Тени Его Разрушенного Мира

[Эмилия]

Уже почти три недели. Иногда я прокручивала их в памяти — не потому, что мне было скучно, а потому, что было странно, насколько полностью изменился ритм моих дней. Просыпаться. Завтрак. Разговор с Сатору. Уроки. Обед. Тренировки по магии. Ужин. Еще уроки. И так по кругу. До его прихода в моих днях в особняке были пробелы. Долгие периоды, когда я читала в одиночестве, сидела с Паком или бродила по территории без определенного направления. Я не замечала, насколько тихими были эти пробелы, пока они не начали заполняться. Сейчас шла тренировка. Мы были во дворе, дневной свет падал под таким углом, что освещал всё сбоку и делал тени длинными. Сатору наблюдал, как я прорабатываю заклинание «Аль-Хума» — не шевелясь, не перебивая, просто смотря с той особой неподвижностью, которая бывала у него, когда он читал что-то, чего я не видела. Он был странным учителем. Терпеливым так, как я и не ожидала. Он мог объяснять одно и то же по-разному, не проявляя ни капли раздражения, а когда я застревала, он всегда казался точно знающим, в чем именно — не приблизительно, не после вопросов, а сразу. Как будто он уже наметил проблему, еще до того как я успела её сформулировать. К тому же он был слишком хорош в магии. Это стало очевидно очень быстро. Когда он впервые сам об этом сказал, я подумала, что это просто уверенность — такая, которую люди надевают как доспехи. Но это было не так. Он знал о магической теории вещи, с которыми я никогда не сталкивалась ни в одном тексте в особняке, и когда он их объяснял, объяснения были достаточно точными, чтобы их можно было реально использовать. Никаких красивых слов, никаких сложных схем — просто суть, изложенная ясно, с аналогией на случай, если первая версия не дошла. Я все еще не до конца понимала, кто он такой. Он сказал, что ему двадцать девять. Когда мы познакомились, он назвал себя магом. Он не знал о Войне полулюдей, не знал о текущих событиях в Лугунике, провел свои первые дни в особняке, прочитывая архивную библиотеку, как человек, наверстывающий упущенное. Но не похоже, чтобы он был безграмотным. Он мог читать, говорить, даже не то что на языке Лугуники. Он мог с легкостью читать записи с Карараги, с Воллакии, с Густеко — все без проблем. Но он также знал кое-что — более древние вещи, вещи об Эпохе Катастрофы, которых не было ни в одной стандартной истории. Как можно не знать о Войне полулюдей, но знать гораздо более древние вещи в больших, чем принято, подробностях? Когда я прямо спросила об одном из таких моментов, он ответил «архивы» и сменил тему, и я решила оставить это как есть. У всех есть странности, разве нет? Почему он должен быть исключением? — Ты отвлеклась, — сказал Сатору. — Ой, прости! Ты что-то говорил? — Я объяснял, как расширить «Аль-Хума» в стороны, а не вперед, — ответил он. — Применение дуги. — Извини. Теперь я сосредоточилась, обещаю! — Я выпрямилась и сосредоточилась на заклинании в своих руках. Он начал сначала, не вздохнув и не прокомментировав перерыв. Это была ещё одна его особенность как учителя — он не заставлял меня чувствовать себя глупой из-за того, что мне нужно повторение. Он просто давал его. Мы перешли в лес для более масштабной работы. Деревья давали пространство для полного проявления «Аль-Хумы», не подвергая риску окна особняка — это была практическая проблема, которую мы установили после первой сессии. Когда мы дошли до кромки леса, Сатору снял повязку с глаз. Он всегда так делал во время тренировок. Однажды он объяснил — ему нужно было ясно видеть мой запас маны, читать схемы потоков, находить места, где мой контроль ослабевал. К его глазам без повязки я уже привыкла, но всё равно обращала на них внимание. Ярко-оранжевые, с красными прожилками. Они не выглядели как глаза двадцатидевятилетнего парня. Они выглядели… старше. Не уставшими — наоборот, полными энергии. Как будто за ними скрывалось слишком многое, что ещё не было израсходовано. Мы прошли сессию заклинание за заклинанием. Он отмечал каждое задержку в моем заклинании, каждый момент, когда моя мана рассеивалась неравномерно. К концу двух часов я поняла гораздо четче, где именно моя техника теряет эффективность, чем за год самостоятельных тренировок. — У тебя действительно большой запас маны, — сказал он в какой-то момент. — Проблема не в том, что у тебя есть. А в том, сколько ты тратишь впустую между намерением и выполнением. — Это можно исправить? — Именно это мы и исправляем, — ответил он. Совершенно спокойно. Во второй половине сессии к нам присоединился Пак. Он был полезен иначе, чем Сатору — если Сатору видел технические проблемы, то Пак помогал мне почувствовать исправления, направляя поток изнутри. Благодаря их совместному вниманию час тренировки с ними дал больше результата, чем три часа в одиночку. Когда мы наконец направились обратно к особняку, Сатору надел повязку на глаза. При этом он выдохнул. Не обычный выдох — а такой, который хотел сдержаться, но не совсем получалось. Его плечи на мгновение напряглись, прежде чем расслабились. Я бросила на него косой взгляд. — Все в порядке? — спросила я. — Да. Это не было «да». Так он отвечал, когда не хотел обсуждать ответ. За последнюю неделю я начала замечать эту закономерность. Во время тренировок, особенно когда его Глаза были включены и он активно их использовал, бывали моменты, когда он замирал на полуслове. Однажды он на мгновение прижал два пальца к переносице, словно что-то изнутри отвлекало его внимание. Он не обратил на это внимания. Я не стала настаивать. — Если тебя что-то беспокоит, можешь мне сказать, — сказала я. — Я просто… хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть такой выбор. Он посмотрел на меня. Небольшая, искренняя улыбка. Это было одно из тех вещей, которые я начала замечать, даже не собираясь — его выражения лица были настолько редкими, что каждое казалось особенным. — Я это запомню, — сказал он. Мы шли обратно в уютной тишине. Вечер прошел так, как обычно проходят вечера: ужин с теми, кто был под рукой, а потом самостоятельная учеба в моей комнате над политическими текстами, настолько сложными, что требовался второй словарь. Я пробилась через две главы, прежде чем слова начали сливаться в одно пятно. — Учиться одной — это так скучно, — подумала я, уставившись в потолок. — Невероятно, невыносимо скучно. Я подумала, что завтра спрошу Сатору, не хочет ли он как-нибудь почитать вместе. Он, наверное, скажет «да». Скажет это без эмоций, но скажет «да». Я приглушила свет и заснула.

