уже все – контроля больше нет. Но нужно отойти. Всего на секунду. Но так не хотелось... не хотелось покидать того, чьи нежно-голубые глаза потемнели. Чьи губы были приоткрыты, захватывая недостающий, обжигающий, густой воздух. Были открыты опасно, так, что хотелось приблизиться, утягивая в глубокий поцелуй. Близость, близость была невыносимо необходима. Флинс соскользнул с кровати – но дрожащие ноги его больше не держали. Он ухватился за край постели, находя в ней опору. — Подожди, подожди, я сейчас, – Флинс едва мог дышать, что в глазах, желающих не покидать юношу, темнело, – сейчас, сейчас. И он, цепляясь за стены, за дверной проем, ушел на кухню. Там была его аптечка, в которой лежал вазелин. То, что им обоим поможет. То, что не позволит сделать больно.  Иллуги поднялся на локтях, что съезжали по подушке. Куда? Нет стой! Опять успокоиться? Юноша пополз по кровати, едва Флинс вышел за дверь. Нет! Ноги коснулись пола. Но, казалось, он не встанет. Нет! Ему нужно! И, держась за кровать, юноша поднялся. Шагнул вперед, пробуя идти как раньше, как всегда. Руки хватались за стены, за места, где касался Флинс. И Иллуги достиг коридора. Коридора, по которому шел его возлюбленный с баночкой вазелина.  — Ты возвращаешься... – юноша помотал головой, волосами попадая в глаза.  Флинс подошел ближе. Глаза оттенка холодного солнца бегали по нагому, дрожащему Иллуги. Испугавшемуся настолько, что на слабых ногах пошел за ним. И руки подхватили юношу, унося обратно на постель.  Так легко... Почему... Он слишком мало весит? Юноша зажмурился, цепляясь за чужую шею.  И Флинс положил Иллуги на постель. Коснулся чужих коленей, сгибая их, разводя в сторону.  Крышечка вазилина открылась невыносимо громко. Что сейчас будет? Почему его положили именно так, открытым, уязвимым? Зачем вазелин? Но глаза оттенка холодного солнца смотрели на баночку знающе.  — Доверься мне, – Флинс набрал на пальцы средство, – прошу тебя.  И Иллуги кивнул. Так... что будет? Разум не понимал, не знал. Но пальцы Флинса, длинные, изящные, потянулись к юноше. И направлялись ниже.  Щеки вспыхнули, их кололи сотни иголок. Подождите... О боже... Флинс толкнул один палец. И Иллуги зажмурился, откинув голову назад.  — Говори, если будет слишком больно.  Шепот разрезал тишину – но юноша вслушивался лишь в собственные ощущения. Это было странно... Слишком странно и... немного неприятно. Так, что он свел колени.  Рука Флинса коснулась чужих ног. Повела по внутренней стороне бедра, пощипывая. Он отвлекал Иллуги, прежде чем вновь развести его колени. А палец внутри растягивал. Юноша сжал простынь меж пальцев. Это будет так? Так неприятно? Может... это только в первый раз? Пожалуйста, пусть только в первый раз!  А внутрь толкнулся второй палец. И Иллуги промычал, прижимая колени к груди.  — Больно? – Флинс коснулся чужой груди. Ему было страшно, страшно настолько, что он был готов остановиться в любой момент.  — Нет, – юноша помотал головой ударяясь щеками о подушку, – неприятно. И Флинс выдохнул. Значит не навредил. Значит все под той маленькой каплей контроля, что сидела в углу, боясь желания. Желания, разросшегося в голове, сердце, во всем теле. — Все нормально, – Флинс провел рукой до шеи, скользя по нежной коже, – нужно дать немного времени.  Иллуги кивнул – если его любимый так сказал, значит это правда. Юноша доверял себя, свое тело, свое самое сокровенное. Не было и мысли, что желала обратное.  Глаза оттенка холодного солнца опустились ниже. Скользнули по груди, по животу. И остановились на собственных пальцах, что двигались внутри чужого тела.  