Тени Его Разрушенного Мира

[Сатору]

— Не смей называть меня этим именем, ты, ебаная сука. И я стоял перед Ехидной, Ведьмой Жадности. Я искренне не знал, куда себя деть. Что это за измерение такое? Почему оно такое пустое? Почему здесь нет ничего, кроме травы, неба, стола и её? Какой-то магический конструкт. Прочитал ту странную структуру, по которой шел минуту назад, а затем меня выдернуло оттуда и бросило прямо сюда. — Весьма резкий выбор слов. — Ехидна поднесла к губам чашку чая, сделала глоток и поставила её обратно, не пролив ни капли. — Хотя ты всегда был хорош именно в таком красноречии, не так ли? Жест был абсолютно грациозным. Неспешным. Точным. Прямо как и всегда. Да. Как и всегда. — Откуда ты знаешь это имя? — сказал я. — Отвечай. Живо. Мои руки сжались в кулаки по швам и так и остались. — О, вполне резонный вопрос. — Она на мгновение закрыла глаза, словно смакуя его форму. — Но ответы редко достаются бесплатно, Сатору. К ним всегда прилагается цена, так или иначе. О, правда. Цена. А как насчет этого? ТРЕСК. Небо раскололось — сначала появилась тонкая, как волосок, трещина, затем она начала расширяться, расползаясь в стороны, словно лед, проседающий под тяжестью. — Хм? — Ехидна, наконец, подняла взгляд, слегка заинтригованная. ТРЕСК. Новые трещины расцвели на этом невообразимо идеальном синем фоне, и цвет под ними дрогнул — красный, затем оранжевый, потом ослепительно белый, пока не застыл глубоким, болезненным багрово-оранжевым, повисшим в вышине так, словно что-то медленно истекало кровью прямо в небо. — Как это горделиво с твоей стороны. — Её глаза, когда они снова встретились с моими, не выражали комплимента, который должны были бы нести. Вместо этого они насмехались надо мной. — Даже сейчас всё, на что ты способен, это продолжать меня впечатлять. Всё в ней было насмешкой. Надо мной. Над Сателлой. Над каждой каплей воздуха, которую мир потратил впустую, сохраняя ей жизнь достаточно долго, чтобы она совершила то, что совершила. То, что мир вообще позволил существовать чему-то настолько пустому, настолько бессердечному... — Но тот факт, что ты до сих пор не разнес всё это измерение на куски, говорит мне кое-что весьма полезное о тебе. — Продолжила она как ни в чем не бывало, сложив руки под подбородком. — Ты злишься. Вероятно, на то есть веские причины. Но ты еще и любопытен, не так ли? Прошу. Присаживайся. Она указала на пустой стул напротив себя — открытой ладонью, элегантно. Мои кулаки сжались еще сильнее. — У тебя есть великое множество вопросов, на которые ты хотел бы получить ответы, — сказала она прежде, чем я успел отреагировать. — Тех самых, для извлечения которых в кои-то веки не требуется прибегать к насилию. Я права? Она читает меня, как открытую страницу в одной из своих проклятых книг. И она не ошибалась. Мне было любопытно. Не тем хорошим видом любопытства — а тем, что зудит под кожей, независимо от того, чего будет стоить этот зуд унять. Я знаю. Я должен разнести это место в клочья прямо у неё на голове. Но между днем, когда я убил её, и человеком, стоящим здесь сейчас, пролегла дистанция в семь лет, наполненная битвами, потерями и приобретениями, которые по большей части оказались лишь замаскированными потерями. Семь лет — это слишком долгий срок, чтобы поддерживать огонь на одной и той же температуре. «Но ведь она — корень всего этого, не так ли?» — промурлыкал зловещий голос где-то на задворках черепа, тихо и уверенно. Я проигнорировал его. С неохотой преодолев последний участок травы к холму, я отодвинул стул напротив неё и сел, куда более напряженно, чем собирался. Возможно, она и была корнем всего. Но гнев, если удерживать его достаточно долго, тоже утомляет. Даже мой. Белая чашка чая уже ждала меня на столе. Я не видел, чтобы кто-то её наливал. УДАР. Мои руки опустились на стол с большей силой, чем требовал момент, и обе чашки дребезгнули о блюдца. — Итак. — Я посмотрел прямо на нее. — Ты правда мне ничего не расскажешь, Ехидна? Я никогда не называл ей эту фамилию. Ни разу, за восемь лет, ни в одной из жизней. У неё не было ни единого шанса узнать её. В этом я был уверен так, как мало в чем был уверен прямо сейчас. — Действительно ли мне нужно тебе что-то рассказывать, Сатору? — произнесла она. Её подбородок слегка опирался на сложенные руки, а глаза блестели чем-то слишком самодовольным, чтобы быть простой насмешкой. — Ты уже знаешь ответ. Или, скорее — та часть тебя знает. Та часть меня. Она говорила о Гордыне? — Понятия не имею, о чем ты, — ответил я сухо, игнорируя понимающий изгиб её губ. Её взгляд дрогнул — едва заметно, миллиметровое движение, вычисляющее что-то за ним. Она что-то скрывает. Она точно знает, о чем именно умалчивает. Я научился читать этот специфический блеск в её глазах очень давно, лучше, чем кому-либо вообще удавалось. — Полагаю, ты можешь просто забыть, что я это упомянула, — сказала она наконец, после паузы, слишком короткой для настоящего колебания. — Этот процесс напрямую связан с природой места, в котором ты сейчас находишься. Забыть. Конечно. Так я и сделаю. Она не знала моего настоящего имени, пока была жива. А теперь, судя по всему, знает. Эта деталь царапала мне грудь острыми краями, ложась абсолютно неправильно. Она что, читает мои воспоминания напрямую? — Это место не реальный мир, — сказал я, озвучивая вывод, к которому уже пришел. — Магический конструкт, так я предположил — прежде чем меня протащило сквозь него туда, где мы сейчас на самом деле находимся. — Сто очков тебе, мой дорогой ученик. — Слово прозвучало с явным наслаждением. — Это место — одновременно магический и ментальный конструкт, полностью моего собственного дизайна. Физически, да, оно существует в пределах Святилища. Но это... — она лениво обвела рукой траву, небо, зонтик над головой, — ...