***

[Сатору]

Я посмотрел в зеркало и сказал себе, что это пустяк. Кровь на моей верхней губе с этим не согласилась. Я тщательно её вытер. Кровотечение из носа. Началось примерно через пятнадцать минут после того, как мы закончили тренировку — после того, как я снова надел повязку на глаза, и «Глаза» вернулись в пассивный режим. Это не первое за эту неделю. Третье. Это меня уничтожает. Эта мысль пришла быстро, и я не отмахнулся от нее, а просто задержал на секунду и посмотрел на нее внимательно. Именно на это указывали факты. Головные боли, которые становятся все чаще. Напряжение глаз, которое не должно быть возможным при моем уровне контроля маны. Двоение в глазах дважды за последние четыре дня, кратковременное, но реальное. И теперь это, три раза за неделю. — Это меня уничтожает, — подумал я снова. Потом: — Нет. Сначала пойми это. Ты решал проблемы и похуже. Это тоже было правдой. У этого была причина. А у причин есть решения. Я ещё не нашел решение, потому что у меня не было достаточно информации, а чтобы получить её, нужно было перестать сидеть в одиночестве в своей комнате, глядя в зеркало, и пойти поговорить с тем человеком в этом особняке, который действительно мог бы помочь. Я убрал следы, переоделся в чистую одежду и пошёл искать дверь в библиотеку.