Твою мать.  Флинс не железный. Нет, он не железный. И шумный выдох сорвался с его губ – то, что он не мог контролировать. Это слишком. Зубы сжались, он не был готов к такому. К виду собственных пальцев в Иллуги. И та маленькая капля контроля трещала. Пальцы раздвигались легче. И Иллуги уже привык – едва ли что-то приносило сильный дискомфорт. Значит, Флинс был прав, стоило лишь привыкнуть.  Но внутрь вошел третий палец. И Иллуги вздрогнул, поведя бедрами. Давление внутри... оно... оно было слишком сильным. Таким, что пальцы ног поджимались, руки до боли сжимали простынь. — Попробуй двинуться. Нежный шепот вытащил юношу из собственного забвения, в котором были лишь ощущения внутри. Нужно послушаться... Кирилл не мог желать ему зла...  Ноги уперлись в кровать – постель ему будет опорой. И Иллуги двинулся чуть назад. Почувствовал, как пальцы вышли из него лишь слегка, как оставались еще рядом.  И от предвкушения юноша прикусил губу.  Он не знал чего ждать. Да, не знал. Но... казалось, ему начинало нравиться. Пальцы Флинса в нем, давили, распирали. Рука гладила низ его живота, нежно, ласково. Скользила к шее, пощипывая кожу, и обратно. Он так отвлекал его?  И Иллуги двинулся вниз. Резко, сам не зная почему. Но... это было правильно. Флинс ждал именно этого. Пальцы вошли по самые костяшки, задевая внутри то, о чем Иллуги не знал. Не знал о своем организме. И сквозь прикусанные губы вылился громкий стон. Такой, которого юноша от себя не ожидал. Такой, который хотелось заглушить. Это казалось позорным, это казалось стыдным. Нет, он не должен... Но его лба коснулся чужой, Флинса. Флинса, который тяжело дышал. Вдох был слишком громким, слишком частым, выдох шумно вторил. — Ты можешь... Иллуги... – его голос сел, – ты можешь не скрывать... пожалуйста... – сбившееся, неровное дыхание мешало, – никто не услышит... Иллуги, прошу... Юноша приоткрыл нежно-голубые глаза – а перед ним лицо Флинса. С дернувшимся кадыком от слюны, что была слишком вязкой, с гуляющими желваками от напряжения. Этот стон... Флинс никогда не матерился так много в своей голове. Никогда не чувствовал такого всплеска внутри.  — Правда... – Флинс покачал головой, – не скрывай, прошу... Иллуги обхватил чужое лицо ладонями. Щеки горели, горели алым пожаром, что шел от сердца или от... неважно. Этот дом с соломенной крышей уже не потушить. Флинс вытащил пальцы из тела, что любил невыносимо. Здесь, сейчас, на этой кровати. И оставить юношу у себя... было правильным решением. Он уже не мог. Правда не мог терпеть. И Иллуги притянул лицо Флинса к себе. Поцелуй, ему был нужен поцелуй. Сладкий, медленный. Тот, в котором он мог вести. Хоть где-то... И юноша проник глубже, так, как когда-то учил его Флинс. Показывал на нем же без слов, просто целуя. И Иллуги повторял. В первый раз, второй, третий... сейчас.  А руки Флинса скользнули к ногам. Подхватили под колени, прижимая к груди.  — Черт, – шепот обжег губы. И Флинс отстранился. Иллуги резко поднялся, теряясь в картинке перед глазами – мир закружился, покрылся темными пятнами. И юноша зажмурился, стараясь скорее сбросить это, упал на кровать. Флинс уйдет? Уйдет опять? Что не так!? Но сейчас был лишь шелест одежды. Он раздевался, снимал штаны. Делал что-то еще. Но зрение никак не восстанавливалось. Не увидеть. Что сейчас будет... И ноги вновь подхватили, прижимая к груди.  — Если больно, – сорвавшийся на хрип голос Флинса разговаривал слишком строго для такого момента, – если неприятно, если тебе не нравится, пожалуйста, скажи. Слышишь? Иллуги покачал головой. И почувствовал, как в него уперся чужой член. Так вот как... как занимаются любовью. И Флинс вошел. Плавно, медленно. Он боялся – тот контроль, что дрожал, что трещал, жил на последнем издыхании, все еще что-то кричал ему срывающимся голосом.  Иллуги промычал. Нет, это было неприятно. Нет, скажите, что будет как с пальцами. Скажите, что это только поначалу.  — Все хорошо, я тут. Подхватив чужую руку, Флинс поднес ее к губам. Целовал костяшки, целовал каждый палец. И это... успокаивало. Успокаивало так, что дрожь в сердце скользнула вновь. И щекоткой убежала вниз живота. Туда, где Иллуги расслаблялся. Туда, где ускользали от него неприятные ощущения. — Тебе лучше? – Флинс на мгновение прикусил чужие костяшки. Не сильно, не больно, – если не нравится, скажи. Прошу тебя.  А Иллуги не мог говорить. Мог лишь покачать головой на первый вопрос. Его же поймут? И юноша двинулся ниже, сам. Самостоятельно заставляя чужой член скользнуть глубже.  Это было... приятно.  Это было приятно им обоим. Юноше нравилось. А значит Флинсу – чье сознание, бившее тревогу со словами "недостаточно подготовил!", успокоилось – тоже нравилось. Да и тело не могло ему врать. Ему чертовски это нравилось.  — Мне можно... – Флинс, едва дыша, спрашивал разрешения. Разрешение, разрешение, ему оно необходимо, – мне... можно двигаться? – и пальцы убрали мешающую прядь с лица юноши.  А Иллуги обхватил чужую шею. Повел вверх, пальцами путаясь в волосах.  Нежно-голубые глаза тонули в искренней любви. Были потемневшими, утонувшими в темном море, но горели ярче солнца. Блики дрожали, игрались во взгляде. Во взгляде, что говорил "пожалуйста, пожалуйста, любимый... я хочу..." И Иллуги кивнул. Но неуверенно. Что-то заползало в душу, цепкими пальцами хватаясь за сердце. Тебе будет больно.  Юноша громко сглотнул. А ресницы смахнули желание, открывая Флинсу один лишь страх.  — Боишься? – Флинс провел по щеке юноши, едва касаясь. Заметил.  — Капельку.  Он не врал. Не врал, ведь Флинс, узнав, спугнул страх лишь чуть-чуть.  Его губ коснулись чужие подушечки пальцев. Слишком ласково, слишком нежно. Провели по нежной коже.  — И я, – Флинс коснулся краешка чужих губ, – но ты не бойся, я с тобой. Все будет хорошо.  Иллуги кивнул, прикрывая глаза. Сейчас, сейчас... И Флинс толкнулся. В самый первый раз. Первый толчок, первый удар по сердцу.  Юноша запрокинул голову назад, жмурясь так сильно, как мог. Это было приятно, приятно так, что по телу пробежала дрожь от первого толчка. Так, что колени дрогнули. Но при этом... страшно. И рука Флинса коснулась его бедер.  — Расслабься, прошу. Иллуги давил на него, сжимал в себе. И это было... от страха? От неприятных ощущений? Флинс судорожно вздохнул – все предположения били по нему. И от этого было страшно.  — Прости... Юноша понимал, что это было необходимо. Так будет лучше, так будет легче. И он выдохнул, перекладывая руки на чужие плечи.  Новый толчок. И ногти впились в чужую кожу.  Иллуги откинул голову назад. Сейчас Флинс внутри него. Медленно, словно боясь сломать, двигался. И их тела создавали до жути неприличные шлепки, которые будут хранить эти стены. Эта кровать, на которой они потом уснут. На которой Флинс будет спать в одиночестве. И все же... Флинс внутри него. Заполнял собой, создавал из них новое, одно целое.  Они больше не существовали по отдельности. Только вместе. И Иллуги с новым толчком оцарапал чужую спину. Сильно, больно провел ноготками по коже. Ему все еще стыдно было произносить звуки. Да, Флинс просил его, но... звучало слишком позорно.  