не измерение ни в каком традиционном смысле. Просто продуманная сцена. — Замок Снов. — Она преподнесла это название так же, как преподносила всё остальное: как маленький подарок, за который ожидала благодарности. Звучало абсолютно в её духе. Помпезно. Витиевато. Невыносимо самодовольно. — Значит, ты мертва, — сказал я. — Отлично. Её глаза чуть сузились, едва заметно, в уголках. — Верно. Хотя должна заметить, ты кажешься совершенно не обеспокоенным тем фактом, что в данный момент находишься внутри конструкта, построенного из моего собственного разума. Этому замечанию не требовалась моя помощь, чтобы донести свою суть. Прежде чем я успел бросить ей что-то в ответ, она продолжила: — Скрывается ли источник этого поразительного самообладания за той белой тканью на твоих глазах? — Её взгляд остановился на ней с неподдельным интересом. — Ты не носил ничего подобного, когда я тебя знала. Значит, это она тоже не вычитала из моей памяти. Нет — это не может быть правдой. У неё не было бы другого способа... Это было странно. Казалось, она искренне не знала, для чего нужна повязка. Я взглянул на чай, затем снова на нее. — И да, и нет, — сказал я. — Просто я знаю, что могу вырваться отсюда в любой момент, когда захочу. — И тем не менее, ты этого не сделал. — Её улыбка была терпеливой, почти ласковой. — Так что — спрашивай. Ты явно пришел сюда с определенной целью. Задавай свои вопросы. — В конце концов, я Ведьма Жадности. Ведьма, которая... — Ведьма, которая любит знания превыше всего. Да. Завались насчет этой части, — перебил я, прежде чем она успела закончить вступление, которое я слышал уже сотню раз четыреста лет назад. Она с весельем посмотрела на меня и пропустила это без возражений. Итак, соберем всё воедино. Меня выдернуло в какую-то кромешно-темную комнату. Внутри был механизм. Я подошел к нему — и меня перенаправили в этот Замок Снов. Это означает, что Ехидна сама управляет Испытаниями. Звучало логично. Даже до пугающего логично. — Ты управляешь Испытаниями? — спросил я напрямую, внимательно следя за её лицом в поисках чего угодно, что не совпало бы с последующими словами. — Хм? Это искренний вопрос или простая формальность? — Её глаза слегка потускнели, заскучали, словно ответ был ниже её внимания. — Ответ на этот утомительный вопрос: да. Я. — Значит, Барьер тоже привязан к тебе. Её взгляд обострился, интерес вернулся в одно мгновение. — Верно. Я сыграла ключевую роль в его создании. — Она сказала это просто, без всякой театральности, что почему-то делало всё только хуже. Она наблюдала за мной, пока говорила. Изучала, всё еще оценивая. Что-то не так с этим взглядом. Но отложив это в сторону — она построила Святилище. Испытания. Барьер, который не давал ни одному получеловеку внутри покинуть его без того, чтобы не умереть от этой попытки. Очевидным следующим вопросом было: ради какой цели. — Ради какой цели тогда? — спросил я. Вытягивать из нее ответы было почти оскорбительно легко. — А что, по-твоему, делает со своим свободным временем женщина, одержимая магией, знаниями и теорией в её чистейшем виде? — произнесла она, склонив голову. Уклонение от ответа, замаскированное под риторический прием. Это уклонение. Или нет? Звучало в точности как она — логично, жадно, абсолютно в её характере. И тем не менее, что-то скрытое под этими словами казалось неправильным. — Особенно, — добавила она, понизив голос до более тихого, — когда рядом нет никого, кто составил бы ей компанию. Кого-то способного удовлетворить эту конкретную жадность. Темный блеск всплыл в её глазах ровно на секунду, а затем снова исчез. Я оцепенел. Моя правая рука сжалась в кулак так крепко, что стало больно. — Пошла ты, — сказал я, холодно и безэмоционально. — Как всегда пренебрежительно, Сатору. Хотя полагаю, я никогда и не выбирала удобных путей, не так ли? — Она подняла чашку, медленно вращая её в пальцах, не отпивая. — Ты ни для кого не выбирала удобных путей. Даже в смерти ты ровно такая же невыносимая, какой была при жизни. Что-то мелькнуло в выражении её лица — веселье, восторг, а может, и то, и другое. Не смей надо мной смеяться. — Невыносимая? Что-то новенькое. — Её тон был почти игривым. — Ты всегда находил меня довольно приятной компанией. Вплоть до того момента, когда эта женщина всё испортила для нас обоих. Даже. Не. Пытайся. — Ты? Приятной компанией? — Я отмахнулся от неё с пренебрежением. — Не смеши меня. — Лгать самому себе никогда не было твоей сильной стороной. — Она промурлыкала эти слова медленно, смакуя каждое. — Значит, ты не помнишь? Как однажды назвал меня