***

Это заняло четыре минуты. Библиотека не всегда находилась в одном и том же месте по отношению к остальной части особняка — то ли это было сделано специально, то ли это следствие пространственной магии — я пока не определил, что именно. Я распахнул дверь. Беатрис сидела на выдвижной библиотечной лестнице, на высоте трёх полок, с раскрытой книгой на коленях. Услышав дверь, она опустила взгляд, и в ее выражении лица что-то изменилось — не резко, но это было заметно. В последнее время она так делала чаще. Что-то похожее произошло, когда я пришел. — Ты действительно пришел, — сказала она и закрыла книгу. — Привет, Беатрис. Она спустилась с лестницы с привычной сдержанной эффективностью и вернулась в кресло. Я пододвинул стул и сел. — Полагаю, ты здесь не просто для разговора, — сказала она. — Твое выражение лица что-то значит. — Мое выражение лица безразлично. — Оно пытается быть безразличным, — поправила она. — На самом деле, это разные вещи. Говори. Я положил руку на подлокотник и посмотрел на нее на секунду. На суставе все еще оставалось слабое пятно, которое я пропустил. Я перевернул ладонь. — Мои глаза, — сказал я. — У меня появились побочные эффекты. — С каких пор? — Головные боли начались на второй неделе обучения Эмилии. Сначала слабые — такие, которые можно списать на концентрацию. Потом стали чаще. Потом появилось напряжение в глазах, двоение в глазах. И вот это. Я повернул ладонь к ней. Засохшая кровь, едва заметная. Беатрис посмотрела на это. Она сразу ничего не сказала, что было красноречивее, чем если бы она что-то сказала. — Это, я полагаю, из твоего носа, — сказала она. — Третий раз за эту неделю. Она помолчала. Ее брови сдвинулись — не резко, просто слегка, как всегда, когда она что-то обдумывала. — Расскажи мне историю твоего Полномочия, — сказала она. — С самого начала. Мне нужен полный отчет, я полагаю. — Я сражался с Тифон — Ведьмой Гордыни — примерно семь лет назад. Фактор перенесся во время битвы. Стандартный механизм, такой же, как при любом приобретении Полномочия. — Я сделал паузу. — Период адаптации был длиннее, чем обычно. Глазам потребовалось несколько месяцев, чтобы стабилизироваться, и в это время у меня были проблемы с восприятием — слишком много информации, поле зрения было перегружено. Но это прошло. — А после этого? Никаких побочных эффектов? — Никаких. В течение многих лет. Глаза работали как инструмент — улучшенное восприятие, анализ маны, считывание структур. Никаких затрат, кроме необходимой концентрации. — До этих пор, — сказала Беатрис. — До этих пор. Она слегка откинулась назад, глядя не на меня, а на пространство между нами. Это была её поза для размышлений. — Характер использования изменился, — сказала она. — Ты используешь Глаза гораздо шире и последовательнее, чем раньше. Анализируешь врата Эмилии, ее схемы потоков, её заклинания в реальном времени в течение длительных сессий. Это другая нагрузка, нежели при боевом применении. — Я знаю, — сказал я. — Но это не должно приводить к подобному. Мой контроль над маной достаточно точен, чтобы Глаза не создавали физической нагрузки при любом уровне использования. — В нормальных условиях я с тобой согласна, полагаю. — Она сложила руки. — Но подумай о самом Полномочии. Гордыня — это не обычное Полномочие. — Так и говорила Пандора. Не раз. Я тоже приходил к такому выводу много лет назад. — На самом деле, она знает об этом больше, чем большинство. — Беатрис посмотрела мне прямо в глаза. — У Фактора Ведьмы Гордыни нет зарегистрированных прецедентов. У всех остальных Полномочий есть родословная — цепочка пользователей, пусть даже короткая, по которой мы могли наблюдать за его поведением. У Гордыни этого нет. Все предыдущие носители умирали, прежде чем процесс доходил до чего-то, что можно было бы задокументировать. — Какой процесс? — Вот, — сказала она, — это вопрос, на который я не могу полностью ответить. Но подумай о закономерности. Фактор Ведьмы, который никогда не находил совместимого носителя надолго. Нет истории эволюции, потому что ни один носитель не выживал достаточно долго, чтобы стать ее свидетелем. А теперь — ты. Семь лет стабильной работы, а потом — внезапно — симптомы несовместимости. — Она замолчала. — На самом деле что-то изменилось. Не внешне. Что-то внутреннее. Это не просто побочный эффект, подумал я. Полномочие что-то делает. Превращается во что-то. — Если это активная несовместимость, — сказал я, — почему сейчас? Почему не с того момента, как я его взял? — Я не знаю, — ответила она просто. — Полагаю, это та часть, на которую пока нет ответа. Я задумался над этим. Голос из леса на мгновение вернулся ко мне — ты насладился этим, не так ли? — высокомерный, с моей интонацией, но не с моим характером. Я ещё не упоминал об этом Беатрис. Отнес это к другой категории, отдельно от физических симптомов, потому что не определил, связаны ли они. Теперь я уже не был так уверен в этом разделении. — Позволь мне спросить тебя о чем-то, — сказал я. — Что ты знаешь о том, что Полномочие развивает независимое… присутствие? Выражение лица Беатрис не изменилось, но её внимание обострилось. — Расскажи подробнее, пожалуйста. — После боя с Капеллой, Архиепископом греха Похоти. Что-то заговорило. В моей голове. Мой голос, тот же тембр, но не я. Спросило меня, понравился ли мне бой. — Я старался говорить ровным голосом. — Звучало высокомерно. Этот голос был в ответе увереннее, чем я сам. Она долго молчала. — Фактор Ведьмы с достаточной историей и достаточной скрытой структурой теоретически мог бы развить некую примитивную основу, — медленно произнесла она. — Не мысли, не личность — скорее остаток. Поведенческое впечатление, оставленное природой Фактора. Гордыня, в частности, склонялась бы к... — Она замолчала. Затем продолжила. — Гордыня — это, по сути, первородный грех. Самый великий и древний. Если какое-то Полномочие способно породить такой осадок, то это, я полагаю, именно он. — А если она развивается дальше? — Тогда ты попадаешь на территорию, где нет подсказок, — сказала она. — Что, я полагаю, либо очень интересно, либо очень опасно. Возможно, и то, и другое, на самом деле. — Вероятно, и то, и другое, — согласился я. Я посмотрел на ближайшую к себе полку — плотные справочные материалы, веками накопленные знания о магической теории. Ничто из этого не было написано кем-то, кто обладал этим конкретным Полномочием дольше, чем я. — Расскажи мне поподробнее о Гордыне в общей иерархии, — сказал я. — Не о том, что я знаю из боевого применения. А о теоретическом аспекте. Поза Беатрис почти незаметно изменилась. Это был именно тот вид вопросов, которые ей нравились — старые, структурные, требующие такого рода мышления, для поддержки которого и существовала библиотека. — На самом деле, грехи не равнозначны, — начала она. — Большинство теоретических моделей рассматривают их как набор, семь параллельных проявлений одного и того же основополагающего явления. Я полагаю, это неверно. Гордыня категорически стоит выше остальных — не обязательно по практической силе, но по структурному положению. Остальные грехи возникли из чего-то. Гордыня ближе к источнику этого чего-то. — Она сделала паузу. — Моя мать много писала об этом. Она верила, что грехи представляют собой разломы в фундаментальном порядке мира — проявления антитезы Ода Лагуны, обретшей форму. Если эта модель верна, то Гордыня — это разлом, ближайший к первоначальному разрыву. — Значит, он старше, — сказал я. — Старше и, по сути, фундаментальнее. А это значит, что его поведение менее предсказуемо, менее подчиняется тем закономерностям, которые мы установили для других Полномочий, я полагаю. — Она посмотрела на меня. — То, что ты испытываешь, может быть не деградацией. Возможно, это Полномочие реагирует на что-то — меняется, потому что что-то в условиях её носителя изменилось. — Какое изменение могло бы это вызвать? — Этого, — сказала она, — я тебе сказать не могу. По крайней мере, пока. Пока. Это была важная часть того предложения. Она все еще над этим работала. А это означало, что еще есть над чем поработать, что еще есть шанс получить ответ. У меня проблема, подумал я. Настоящая. Мое собственное Полномочие работает против меня, и я пока не знаю, почему. Затем: — Бывало и хуже. Найди ответ. Исправь это. Тревога превратилась в нечто более управляемое — не исчезла, не была отброшена, просто отнесена к категории активных проблем, для которых ищутся активные решения. Я был в этом хорош, был хорош в этом уже двенадцать лет. Проблемы без решений становились проблемами с частичными решениями, а те, в конце концов, — проблемами с полными. Здесь было не иначе. Наверное. — Может, поговорим пока о чем-нибудь другом? — спросил я. Беатрис взяла книгу, которую отложила, когда я пришел, и перевернула её в руках. — Ты, полагаю, спрашиваешь о теории магии. — Я спрашиваю о теории магии. Уголок её рта слегка дрогнул. — Тогда садись как следует и перестань сутулиться, кстати. Я исправил осанку примерно на два градуса. — Лучше, полагаю, — сказала она и открыла книгу.

***

Дни шли, и Эмилия шла вместе с ними. Её владение огненной магией улучшилось настолько, что я начал знакомить её с заклинаниями Гоа — настоящим управлением теплом, а не просто ледяными каркасами, с которых мы начинали. Это было сложнее. Лед по своей природе точен, ведь холод — это скорее уменьшение энергии, чем её прибавление. Огонь же требовал активного управления на каждом этапе. У неё было достаточно маны, чтобы компенсировать пробелы в технике, пока она их набирала, и это помогало. Она уже почти дошла до цели. Пак закончил свой период Хацумаки два дня назад. Двенадцать часов высвобождения маны, и оставшийся излишек продлил его активное окно дальше, чем обычно предписывал контракт. С тех пор он стал чаще появляться. Полезно. Или нет. Я сидел на диване в боковой комнате с книгой, когда услышал что-то снаружи. Шум, голоса — больше голосов, чем обычно бывает в доме по утрам. Я отложил книгу и пошел посмотреть.