А Флинс не сдержал голос, едва на его спине остались красные полосы. И вошел резче, глубже. Так, что и юноша не смог. Не смог стыдливо не подать голос.  — Ты убьешь меня... – Флинс уткнулся носом в чужие ключицы, – ...убьешь меня, слышишь. И вновь толчок. Такой, что сорвал с губ Иллуги новый стон.  Горячий язык коснулся кожи юноши, провел чуть вверх, напоминая себе вкус, сладкий, чайный. И зубы захватили кожу, кожу, которую Флинс вбирал, медленно, нежно. Чувствуя, как под языком билась чужая жизнь. И остался...  ...след, алый на бледной коже.  Флинс даже не понимал, что делал – просто поддавался желанию, которое хотело оставить метку. Заметную, заметную для них, напоминающую об это ночи. Такую, чтобы все поняли – Иллуги его. Нет, он не понимал, что делал.  Юноша чувствовал, как кожа на ключицах загорелась, заныла. Чувствовал, как что-то кололо ее изнутри. Больновато... И он обхватил лицо Флинса ладонями, потянув к себе. Взять хоть... м-м-м... взять хоть какой-то контроль. Чтобы вновь задышать, или чтобы вновь задохнуться.  Поцелуй. Ужасно чувственный, ужасно глубокий. Но сорванный голосом юноши, на секунду откинувшим голову назад. Флинс все слышал. Каждый шумный вдох ртом после стона, каждое "м-м-м" на следующем толчке.  И пепел, что остался после сожженного дома с соломенной крышей, подхватывал ветер, утаскивал в небо. Казалось, он и правда на небесах – ведь он умер. Больше не существовало Флинса. Это не могло быть реальностью, его Иллуги, открытый, принявший его, на его постели, не мог быть в этом мире. Только в раю.  — Люби... любимый, ты можешь... – юноша накрыл рот ладонью. Произносить это было стыднее, чем сорвавшийся с губ стон.  Но его тело сорвалось раньше, чем Иллуги договорил. Двинулось быстрее, резче, навстречу. Он сам... тело само договорило.  — ...Конечно. И Флинс послушался, понял, что само тело юноши просило этого – слова не успели за ним.  Иллуги вновь коснулся чужой спины – может случайно, а может... специально. Его любимый в прошлое касание так приятно... неважно. Важно то, что ногти вновь скользнули по лопаткам. Еще одни царапины. И еще один стон с губ юноши.   Но Флинс не убирал его руки. Позволял, позволял. Пусть делает то, что делал. Если каждый раз его губы раскрывались, выпуская новый всхлип. Громкий. Такой, что хотелось вновь его услышать.  Флинс больше не спрашивал. Больше не спрашивал, нет. Только слушал каждый неровный вздох, каждый стон. Чувствовал каждый раз, когда Иллуги выгибался под ним, когда двигался вместе с ним.  Черт... это не могло быть реальностью... И движения стали резче. Такими, что юноша, накрыл глаза ладонью, приоткрыв рот. Воздуха не хватало, каждый вдох перебивался. Но уже не стыдно. Флинс накрыл чужие губы своими – если задохнутся, то вместе. Теперь он ловил каждый стон, чувствовал этот выдох. И не мог остановиться целовать, с каждым поцелуем, где передышка исчислялась лишь секундой, касаться языком чужого.  Его руки перехватили чужие запястья, прижимая к постели. Сильно, так, что могли остаться синяки. Та частица контроля раскололась, развалилась, ее больше не было. А желание простит следы от его пальцев на чужих руках.  А Иллуги прижал колени к груди, зажмурившись слишком сильно. Замотал головой, ударяясь щеками о подушку. Что-то... нет, погодите... Господи, что он чувствовал... ох... Весь мир перестал существовать. Да, весь мир. И эта комната, и он сам. Звуки, дыхание. И тело выгнулось, сжалось, рассыпаясь на тысячи осколков – не собрать.  Дрожь прошла от кончиков пальцев до сердца, колола, колола, но приятно. А рядом Флинс. Он, его тело, его имя, которое, казалось, юноша... стонал вновь и вновь. Иллуги не слышал самого себя.  