красивой? Она, блять, нарывается. — Это было... Она перебила меня прежде, чем я успел договорить. — Как мы сидели вдвоем в библиотеке, когда тебе было всего восемнадцать. На улице дождь, мы заперты внутри, поэтому вместо этого заняли себя чистой теорией. Я объясняла тебе хрестоматийные определения магии Ян, если мне не изменяет память. — Её голос стал мягким, почти тоскливым; она смаковала это воспоминание, как нечто драгоценное, что хранила засушенным между страниц книги. Я замер. Воспоминание, которое я считал похороненным навсегда, всё равно всплывало на поверхность — непрошеное, цельное. Я убью тебя во второй раз, если придется. — И ты смотрел на меня так, как смотрел, — продолжила она, ничуть не смущенная моим молчанием, — с чем-то гораздо большим, чем простой интерес, не так ли? И всё это время я сидела напротив, отвечая тебе с той же интенсивностью. Я слышала стук твоего сердца со своего места — громкий, частый, совершенно недисциплинированный. Помнишь, что ты сказал мне в тот самый момент? Она намеренно тянула время. Наслаждаясь каждой секундой моего дискомфорта. Я встал так быстро, что стул скрипнул и едва не опрокинулся позади меня. В этом движении было столько силы, что сам стол перевернулся бы, если бы я не поймал его за край. Вместо этого чашка чая, ожидавшая возле моего места, подлетела в воздух и рухнула вниз, разлетевшись на осколки. — ХВАТИТ! — Слово вырвалось из меня, и я резко повернул к ней голову, прямо в повязке. ТРЕСК. Небо едва не разбилось вдребезги — стеклянные трещины расползлись во всех направлениях, глубокий оранжевый перетек во что-то, больше похожее на засохшую кровь. Свет изменился вместе с небом, и серебряные волосы Ехидны идеально уловили эту перемену, блеснув на мгновение красно-золотым, прежде чем успокоиться. Чашка ударилась о землю и разлетелась на дюжину осколков. Гнев прошел сквозь меня, словно нечто, обладающее собственным течением, и на мгновение я был полностью готов разнести всё это измерение в клочья вокруг нас обоих и посмотреть, что останется стоять. Но Ехидна не вздрогнула. Она даже не смотрела на мое лицо. — Ах. Вот оно. — Её взгляд опустился на мою грудь, пристальный и голодный. — Как прекрасно. Самым беспорядочным образом из всех возможных. — Что... — начал я. Она не дала мне договорить. — Это просто великолепно, Сатору. Твой Од. Твоя душа. Пространство между ними... нет, конкретно между твоим телом и твоим Одом. Всё это бурлит, танцует, заперто в каком-то абсолютно бесформенном хаосе, где каждая часть пытается пробиться внутрь другой. — Её голос полностью изменился, сорвавшись во что-то благоговейное, почти молитвенное. — Ты так поразительно изменился с тех пор, как мы говорили в последний раз, Сатору Миками. Эта перемена в ней была слишком резкой, чтобы её игнорировать. В один момент она провоцировала меня из чистой злобы, а в следующий уже препарировала что-то внутри моей груди с завороженным голодом женщины, только что нашедшей самый редкий образец за всю свою карьеру. Это была Жадность. Чистая, нефильтрованная Жадность, открыто написанная на её лице впервые с тех пор, как я сюда прибыл. — О чем ты вообще говоришь, Ведьма? — Мой голос стал жестким, требовательным. — Что всё это только что было — какой-то фарс? Её глаза впились в мои — или настолько близко к этому, насколько позволяла повязка. — Гордость. Зависть. Лень. Жадность. Чревоугодие. Похоть. — Она перечислила их как ингредиенты в формуле, клинически, точно. — И еще одно, полностью скрытое во тьме — Бедствие, держу пари, судя по его форме. Увидеть всё это воочию, а не просто читать в теории — поистине редкий опыт. Гордость. С этим всё понятно — Тифон. Зависть? Что... как? Сателла была всё еще жива, запечатана, не мертва... Лень. Я лично не убивал носителей этого Фактора со времен Сехмет, да и то это было за годы до запечатывания, я даже не был свидетелем её фактической смерти. Жадность. Я убил какого-то хвастливого беловолосого лунатика, чье имя вылетело у меня из головы — Регу-что-то там. Регуласс. Неважно. Чревоугодие? То же самое, что и с Ленью. Похоть — тут всё просто. Капелла. Бедствие — очевидно, все три сестры, слившиеся теперь в одну сигнатуру. Ничто не объясняло Зависть. Ничто не объясняло Лень. Ничто не объясняло Чревоугодие. — Ты правда их видишь? — спросил я после паузы, которая затянулась дольше, чем я планировал. — А ты нет? — Её встречный вопрос прозвучал искренне любопытно, а под этим любопытством скрывалось нечто близкое к замешательству. — А я должен уметь? — Как Мудрец — я бы предположила, что да. Хотя, возможно, и нет. — Она склонила голову, изучая меня заново. — Сколько тебе сейчас лет, если быть точной, Сатору? Этот вопрос тоже был странным. Она знала мою настоящую фамилию — деталь, которую никак не могла знать, — но при этом, очевидно, не знала такой базовой вещи, как мой нынешний возраст. И Мудрец. Волканика назвал меня так однажды, столетия назад. Не «Великий Мудрец». Просто Мудрец. — Я не могу смотреть внутрь самого себя, — признался я, немного нехотя. — Я могу прочесть кого угодно другого до последней нитки. Но не себя. Глаза просто не работают в этом направлении. Глаза Короля попросту отказывались обращаться