***

Три горничные. Я стоял в дверном проеме и пересчитал их ещё раз. Рем. Рам. И третья — молодая, с рыжими волосами, в горничной униформе, которая была чуть великовата в плечах. Она сразу заметила меня и поклонилась — быстро и искренне. — Приветствую Вас, Сатору-сама! Её голос в конце фразы поднялся от волнения. Ей было, наверное, четырнадцать. Нет, двенадцать — Рем, — сказал я. — Объясни. — Её зовут Петра-чан, — ответила Рем. — Она из деревни Арлам. Несколько дней назад она связалась с лордом Розваалем и со мной по поводу работы здесь. Лорд Розвааль одобрил её кандидатуру. Я внимательно посмотрел на Петру. Она выпрямилась после поклона и смотрела на меня, не мигая, сложив руки и держа подбородок ровно. Нервничала, но не сжималась. — Я против детского труда, — сказал я. Поза Петры напряглась. — Это не тебе решать, Повязка, — сказала Рам. — Отчасти решать мне, как члену этого дома. — Я посмотрел на Рем. — Она не будет выполнять тяжелую работу. Я против этого. — Рем проследит за этим, — сказала Рем. — Сатору-сама, — голос Петры на этот раз прозвучал увереннее. — Я действительно могу много работать. Я не создам проблем. Я быстро учусь! — Спроси Рем-сан, она уже знает! Рем слегка кивнула. — Она права. Я еще секунду посмотрел на Петру. Она делала то, что делают люди, когда пытаются выглядеть увереннее, чем чувствуют себя, и почти у них это получается. — Ладно, — сказал я. — Но если я увижу, что ты тащишь что-то тяжелее полного ведра, я поговорю с Розваалем. — Я бросил взгляд на Рам. — И было бы неплохо, если бы некоторые другие люди в этом доме вносили вклад больше, чем абсолютный минимум. — Твоя забота трогательна, — сказала Рам тоном человека, поджигающего документ. Невыносимая женщина. Я вернулся внутрь.

***

Диван. Книга. Я открыл её на заложенной странице — «Война полулюдей: политическая история», сухая, как пыль, и примерно такая же неприятная. Тяжёлое чтиво. В основном о фракционных разборках, экономическом коллапсе, череде решений, которые превратили внутренние предрассудки в проблему, с которой континенту пришлось бы разбираться десятилетиями. Я знал, что война была. Но я не знал, насколько многое было заложено намеренно — сколько людей решили разжечь вражду, потому что в краткосрочной перспективе это было им выгодно. К моменту начала насилия это уже было политикой целого поколения. Я слишком быстро пробежал через Эпоху Катастрофы. Наверное, слишком быстро. Занимался тем, что было прямо передо мной, не отслеживая, что развивалось в тех пространствах, на которые я не смотрел. Война развернулась в одном из таких пространств. Если бы я уделял больше внимания. Я на мгновение задержался на этой мысли, а потом отбросил её. Анализ без практических выводов — это просто груз без назначения. Прошло несколько минут. Потом появилась Рам. Только не это. — Освободи диван, Повязка. — Займись чем-нибудь полезным. — Я и занималась. Полила клумбы и вытерла пыль в трёх комнатах. — На это ушло в общей сложности двадцать минут. — Я эффективна. Она скрестила руки. — Диван. Я прочитал ещё одну страницу. Она стояла там с терпением человека, которому некуда спешить и которому всё равно, как долго продлится эта пауза. Через пять минут она ушла на кухню, наверное, чтобы помочь Рем с ранним ужином. Я вернулся к книге. Диван был успешно защищён.

***

Поздно днём я спустился в подземный уровень. Камера Мейли уже не походила на камеру. Розвааль что-то придумал с этим помещением — нормальная мебель, украшения, настоящая кровать. Плюшевые игрушки на полке. Перегородка для приватности. Решетки всё ещё были на месте. Всё остальное создавало впечатление чего-то среднего между домашним арестом и детской комнатой, которая просто оказалась под землёй. Она сидела на полу с маленькой деревянной игрушкой, когда услышала мои шаги. Она подняла голову. — Повязка! — Слишком ярко, слишком быстро — эта яркость проявилась раньше, чем успела сформироваться настоящая реакция. Она так делала с самого первого дня. Я понял, в чём дело. Дело рук Капеллы. Когда окружение наказывало за неправильную реакцию, ты учился начинать с того, за что не наказывают. Мейли научилась вести себя весело. — Я принес еду, — сказал я, просунув тарелку и воду через щель в решетке. Я подтянул стул из коридора и сел. Она отнесла еду на своё место на полу. — Ты просто будешь там сидеть? — спросила она. — Да. — Ты всегда говоришь, что хочешь душевного покоя. — Да. — И здесь спокойно? — Более чем в большинстве мест в особняке. Она ела, не задавая больше вопросов. Подземный уровень был тихим — толстые стены, никаких окон, ничего не проникало снаружи. Здесь было легче думать, чем в большинстве мест наверху. За последнюю неделю она стала больше разговаривать. Все еще осторожно, все еще прощупывая, что можно говорить, но все же больше. После того как я убедил её, что Капелла ушла — навсегда — что-то в ее поведении изменилось. Не исправилось. Но стало другим. Она начала рассказывать мне обрывки того, как выглядела деятельность Капеллы изнутри. Дети. Что с ними делало «Полномочие Похоти», когда они становились недостаточно полезными, или когда Капелле было скучно, или когда она хотела что-то продемонстрировать. Детали оказались хуже, чем я предполагал. Я не испытывал угрызений совести, когда убил Капеллу. И до сих пор не испытывал. Некоторые люди сами лишают себя права на сострадание тем, что решают делать. Эмилия и остальные жители особняка имели более взрывную реакцию, чем я, проявляя активное сострадание к Мейли. Это было занимательно видеть. Мейли доела и протянула тарелку. Я взял её и встал. — Завтра в то же время, — сказал я. — Мм. — Она уже вернулась к игрушке.