А Флинс утонул. Погрузился на дно, прижимаясь к Иллуги всем телом. И потерялся в своем последнем, глубоком движении.  А внутри юноши растекалось тепло. Чужое, горячее, обжигающее. И он чувствовал, что Флинс растворялся в нем, что оставлял часть себя. Часть себя, часть своего конца в нем.  Флинс смотрел на чужие мокрые ресницы. На слегка приоткрытые губы. Слушал дыхание, сбитое, рваное, стук сердца – свой или юноши он не знал.   Он просто упал на Иллуги сверху. Не мог, руки больше не держали его тело. И от удара резко выбило весь воздух из легких. Но уже не от толчка, не от поцелуя. А от чужого тела, что давило. Приятно давило. И юноша тут же сжал Флинса, обхватив ногами чужую спину. Пальцами запутался в взмокших волосах.  Это случилось. Это случилось! Иллуги глупо улыбнулся сам себе. Их первая близость произошла в тот день, когда юноша уже не ждал. Знал, что не будет. Но Флинс сорвался, оставил его у себя и здесь, на кровати, любил так, как не любил никогда.  — Нужно помыться, – прохрипел Флинс. Но вопреки словам, что перебили тишину, ту, что окутала их, стала интимнее, он сжал его в своих объятиях. И перекатился на спину, перетаскивая Иллуги на себя.  Глаза оттенка холодного солнца были влюблены. Они этого никогда не скрывали, но сейчас... сейчас они любили по-другому, не так как раньше. Любили как после близости. Опьяненные, поплывшие. Бегали по лицу напротив.  — Надо, – но Иллуги не хотел двигаться, все тело еще дрожало.  Флинс провел ноготками по чужой спине. Бледная кожа краснела под ними, больше не казалась нетронутой. Теперь она его. Но полосы пропадали, заживая спустя секунды. Его же спину саднило – там наверняка останутся следы. Ему же теперь скрывать их. Ну и ладно.  Юноша тихо промычал, едва осознав, что скатывался по чужому телу на кровать. Но и Флинс это чувствовал. И подхватил Иллуги, притягивая обратно к себе. Обратно на себя. Пусть этот вес давит на него, пусть дает ощущение реальности, что это не сон.  Но стоило все же сходить в ванную. И с тяжелым выдохом Флинс, сжимая юношу в руках, поднялся на постели. Рука под колени, сгибая их – Иллуги слишком легко поддавался на его действия. Так сильно устал? И взгляд упал на его лицо. На глаза, что были прикрыты. Казалось, кто-то засыпал. И Флинс улыбнулся, подхватывая второй рукой юношу под спину.  Встал с кровати, слегка подбрасывая Иллуги на руках – для удобства. И шагнул к двери, а глаза прикрылись сами. Равновесие... ему нельзя его потерять. Но ноги дрожали. И движения давались с трудом.  То, что сейчас было... о Боже... у них была близость. Та, о которой он мечтал. Смотря на Иллуги, смеющегося, на Иллуги, который целовал его. На Иллуги, чье тело прижималось к его, а руки лезли все ниже. Мечтал перед сном, иногда и... во время сна.  А когда просыпался, то улыбался, прижимая к себе одеяло. Ему, едва тело выскальзывало из сна, казалось, что он обнимал юношу. И проходила секунда. Просто сон, Иллуги у себя в общежитии. Его не было рядом, у них не было близости, это лишь его воображение.  Стопы юноши обожглись о холодный кафель – его спустили с рук лишь в ванной. Ходить... это было сложно. Ноги тряслись так, что даже маленький шажок казался большой победой. Но взгляд нежно-голубых глаз скользнул к зеркалу, в котором они оба отражались. Уставшие, но чертовски довольные. Стойте, подождите. Это что? — Стой, – Иллуги скинул движением спины чужую руку. Ладони обхватили раковину, принимая ее за ходунки, а ноги, угрожая подкоситься, ступили вперед.  Это был... засос? След от чужих губ на его ключицах?  