внутрь. Чтобы сделать это, мне пришлось бы посмотреть на себя снаружи собственного тела, а таким фокусом я не владел. — И мне двадцать девять, — добавил я. Её глаза слегка сузились на этой цифре. Она действительно не владела и этой информацией. Странно. Последовательно странно. — Хм. Значит, даже семь лет спустя остается нечто, в чем я разбираюсь лучше тебя, ученик? — Самодовольное удовлетворение расцвело на её лице, прежде чем она подняла чашку и снова отпила. — Похоже на то. — Зато во всём остальном ты разбираешься хуже, полагаю? — бросил я в ответ. — В самом деле? И ни единой мелочи в твою пользу? — Её губы изогнулись. — Ах... верно. Теперь ты у нас Гордыня, не так ли? В том, как она это сформулировала, было что-то неправильное — куда более резкое, чем должны были нести в себе сами слова. — Я не Гордыня. Не называй меня так. — Это прозвучало куда более оборонительно, чем я планировал, и я сам услышал это в момент произнесения. Я уже вытянул из неё изрядную долю информации — включая кое-что действительно новое. Ведьмины Факторы, которые я, очевидно, таскаю с собой, как багаж. Довольно занятное открытие, не так ли. — Ты вдребезги разбил чашку, которую я приготовила специально для тебя, — легко сказала она. — Я бы сказала, что это уже само по себе довольно горделивое поведение. Я издал тихий, раздраженный звук в горле. — Аргх. Забудь. Значит — единственный способ снять Барьер — это пройти твои идиотские Испытания, верно? Я всё еще стоял. Даже не удосужился снова сесть. — Называешь их идиотскими еще до того, как попытался пройти хотя бы одно? Возможно, прозвище подходит тебе лучше, чем я предполагала изначально. — Её улыбка стала чуть шире. — Но если отвечать прямо — да. Это единственный доступный легальный путь. — Легальный? Ты что, теперь закон? — Я единственный смотритель своих собственных Испытаний, так что в этом узком смысле — да. Я определяю, кто проходит, а кто нет. Функционально я являюсь законом этого конкретного соглашения. В голове всплыла полусформированная идея, и я обдумал её. Она сказала легальный. Это подразумевало, что существуют и нелегальные варианты. В нарушении правил всегда была определенная привлекательность. Что, если я просто... — Значит, нелегальные методы тоже есть, — сказал я. — Как насчет такого: я бью Аль Гоа прямо в то, что поддерживает жизнь этого конструкта. Что будет тогда? Её глаза не дрогнули. Никаких подсказок, ни единого проблеска эмоций, ничего. — Интересный вопрос. Очень в твоем духе, Сатору. Что будет? Ни больше ни меньше, чем именно то, на что ты надеешься. Барьер рухнет. Святилище откроется для остального мира, безоговорочно. Барьер просто... рухнет. Так просто? Грубая сила, и на этом всё решение? — И всё? — спросил я. — И всё. Нет. Что-то не сходится. Под этим кроется что-то еще. Должно крыться. Ехидна ни разу за всё свое существование не была из тех, кто оставляет дверь распахнутой настежь, не спрятав где-нибудь в косяке замок. Она была расчетом во плоти; планами "Б", нагроможденными друг на друга; тем, кто никогда не вступал в бой без пятидесяти заготовленных ответов на пятьдесят возможных исходов. И всё же её глаза ни разу не дрогнули. Не сузились, не расширились, ни единого предательского блеска в радужках. Она говорит правду. Нет. Она лжет. Не было ни единой рациональной причины создавать целую систему Испытаний, привязанную к Барьеру, если весь этот механизм можно было уничтожить одним заклинанием и выйти сухим из воды. Это было безрассудно. Небрежно. Фундаментально на нее не похоже. Где-то должен быть штраф, затаившееся последствие — Барьер просто восстановится, и на этот раз через него не будет законного прохода. Или всё Святилище будет мгновенно стерто каким-нибудь автоматическим Аль Шамаком в ту же секунду, как кто-то тронет его фундамент. Это могло быть что угодно. Мы же говорим о Ехидне. — Понятно, — сказал я, вместо того чтобы топить её в своих сомнениях и подозрениях. Она моргнула, медленно и осознанно. — И это весь твой ответ? Я ожидала от тебя гораздо большего, Сатору. Но, полагаю, ты всегда предпочитал держать самое важное запертым в своей голове. — Ты переоцениваешь нас обоих. — Я повернулся туда, где, по идее, должен был находиться выход из этого места. — К тому же, снаружи меня ждет работа. Наконец она поставила чай — короткий, точный звон о блюдце — и закрыла глаза. — Уже бросаешь своего любимого учителя? Как жестоко с твоей стороны. Разве у тебя не завалялось где-то там человеческое сердце? — У тебя его точно никогда не было, — ответил я. Всё разом стало белым, потом черным. Измерение насильно оборвалось подо мной — или, возможно, это я заставил его оборваться. Честно говоря, я уже не мог сказать наверняка, да и не особо хотел выяснять. . . . Я открыл глаза в темной, прямоугольной комнате. Холодный камень. Древний — гораздо древнее, чем имело право ощущаться что-либо, построенное в этом столетии. Та самая комната, в которой я стоял до того, как меня затянуло в Замок Снов Ехидны. Я поднялся на ноги и посмотрел в ту сторону, откуда изначально пришел. Тонкая полоска света пробивалась откуда-то из глубины коридора. Это был выход. Верно. Я направился к нему. Топ. Топ. Топ.