***

Я принес посуду наверх и поставил её на кухне. Петра стояла в коридоре и протирала тряпкой верхний край дверной коробки с сосредоточенностью человека, решившего сделать всё как следует. Она заметила меня и автоматически выпрямилась. — Сатору-сама. Вам что-то нужно? — Просто проходил мимо. — А, ну да. — Пауза. Она взглянула на дверной косяк, потом снова на меня — проверяя, как мне показалось, не таится ли в моих словах какой-то подтекст. Но это не так. Она вернулась к работе. Я оставил её и пошёл в столовую. Розвааль оказался там раньше меня. Он вошёл с энергией человека, который запланировал объявление и с удовольствием приступает к его осуществлению. На нём не был плащ шута — сегодня что-то более официальное. Шляпа всё ещё на голове. Рем, Рам, Петра и я были в комнате или рядом с ней. Эмилия была наверху. — Я решил~, — начал он с той самой вступительной фразы, которую он использовал, когда хотел привлечь внимание всех в комнате, еще не заслужив его, — что сегодня вечером у нас будет не обычный ужин~. — Почему? — спросил я. — Потому что сегодня вечером~ у нас будет пьянка!~ — Он развел руками. — Есть несколько поводов для празднования~. Ситуация с архиепископом, которую мы так и не отметили как следует~. Превосходное состояние этого дома~. И потому что я так захотел~. Петра моргнула. — Архиепископ Греха? Верно. Эта информация не была широко распространена. Я согласился с Розваалем по этому поводу — кто бы в это поверил, и к чему привело бы это доверие. Ни к чему полезному. — Где? — спросила Рем. — В зале на втором этаже~. Он как раз для этого подходит~. Я попрошу горничных все подготовить~. Рем и Петра сразу же двинулись. Рам задержалась на несколько секунд, что технически входило в рамки нормальной реакции, но ощущалось как намек. Мы с Розваалем остались наедине. — Что на самом деле происходит? — спросила я. — Именно то, что я описал~. — Ты мог сделать это в любой момент за последние три недели. Почему именно сейчас? — Я был занят с местными лордами~. На такие вещи нужно время~. В этом аргументе не было явных недостатков. Но он также казался рамкой вокруг чего-то, чего я пока не мог увидеть. Я отложил это в долгий ящик. — Ладно, — сказал я и пошел наверх, чтобы рассказать Эмилии.

***

Её дверь. Три стука. Шум внутри, а потом быстрое «Входи». Она сидела за столом: одна книга была раскрыта, а вторая лежала рядом для справки. Когда я вошёл, она подняла глаза — быстро оценила ситуацию, проверяя, не время ли тренировки. — Сегодня тренировку отменяем, — сказал я. — Розвааль устраивает вечеринку с выпивкой на втором этаже сегодня вечером. Он хочет отпраздновать ситуацию с архиепископом. Ну и как видимо — просто захотел. Пойдешь? Она подумала об этом примерно две секунды. — А ты будешь там? — Да. — Тогда да. — Небольшая, непринужденная улыбка. — Я бы хотела. Она снова взглянула на раскрытую книгу. Я посмотрел на страницу с того места, где стоял — плотный текст, политическая терминология. — Что там написано? — спросил я. Она моргнула. — Прости? — У тебя две книги раскрыты. Одна из них — глоссарий. Чего-то на этой странице там нет. — Она указала на строку. Я посмотрел. — Региональный термин Карараги, — сказал я. — Предварительная стандартизация. Означает что-то вроде «взаимного обязательства» — коммерческие отношения, где обе стороны имеют право на принудительное исполнение своих требований. Она уставилась на меня. — Откуда ты это знаешь? Я ввёл этот термин в этот мир. — Я там побывал. Давным-давно. Она посмотрела на меня так, как всегда смотрела, когда я говорил что-то, что поднимало вопрос, который она решила не задавать. Она что-то написала на полях. — Эмилия, — сказал я. — Какой у тебя на самом деле план на Выборы? Она слегка выпрямилась. — Я хочу покончить с дискриминацией. Между людьми и полулюдьми. Я хочу построить страну, где людей не будут судить по этому. — Это цель, — сказал я. — А какой план? Пауза. — …Цель и есть план. — Нет, не является. Она посмотрела на меня, теперь уже с неуверенностью. — Дискриминация между полулюдьми и людьми нарастала веками, — сказал я. — Она не возникла из ниоткуда и не исчезнет только потому, что этого хочет правитель. Даже если ты победишь и будешь искренна в каждом слове — она не исчезнет при твоей жизни. Может, и за три жизни не исчезнет. — Тогда что мне сказать? — спросила она. Не в защиту. Искренне. — Не обещай результат. Обещай работу. Скажи, что ты предпримешь конкретные шаги для борьбы с предрассудками. Скажи, что создашь условия, при которых оно начнет разрушаться. Добавь что-нибудь о лучшем уровне жизни, о лучшем обществе — о вещах, которые люди могут себе представить. — Я сделал паузу. — Люди не голосуют за абстрактное равенство. Они голосуют за то, что могут увидеть. Она задумалась над этим. Я наблюдал, как она это осмысливает — не сопротивляясь, а действительно обдумывая. — …Ты прав, — наконец сказала она. — Я сказала это так, будто это и так просто. Потому что я так сильно этого хочу, что это кажется простым желанием. Нет, у неё явно была другая цель в Выборах. Та, о которой я не мог так просто выяснить по её реакции. Но точно знал, что она есть. — Это хорошая цель, — сказал я. — Просто воплоти её в жизнь. Она что-то написала на полях первой книги. Потом снова подняла глаза. — Спасибо, Сатору. — У тебя есть время поработать над этим. — Я направился к двери. — Готовься к вечеру.