Иллуги коснулся кожи, распахивая в восхищении глаза. И рот приоткрылся. На нем оставили засос! Метку, метку, теперь он принадлежал Флинсу! В порыве страсти и нежности губы коснулись его кожи, прикусили, целовали. Прокричали "мое!". И он его! Полностью, весь, от пальцев ног, к макушке и до следа чужой любви на ключицах.  — Красиво... – выдохнул юноша. И развернулся с улыбкой, глупой, но такой счастливой к Флинсу. К Флинсу, который резко вздрогнул. Чьи глаза расширялись от ужаса с каждой секундой.  Нет. Нет. Нет, он не мог. Он не смел. Нет. Нет, пожалуйста, нет!  И подушечки пальцев коснулись засоса, следа любви на ключицах юноши. Провели чуть в сторону, надеясь, что это лишь краска, лишь тень, что угодно, пожалуйста!  О них могут узнать. И о них узнают.  Почему он не проконтролировал собственное желание, что могло разрушить их жизни? Почему он убил их двоих одним лишь своим импульсивным поступком? Почему он сразу не заметил? Потому что на Иллуги это смотрелось естественно. Так, как и должно быть.  — Мне нравится, – ладонь юноши накрыла чужие пальцы. Повела их выше, к щеке.  Глаза оттенка холодного солнца перебежали к чужому лицу. Бегали по нему, смотрели на улыбку, смотрели в нежно-голубые глаза, что искрились наивным, глупым, юношеским счастьем. Счастьем, исходящим из сердца. — Тебе правда нравится? – но голос Флинс не смог сконтролировать. Он дрогнул, предательски дрогнул. — Очень! – юноша прижался щекой к чужой ладони, – мне очень понравилось, как ты именно так меня целуешь.  А рука Флинса соскользнула с чужой щеки. Повела по шее, где бился чужой пульс, и вновь коснулась ключиц. Коснулась его следа.  И теперь он вспомнил.  Вспомнил этот сладкий, чайный вкус, что оседал на языке. Вспомнил как под кожей билась жизнь, как он собирал ее губами. Ее мягкость. Как он втягивал ее, кожу, бледную, беззащитную, как сомкнулись зубы, но не сильно, так, чтобы это не превратилось в укус.  Он хотел оставить след, что говорил тысячи слов без единого звука. Что теперь Иллуги не просто Иллуги, а его возлюбленный. Что их объединила ночь, что они любили друг друга не только на словах, но и там, где Флинс сам себе запрещал. Но след пройдет, заживет... — Мне тоже. И Флинс наклонился, касаясь губами собственной метки. Закреплял ее. Ему нравилось, да, ему нравилось. То, что юноша будет носить ее над сердцем, то, что тот был в полном восторге. Она же не на шее – кофта все скроет.  *** Иллуги коснулся собственной коленки, пальцами шагая по ней. Ему хотелось провести по внутренней стороне бедра, но теперь это... обязанность? м-м-м, неважно. Теперь это мог делать Флинс. Только вот сейчас они сидели на кухне, да и тот опустился на стул напротив.  — Оставайся. Голос разрезал уютную тишину, что собралась вокруг них. И Флинс с силой потер глаза, словно желая скинуть весь страх от этих слов. — О чем ты? – юноша лег грудью на стол, потянувшись руками к его любимому, – я и так остался.  Мокрые волосы полезли в глаза, мешали видеть. И Иллуги потряс головой так, что капли с прядей попадали на стол.  — Нет, – глаза оттенка холодного солнца резко бросили свой взгляд на юношу, – жить оставайся. И Иллуги резко оторвался от стола. Жить!? Остаться жить!? Сердце пропустило один удар. Нет, стойте. Слова прокрутились в голове еще раз, поднимая из глубин души ту мечту, которая кричала громче всех из тюрьмы. Тюрьмы, что была предназначена для глупостей. Жить!? И сердце пропустило второй удар.  — Это опасно, но... – Флинс поджал губы, словно смущающийся мальчишка, – я хочу. Скажу, что ты мой дальний родственник.