***

Я вышел из древнего каменного сооружения. Ехидна не потрудилась дать зданию название — ну конечно, зачем давать прямой ответ, если размытый бесит куда больше — так что я назову его сам. «Ядро Барьера». Функционально. Описательно. Куда лучше любой претенциозной чуши, которую она могла бы выдумать. Снаружи был день. Синее небо, лишь несколько облаков размазаны по нему. Я обернулся, чтобы рассмотреть эту штуку как следует. «Ядро Барьера» выглядело как некий храм. Выветренный камень, поросший по краям зеленью, архитектура слишком выверенная, чтобы быть просто руинами, и слишком древняя, чтобы быть чем-то еще. Храм в джунглях из Майнкрафта. Близко к правде. Вайб был именно такой. Я сфокусировал зрение и прочел местность. Души, сигнатуры Ода, источники маны — всё это выстроилось по местам вокруг меня в то же мгновение, как я отключил фильтр. Налево. Направо. Слой за слоем, каталогизировано за время одного вдоха. Ладно. Скопление на востоке. Много людей, набиты плотно. Группа из деревни Арам, скорее всего. Согнаны в одно место, ждут. Но мое внимание привлек север. Четыре сигнатуры, вдали от остальных. Три из них я знал. Одну — нет. ВШУХ. Я прыгнул, одним движением преодолев линию деревьев, и оттолкнулся от воздуха, сплетая вместе нити Инь и Ветра, чтобы сохранить чистоту траектории. Расстояние схлопнулось. Я рассчитал дистанцию верно — пара секунд, не больше, и я был на месте. Открытая местность. Наша карета, припаркованная на краю поляны. Мили. Мейли. Розвааль. И какой-то желтоволосый панк, которого я не знал. Я приземлился чисто, колени погасили удар, мое присутствие оставалось незамеченным ровно одну полную секунду. — Разве тут и так не слишком много новеньких, черт побери, ты, клоун?! — прорычал желтоволосый, сверля Розвааля взглядом. Грубый голос. Еще более грубая грамматика. — Похоже, здесь во~зникло пренеприятное недоразумение~, Гарфиэль-кун. — Пропел Розвааль, совершенно расслабленный, ничуть не обеспокоенный кинжалами, которые в него метали. Я бы тоже не доверял Розваалю, пацан. Итак. Имя — Гарфиэль. Ясно. — Ох! Сатору! Ты в порядке! — Голова Мили резко повернулась ко мне. Она почувствовала мое присутствие до того, как увидела меня. Она подбежала, быстро и легко. — Я так волновалась! В один момент ты сидел прямо там, в карете, а потом — пуф! Ты истлел! — Она схватила меня за руку, на её лице читалось неприкрытое беспокойство, пока она пыталась заглянуть мне в глаза сквозь повязку. Истлел. Что это вообще за слово такое? — Э-э... думаю, я на самом деле телепортировался. Хотя... — Я бросил взгляд на Розвааля, который всё еще перекидывался фразами с этим Гарфиэлем. Их перепалка выглядела напряженной. По крайней мере, со стороны панка. — Какого хера?! Полудьявол с серебряными волосами?! Ты совсем мозги растерял, клоун?! — Гарфиэль практически проорал это, глядя мимо всех прямо на Мили. Мне не понравилось, как он на нее смотрел. Осуждающе. Тот же самый взгляд, которым почти каждый одаривал Сателлу с тех пор, как она проснулась в этом мире. — Она бу~дет проходить Испытания, Гарфиэль-кун~. Или — как минимум — попытается их про~йти. — Розвааль произнес это спокойно и игриво, словно объявлял прогноз погоды. — Онии-сан, ты меня тоже напугал~. Я думала, тебя стерли из мироздания за твои грехи~. — Мейли появилась рядом с Мили, дразнясь. Эй. — Мейли! Это было грубо. — Мили обернулась к ней с мягким упреком. — Сатору бывает... жестким. Балдой, и всё в таком духе. Но он не плохой человек. Верно, Сатору? Она посмотрела на меня. Ожидая. Желая, чтобы я что-то подтвердил. Верно. Не плохой человек. — Хах. Думаю, ты права, — осторожно сказал я. Нет. Она ошибалась. — Онии-сан, ты звучишь неуверенно~, — заметила Мейли, слишком довольная собой. — Захлопнись, соплячка. Взрослые разговаривают. — Я отмахнулся от неё. Я хотел поговорить с Мили. Не с ней. — Иди найди детей своего возраста, чтобы поиграть. Твои «друзья» из Арама, насколько я могу судить, где-то здесь. — Я предложил это как решение проблемы. Она поморщилась. Совсем чуть-чуть. Едва заметно — но я уловил это. — С тобой не весело, онии-сан~, — проворчала она, но отошла в сторону и стала ждать, что будет дальше. Хотя всё еще слушала. И меня с Мили, и Розвааля с Гарфиэлем позади нас. Эта девчонка мало что упускала. — Сатору, не задирай её. — Теперь Мили отчитывала меня. — Ты портишь свое доброе имя. Которое я так