***

К тому времени, как мы остальные пришли, зал на втором этаже уже преобразился. Рем и Петра переставили стол, аккуратно разложили еду и расставили бутылки через равные промежутки с той систематической эффективностью, которую Рем привносила во всё, за что бралась. Петра ещё что-то поправляла, когда я вошёл, заметила меня и тут же выпрямилась. Я не обратил на это внимания и сел. Розвааль произнес речь. Она длилась несколько минут и затрагивала целый ряд тем. Я слушал её вполуха, а вторым ухом следил за ситуацией с едой. Напротив меня сидела Эмилия в белом или серебристом платье, с причёской, уложенной чуть тщательнее, чем обычно. В середине речи на её плече материализовался Пак, примерно за тридцать секунд оценил её содержание и начал тихо шептать ей на ухо о чём-то, не имеющем к ней отношения. Тост. Началось пьянство. Я взял один бокал, потому что полный отказ был бы слишком явным заявлением. Сладкое, густое, неплохое. После этого я перешел на воду. У меня с алкоголем были налаженные отношения — я однажды всерьёз пробовал его, в годы после печати, и это было решительно неприятно во всех отношениях. С тех пор больше не возвращался к этому. Вечер протекал так, как обычно протекают такие мероприятия. Розвааль без особых усилий занимал большую часть разговорного пространства. Рем ела тихо и аккуратно. Петра ела больше, чем я ожидал, и внимательно наблюдала за столом, как человек на своем первом настоящем семейном ужине, пытаясь понять, что считается нормальным. Рам пила с полным самообладанием и не проявляла никаких признаков опьянения. Эмилия выпила первый бокал. Потом второй. Потом, судя по всему, третий, что я подтвердил только после того, как доказательства стали очевидны. Спокойствие исчезло. На смену ему пришло нечто гораздо более шумное, а также куча остатков еды на её платье, о которых она, похоже, искренне не подозревала. — Что такое, Сатору? Ты корчишь рожицу! — Я не корчу рожицу. — Конечно! Очень смешную! — Она ткнула в меня пирожным. — Тебе стоит делать такие рожицы чаще — обычно ты их не делаешь! — У тебя что-то на платье. Она посмотрела вниз. Посмотрела ещё раз. — Что? О. Это... это чуть-чуть. — Это не чуть-чуть. — Ты такой... — Она потеряла нить. Повернулась. — Это нечестно, Сатору! Ты тоже пил алкоголь, а ты не... — Она широко жестикулировала, указывая на себя и на общую ситуацию. — Я выпил один бокал. — Один бокал — это...— ик! — .. много! — Нет, не много. — Алкоголь — это так вкусно! Не могу поверить, что мне об этом никто не рассказывал! Она оглядела стол с выражением лица человека, который только что обнаружил, что от него скрывали что-то важное. — Вы все это время прятали это от меня, да? Все прятали… прятали… Я потерял нить мысли где-то посреди этой фразы. Она начала сползать со стула вбок. Я схватил её за плечо, пока она не успела упасть. Она тут же обхватила мой рукав обеими руками и удержалась. — С нами всё в порядке, — объявила она всем за столом. — Всё в порядке...ик..! — Ты покачиваешься, — сказал я. — Я не покачиваюсь! — Не спорь. — Сатору! — Она посмотрела на меня с сосредоточенной искренностью человека, который очень старается быть убедительным. — Я совершенно. В порядке! Прямо как Сателла. — Ты уже соблазняешь пьяных девушек, Бесполезные Глаза? — спросила Рам, сидящая напротив. Не пьяная. Даже близко не пьяная. — Ты трезвая, — сказал я, констатируя факт. — Я же тебе говорила. Меня тренировали по-другому. Она сделала размеренный глоток из своего бокала, не придавая этому особого значения. — Для этого нужно гораздо больше, чем просто тренировка. — Я подметил. Рем спала в углу. Это произошло постепенно — она стала тише, потом неподвижнее, потом ее голова наклонилась, и она перестала участвовать. Розвааль где-то достал подушку и в какой-то момент подложил ее под нее. Он сделал это без комментариев, что позволяло предположить, что он уже сталкивался с подобной ситуацией раньше. Пак принимал небольшую ванну прямо на столе, используя спирт. Ладно? Не самое странное, что я видел. Вспомнить только Рейда и Волканику... Эмилия снова начала скользить. Я обхватил её рукой как следует, и она сразу перестроила хватку на что-то более устойчивое. — Так ты в душе извращенец, Бесполезные Глаза, — сказала Рам. — Ничего неожиданного. — Раздражающая сука. В моей голове. Мой голос. Не мой голос. Тот же тембр, та же интонация, но сидящий под углом, который не был моим. Гордыня. Краткая и острая, направленная на Рам, прозвучала без моего участия. Я не согласился с комментарием. Но и не возразил. Я отложил это в то место, которое я создавал для таких моментов — настоящее, развивающееся, наносимое на карту — и встал. — Ей нужна кровать, — сказал я. — Очевидно, — ответила Рам. Я помог Эмилии встать. Она сотрудничала так, как человек, который уже не полностью контролирует свои движения, но по крайней мере следует общим указаниям. Мы добрались до коридора. — Куда мы...ик... идем? — спросила она. — В твою комнату. — О... — Пауза. — Хорошая идея... Путь занял больше времени, чем должен был. Она то и дело останавливалась, чтобы рассмотреть что-нибудь в коридоре — картину, бра на стене, текстуру досок пола. Каждое наблюдение сопровождалось тихим, удивленным звуком. Я заставлял её проходить мимо каждого из них. Её комната. Я открыл дверь, довел её до кровати. Она села, потом наклонилась вбок, и я подхватил её, прежде чем она полностью опустилась на горизонталь. Уложил её как следует, накрыл одеялом. На её щеке осталось немного соуса с ужина. Я подумал, стоит ли об этом сказать, но решил не делать этого, поскольку она уже почти заснула. — Спокойной ночи, Сатору, — прошептала она в подушку. — Спи, — ответил я. Я на секунду задержался у порога комнаты. Её дыхание быстро выравнивалось — меньше чем через минуту она полностью отключится. Черт. Возьми себя в руки. Я не смог. Я позволил своей руке скользнуть к ее голове. К ее волосам. Они были приятные, мягкие. Я задержал руку на ее волосах чуть больше секунды, а затем отдернул ее. Это неправильно. Я не должен этого делать. Прекрати. Я вышел и закрыл за собой дверь и глубоко вздохнул. Сдерживать себя сложнее, чем я думал. Особенно если она так похожа на Сателлу. Ведет себя похоже, слишком похоже. Выглядит прямо как она. Настолько, что мне нужно постоянно напоминать самому себе, что они две разных личности. Два разных человека. Успокойся. В коридоре было тихо. Издалека, со второго этажа, я слышал, как Розвааль все еще разговаривает, а это означало, что вечеринка официально еще не закончилась. Я стоял в коридоре и на мгновение прокрутил в голове голос Гордыни. Комментарий Рам, а затем тот ответ — мгновенный, нефильтрованный, произнесенный моим голосом, но без моего участия. Становится все чаще. По-прежнему кратко. По-прежнему конкретный — он появлялся, когда что-то во мне быстро и резко кристаллизовалось, и выражал эту кристаллизацию, лишенную всякой дипломатичности. Пока не опасно. Возможно, и никогда не будет — у меня не было достаточно информации о том, как выглядит опасность в данном конкретном случае. Но я следил за этим. Это было всё, что у меня было на данный момент. Я пошёл в свою комнату и позволил особняку окутать меня.