стараюсь поддерживать, спасибо большое. Доброе имя? — Ты снова бросаешься в меня непонятными словами, Мили, — сказал я. — Мили? Сатору, я же говорила тебе — я Сателла. Мне не нравится «Мили». Это не мое настоящее имя! — Сказала она это твердо. И громко. Достаточно громко, чтобы Гарфиэль на заднем плане ахнул и оцепенел. Всегда присутствующая улыбка Розвааля слегка напряглась в уголках. Тебе обязательно нужно было всё испортить... — Э-э... — это было всё, что я смог выдавить. — Я знаю, что «Мили» безопаснее. Но прямо сейчас — я не хочу скрывать, кто я. Это мой выбор. — Она держалась твердо. Упрямая, как и всегда. И почему она так крепко сжимала мою руку? — Сателла?! — наконец воскликнул Гарфиэль; шок был написан на всём его теле. Его лицо изменилось — от раздражения к чему-то более близкому к глубокому страху. — Это ве~сьма досадное недоразумение~. Вновь~, — попытался Розвааль, стараясь не дать ситуации выйти из-под контроля. Мили наконец обернулась, осознав, что её слова разнеслись дальше, чем она планировала. Она сделала это не специально. — Одно дело выглядеть как ведьма! — Голос Гарфиэля сорвался на рык. — И совсем другое — брать и называть себя ею! И тут он рванул вперед — пытаясь схватить её, или ударить, или и то, и другое. Он не преодолел и половины пути. Я уже был там, в воздухе, прямо рядом с ним, и... БАМ. Я изменил направление его полета одним ударом ноги. Его отбросило в сторону, он пробил одно дерево, затем второе, затем третье, пока инерция наконец не иссякла где-то в полосе леса. Секунда тишины. Затем сквозь стволы донесся болезненный стон. — Эуагх..! Мой великолепный я еще не закончил! И всё же. Еще один стон. Мягкий глухой звук — вероятно, его рука рухнула на землю. Я позаботился о том, чтобы не убить его. Откалибровал весь удар. — Сатору! Тебе не обязательно было... — Мили переводила взгляд с меня на прорубленную просеку в деревьях, в которой исчез Гарфиэль. — Тоже в како~м-то смысле способ разобраться с ним~, — произнес Розвааль, пожимая плечами, словно человек, запущенный сквозь небольшой лес, был обычным делом для вторника. — Он напал на тебя, Мили. Серьезно — что ты собиралась делать? — сказал я. — У тебя нет контроля над элементом Инь, и ты едва понимаешь магию Огня. Он бы добрался до тебя еще до того, как ты бы закончила чтение заклинания. Я уже немного устал от того, что все выстраиваются в очередь, чтобы в чем-то меня обвинить. Это была самооборона. Самооборона ради Мили. Вот именно. — Я знаю! Но тебе не нужно было запускать его сквозь дюжину деревьев! Это просто... это слишком! — Мили не унималась, её беспокойство никуда не делось. — Онии-сан делает единственную вещь, которую умеет лучше всего~. — Раздался голос Мейли из-за спин. — Разрушает. Это царапнуло что-то у меня в груди. Тч. Чья бы корова мычала. — Слушай. Ладно. Возможно, я приложил слишком много силы, — сказал я, подняв обе руки в притворной сдаче. — Но мне нужно было кое-что ему объяснить. И... я же его не убил. Я рассчитал удар вплоть до костей. Затем я посмотрел на Мили. А? Что это было. Она открыла рот, чтобы что-то сказать. Но слова до меня не долетели. — Сатору... — И там было что-то... Связь. Тонкая белая нить. Спрятанная — тщательно. Очень тщательно. Тонкая работа. Искренне искусная. Сначала она обвивалась вокруг [Души], затем уходила глубже — вниз, в сам [Од], делала там полный круг и петлей возвращалась наружу. Я начал следить за ней глазами, поворачиваясь, наклоняя голову, отслеживая линию, которую не мог видеть никто другой. Она заканчивалась на Розваале. Мои руки сжались в кулаки. Что, блять, ты натворил, Розвааль? Он посмотрел на меня в ответ, его лицо было таким же бесстрастным и нечитаемым, как и всегда. Затем — легкое подергивание в уголке рта. Он открыл рот. Что-то сказал. Что-то, чего я не мог понять. Всё погрузилось в тишину. До меня не доносилось ни единого звука. «Это не обычная связь. Не канал маны. Это Пакт. Он заключил с ней Пакт — принудительный. Детали известны только ему. Какой же ублюдский клоун». Голос всплыл на задворках сознания. Высокомерный, да. Но почему-то куда более связный, чем обычно. Всё еще мой голос. Всё еще Гордыня. Ужас и ярость хлынули внутрь одновременно. За одну секунду я перешел от спокойствия к жажде убийства. Я хотел разорвать его на части. Оторвать ему конечности одну за другой, залезть в его грудь, вырвать сердце и раздавить его в руке. И я должен это сделать. Прямо, блять, сейчас. Я сделал шаг. Рывок за рукав. — ...случилось, Сатору? Сатору! — Крик наконец пробился к моим ушам. — А? — Я моргнул, дезориентированный. Я посмотрел налево. Мили в её темно-пурпурном платье. Глаза широко распахнуты от беспокойства. — Что на тебя вдруг нашло? Я звала тебя. Несколько раз. — Она уже перешла к объяснениям. — А... звала? — произнес я, всё еще выбитый из колеи. Но я ничего не слышал. — Да, звала! Ты, балда! — Она фыркнула. — Нам нужно перенести Гарфиэля в более подходящее место. И обработать его раны. Желательно до того, как он зальет кровью все корни. — А. Извини. Я просто... задумался. — Моя рука на рефлексе метнулась потереть затылок. — Да. Нам стоит это сделать. — Я са~м с этим разберусь, не беспокойтесь~. — Вмешался Розвааль, разрушая момент. — Сателла? Или... мне стоит называть тебя Мили~? Его голос внезапно стал вызывать куда больше отвращения, чем обычно. Я почувствовал, как мое лицо исказилось в выражении, близком к открытой брезгливости. Верно. Разорвать на части. Я сделаю это позже. Где-нибудь, где поменьше глаз. Но Мили будет... «Заткнись, слабак», — врезался голос прямо в мои собственные мысли. Я физически мотнул головой, пытаясь её прояснить. — Мили. Так будет лучше для всех, — сказала Мили, немного меланхолично, её взгляд опустился вниз. Её хватка на моем рукаве ослабла. — Онии-сан ведет себя странно~, — добавил юный голос. Мейли, сделав пару шагов назад к нам. — Не твое дело, малявка. — Я попытался закрыть тему. — Малявка? Что-то новенькое, онии-сан~. — Прозвище явно её позабавило. — Но если серьезно, Сатору... — Глаза Мили снова нашли мои, сквозь повязку. — Такого раньше никогда не было. — Если что-то не так, ты можешь мне сказать. Мы ведь друзья, в конце концов, — добавила она. Мейли, по причинам, известным ей одной, странно пожала плечами. — Скажу. Но всё в порядке. Обещаю. — Сказал я ровным тоном. Розвааль уже скрылся в деревьях, направляясь туда, куда минуту назад приземлился Гарфиэль. Я заставил себя сделать нехотя шаг и последовать за ним. — А как же карета? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Розвааль сказал, что от неё сейчас никакого толку, — ответила Мили, поравнявшись со мной. — Он сам отгонит её в деревню позже. Мейли плелась прямо за нами. — Ага. Я уверен, что ему виднее, — бросил я коротко. Надеюсь, сегодня с ним не случится ничего плохого. Искренне надеюсь. Я смотрел, как впереди бессознательное тело Гарфиэля висит на плече Розвааля. В синяках. Возможно, с парой треснувших костей. Ничего критичного. Путь занял несколько минут. В конце концов мы вышли из леса на вытоптанную грунтовую дорогу. Вытоптанную — значит, по ней ходили. Значит, использовали каждый день. Значит, люди здесь всё еще жили. Старые дома вдалеке. Церковь. — Сатору. — Позвала Мили, снова дергая меня за рукав. — Эй. Не дергай. Я тебя прекрасно слышу, Сателла, — сказал я, стараясь говорить легко. — А вдруг не услышишь? Как тогда? — В её голосе всё еще скользила тонкая нить беспокойства. Затем, когда я ничего не ответил, она продолжила. — Просто... я рада, что ты защищаешь меня. Особенно сейчас, когда я так бесполезна. — Её левая рука поднялась к груди, пальцы сжались на ожерелье, которого там больше не было. Подсознательное движение. Но мне не понравилось, с какой легкостью она назвала себя бесполезной. — Просто... будь чуть мягче, ладно? Пожалуйста? Не бей людей так сильно из-за меня. — Сказала она это очень ласково. — Не буду. Обещаю. Наверное, — ответил я. Кроме Розвааля. Этот сегодня живым не уйдет. Видя, что её это не убедило, я тяжело выдохнул. Верно. Розвааль. Только подожди, ублюдок. Я смотрел ему в спину. Он всё еще нес побитого Гарфиэля, никуда не торопясь. Мысль о том, чтобы разрубить его ровно пополам Фурой, была очень, очень заманчивой прямо сейчас. Ты посмел прикоснуться к МОЕЙ Сателле. Ты посмел связать её Пактом, о котором она ничего не знает. Я не видел его плана. Не мог прочитать, к чему именно он всё это ведет. Но мне и не нужно было этого видеть, чтобы понимать: он заслуживает подозрений. Возраст его души, куда более древней, чем тело, которое её носит. Тот факт, что он был родом из той же эпохи, что и я. Этого было достаточно. Более чем достаточно. Я был прав, не доверяя ему. Как и всегда. Мы приблизились к зданиям. И... это что, какая-то подделка