***

[Розвааль]

«Фолиант Мудрости» никогда не ошибался. За всё время моего существования — через все реинкарнации, все тела, которые я облекал и отбрасывал, все столетия, проведённые в стремлении к одной и той же цели — «Фолиант» оставался единственной постоянной. Безошибочный. Точный. Он не предсказывал возможности. Он предсказывал события. Разница между этими двумя вещами была тем фундаментом, на котором я построил всё. Месяцы назад он велел мне найти полуэльфийку. Кандидатку на королевский престол, одну из. Эмилию. Я нашел её. Привёл её в свой дом. Она была инструментом — нужным инструментом, тем, кого Фолиант определил для этого конкретного этапа работы. Ничего личного. Я делал это и раньше, с другими инструментами, в других жизнях. Эмоциональную дистанцию, необходимую для этого, я научился поддерживать за столетия практики. Рам и Рем пришли в дом по схожим причинам и раньше. Фолиант хотел, чтобы они были там. Я не спорил с Фолиантом. А потом, за несколько дней до того, как я отправил Эмилию в столицу, Фолиант начал вести себя так, как никогда раньше. Слова исчезали со страниц, которые оставались неизменными десятилетиями. Предсказания переписывались — не исправлялись, а переписывались, много раз подряд, словно будущее мчалось слишком быстро, чтобы текст успевал за ним. Я часами смотрел на эти меняющиеся страницы и почувствовал то, чего не испытывал со времен самых ранних реинкарнаций, когда я был ещё достаточно молод, чтобы бояться чего-то. Я испугался. Рам это заметила. Конечно, она заметила — она замечала всё, всегда замечала, даже несмотря на то, что потеряла. Маска, которую я носил на протяжении веков, на мгновения спадала, и она видела это, но ничего не говорила, что было как-то ещё хуже. Я принимал решения на основе неполной информации. Отправил Эльзу в столицу. Организовал кражу, а затем возвращение эмблемы — вся эта цепочка была рассчитана на конкретный результат. Фолиант указывал в этом направлении — смутно, учитывая его изношенное состояние, но этого хватило. По моим меркам это был выстрел в темноту, но у меня было меньше информации, чем обычно. Эльза вернулась с пустыми руками. Она описала мужчину в доме с добычей теми словами, которые были ей доступны — мужчина с завязанными глазами, быстрее её, сильнее её, который отнесся к этой встрече так, будто она едва заслуживала внимания. Эльза Гранхиерт не говорила об обычных противниках в таких выражениях. Она считала насилие прекрасным, а сильных противников — достойными того, чтобы насладиться сражением. Тот факт, что ей нечего было наслаждаться, означал, что разрыв был абсолютным. Этого не было в Фолианте. Этого не было в Фолианте до его порчи. Этого не было в тех фрагментах, что остались сейчас. Я занес человека с завязанными глазами в список аномалий и дал Эльзе её второй контракт. Я вернулся на свои земли. А потом вошёл в свой собственный обеденный зал. Я почувствовал это ещё до того, как увидел его. Сквозь стены особняка это ощущение было слабым — давление в окружающей мане, как будто ты стоишь у подножия чего-то очень большого и ощущаешь только отбрасываемую им тень. Я заметил это, когда прибыл в поместье, и списал на остаточные следы того, что происходило в мое отсутствие. Остаточная магия. Артефакт недавней битвы. Потом я переступил порог столовой, и слабое давление превратилось в нечто совершенно иное. Он сидел за столом. Светло-голубые волосы, почти серебристые в свете помещения. Тёмная одежда с вышивкой Карараги, которую я узнал по историческим описаниям. Белая повязка на глазах. Мана, которую он сдерживал — и он сдерживал её, активно, намеренно сжимая то, что должно было быть видно снаружи стен особняка, — была неправильной так, как неправильны очень старые вещи. Не испорченной. Не повреждённой. Старой так, что предшествует категориям, которые мы используем для описания вещей. Она висела за его осанкой, как груз за неподвижной водой. Ехидна описывала его мне. Внимательно, с подробностями, в своих многолетних записях, которые я унаследовал вместе со всем остальным, что она оставила. Я читал эти описания столько раз, что они стали частью меня — глубоко укоренились, не вспоминались, а просто присутствовали, так же, как присутствует язык. Я узнал его меньше чем за секунду. И в ту же секунду в моей голове одновременно произошло несколько вещей. Великий Мудрец жив. Он в моем доме. Он смотрит на меня. Хладнокровие, которое я выработал за столетия практики — маска, игра, театральная дистанция, которую я создавал между собой и любой ситуацией, требующей управления, — едва не сломалась. Я почувствовал, как она прогибается. Почувствовал места, где она была самой тонкой. Он улыбнулся. Незначительно. Едва заметно. Не тепло — скорее выражение лица человека, подтверждающего гипотезу. Он тоже знал. Мы оба знали. Мы оба знали, что мы оба знаем. И ни один из нас этого не сказал, и я тогда понял, что так и будет — два человека в одной комнате, каждый обладающий той же информацией, ни один из них не признающий этого, а тишина между нами выполняет ту работу, с которой слова справились бы плохо. Я сыграл приветствие. Эксцентричный маркграф, театральное приветствие, вытянутые гласные и широкий жест. Я осознавал, исполняя это, что для него это представление было прозрачным. Но я все равно сделал это. Маска была не для него. Маска была для меня — что-то, за что можно было ухватиться, пока я осмысливал то, на что смотрел. Он подыграл. Назвал себя охранником. Спросил о деньгах, о положении, — все было рассчитано так, чтобы создать впечатление человека, случайно оказавшегося в этой ситуации. Он в своей жизни ни в что не попадал случайно. Я ушел так быстро, как только смог, стараясь не выдать, что сбегаю. Вне особняка, оставаясь один, я наконец снял маску. Фолиант буквально вырывался из моих рук. Я едва взглянул на него. Я думал о мане, которую почувствовал в той комнате — древней, сжатой до такой плотности, что у меня не было никаких аналогов в живом опыте, только в записях, оставленных Ехидной. Записи, которые я читал как свидетельства чего-то исторического. Чего-то прошлого. Он не был прошлым. Он сидел за моим обеденным столом. Как? Я обдумал этот вопрос и отложил его в сторону. «Как» было менее важно, чем «что», а «что» — менее важно, чем «что сейчас». Прошло четыре столетия с момента запечатывания. По всем известным мне законам он не должен был существовать в эту эпоху. И все же. Фолиант не дал мне ничего связного. Я остался один с неполной информацией и оценкой угрозы, для которой у меня не было никаких ориентиров. Я наблюдал за своими землями издалека. Ситуация в деревне Арлам развивалась без меня. Магзвери, Мейли, Эльза приближались — мои планы шли вперед без моего участия, что всегда было рассчитанным риском. Я наблюдал и держался в стороне до того момента, когда мое вмешательство могло изменить исход, и тогда я вмешался. И тогда ночное небо озарилось. Первая ударная волна достигла меня одновременно в виде звука и давления. Затем ещё одна. Затем свет — лес стал оранжевым, потом белым, а отдельные его участки просто перестали существовать в тех формах, которые занимали раньше. Я считал сигнатуры маны на расстоянии и чувствовал, как их масштаб оседает в моём сознании, словно что-то очень холодное. С чем бы он ни сражался, у него не было трудностей. Заклинания были сдержаны. Он контролировал мощность, удерживая её ниже какого-то предела, который сам для себя установил. И это всё равно перерисовывало ландшафт на километры вокруг. Потом наступила тишина. Он победил. Очевидно. Я вернулся в особняк и надел маску. Она держалась. Каждый день держалась. Завтрак, ужин, вечеринка, тренировки, за которыми я наблюдал с приличного расстояния — всё шло своим чередом, создавая видимость нормальной жизни. Он вел себя как обычно. Я вел себя как обычно. Мы встречались в коридорах и за обеденным столом, и тишина между нами была вежливой и намеренной, не говоря ни о чём, чего бы ни один из нас не хотел. Жить под одной крышей с ним — это была особая дисциплина. Мана, которую он сдерживал, всегда была рядом. Даже в самом сдержанном виде, даже проходя через стены и расстояние, её было чувствовать. Не угрожающе — он не делал ничего угрожающего. Он просто присутствовал, как присутствует огромная формация рельефа. Ты не смотришь на гору и не чувствуешь угрозы от неё. Ты ощущаешь её масштаб и соответственно корректируешь своё чувство меры. Я корректировал своё чувство меры ежедневно. Потом Фолиант откликнулся. Недели ухудшения, недели обрывков и шума, а потом — ясность. Не полная ясность. Не та точность, на которую я полагался веками. Но связные предсказания, читаемый текст, ощущение, будто с чего-то сняли груз, который слишком долго давил. Я внимательно прочитал то, что он мне дал. Театрально напади на Великого Мудреца во время начала Королевских Выборов. Когда он выступит. Защити аристократов и старейшин словесно. Направь его к Белому Киту. Лагерь Круш станет механизмом. Еще кое-что. Менее важное. Скорее указания направления, чем подробные инструкции — Фолиант все еще набирал силу. Но этого было достаточно. Больше, чем у меня было за последние недели. Уверенность постепенно возвращалась, план вновь утверждался под натиском хаоса. Он был переменной, которую Фолиант не предсказал. Это правда. Но с переменными можно было считаться. Их можно было включить в план. Их можно было направить к результатам, которые по-прежнему служили общей архитектуре, даже если эта архитектура требовала корректировки. Учитель, подумал я. Ты бы знала, что с этим делать. Ты всегда знала. Но Ехидна ушла. Остались только её записи, а в них не было этого сценария, потому что она не верила, что он возможен. Он должен был быть в четырёх веках прошлого. Легенда. Запись. А он был в соседней комнате. Я потратил целые жизни, стремясь к одной цели. Я износил тела, служа ей. Я делал все расчёты, следовал всем инструкциям, отбрасывал всё, что мешало работе. Я сделал всё это, потому что верил — полностью и без оговорок — что цель воскресить моего Учителя достижима. А теперь я жил бок о бок с тем, кто сражался с Сателлой — самой настоящей Ведьмой Зависти, на пике её могущества — и выжил. Кто сражался с Рейдом Астреей и одержал решительную победу. Кто покончил с ведьмами, легендарными воинами, сущностями, которых исторические хроники считали непреодолимыми. Ощущение, которое появилось, когда я вошёл в столовую, не уходило. Я научился сдерживать его, заталкивать под поверхность, функционировать, несмотря на него. Но оно всегда было там, в глубине — это осознание масштаба, настолько превосходящего мой собственный, что сравнения теряли всякий смысл. Не отчаяние. Я не позволял себе отчаиваться. Но страх был искренним. А искренность, в уединении моих собственных мыслей, была единственной роскошью, которую я все еще позволял себе. Он был ходячей невозможностью, и каждое утро пил чай за моим столом. И каким-то образом я все еще намеревался попробовать.

[Арка 2: Первые Шепоты]