под деревню или типа того? — Святилище? Это дерьмо выглядит так, будто его сколотили на коленке несколько веков назад и с тех пор ни разу не ремонтировали, — сказал я, оценивая состояние места. — Весьма гру~бое описание, — отозвался Розвааль спереди. — Но не оши~бочное. Сквозь Глаза я видел, что большинство жителей деревни сгрудились в церкви. Хотя приличная их часть топталась возле колодца и домов. Никаких торговцев. Ни одного. Никаких товаров. Никакой еды на продажу. Как они вообще здесь выживают? Как печально. — Здесь выглядит... очень печально. и бедно, — произнесла Мили дипломатично. — Слова онии-сана подходят лучше всего~, — добавила Мейли. Затем я заметил фигуру, выходящую из одного из зданий. Странный Од. Как будто... поддельный Од? Псевдо-Од? Словно его скопировали с чего-то другого. Черная ткань с пурпурной линией, проходящей сквозь нее. Розовые волосы. Голубые глаза. И уши. Полуэльф? — Полуэльф? — Мили озвучила мою собственную мысль вслух. Розововолосая полуэльфийка подошла к Розваалю и посмотрела на Гарфиэля, висящего у него на плече. — Юный Гар снова влип в неприятности? Какой же он проблемный ребенок. — Несмотря на юное лицо и детский голос, она говорила так, словно была истощена долгими годами. Её тон даже не был злым. Или разочарованным. Просто — древним. Это было странно. Всё здесь было странным.

***

С основами мы разобрались чуть меньше чем за час. Сателле, Мейли и мне выделили обычный деревянный дом — место, где можно было оставить вещи, если бы они у нас были, и где можно было поспать. Щедрый жест со стороны Розвааля и этой Рьюзу. Розововолосую полуэльфийку звали Рьюзу. Она также присматривала за Гарфиэлем, хотя я пока не до конца понял, в каком именно смысле. Это имя мне ни о чем не говорило. Но то, как она смотрела на меня — словно узнавая что-то, — глубоко выбивало из колеи. Честно говоря, до мурашек. Мили и Мейли расположились в доме без жалоб. После такой долгой поездки это было вполне естественно. К тому же Мили не могла свободно разгуливать снаружи. Не ради её собственной безопасности. И почему я не взял плащ, скрывающий её личность? Ну. Потому что я понятия не имел, где эта чертова штука находилась в особняке Розвааля. Эмилия иногда носила его — вот и весь объем того, что я о нем знал. Но сейчас это было не самым главным. Самым главным было... ВШУХ. Я разрезал воздух своими движениями. Боже правый. Ну разумеется, у тебя будет отдельный дом, Розвааль. Лорд Домена и всё такое. Я чисто приземлился прямо за его спиной. Он как раз поворачивал ручку, чтобы войти в свой дом — и замер. — Ох~. Како~й прия~тный сюрприз. Чем могу... Не дав ему закончить этот фарс, я впечатал его плечом прямо в дверь. ГРОХОТ. Мы влетели внутрь вместе, и я вбил его в стену, которая теперь стала значительно менее целой. — Хгк..! — Болезненный звук, чистый инстинкт. Хорошо. Он чувствует боль. — Кончай нести хуйню, клоун, — прорычал я. ТРЕСК. Его правое плечо вывихнулось от одного моего короткого движения. Он застонал, стиснув зубы. — Назови мне хоть одну причину, по которой я не должен испепелить тебя прямо здесь. Прямо сейчас. — Мой голос прозвучал холодно, но гнев просачивался сквозь его края. Я продолжал прижимать его к стене, сканируя на наличие любых следов магии. Любого сопротивления. Чего угодно. Ничего не было. — Ах... Значит, меня раскрыли, не так ли? — Он полностью отбросил свою клоунскую растянутую манеру речи. Его голос стал ровным и серьезным, даже несмотря на то, что он процедил это сквозь боль. Я приготовился нанести удар свободной рукой. Сначала. Я оторву ему руку. — Я заключил Пакт с Сателлой. Или Мили. Или как ты её теперь называешь... Гхк..! — Заключил, — переспросил я опасно, — или принудил? На этом этапе это было лишь уточнением. — Принудил, разумеется. Но ты ведь и так это знал, Мудрец. — Он улыбался. Он не боялся — или же превосходно притворялся, что не боится. Я надавил сильнее, выкручивая вывихнутое плечо, оказавшись в одном шаге от того, чтобы вырвать руку из сустава целиком. Ярость пульсировала во мне. А рядом с ней шла Гордыня. Он прикоснулся к тому, к чему не имел никакого права прикасаться. И он сделал это слишком много раз. Один раз — это уже был перебор. Дважды? И вот так? — Всё просто, Мудрец, — сказал он. — Ты не можешь меня убить. — Это шутка, или ты окончательно свихнулся? — спросил я, тихо и резко. — Ты убьешь её. — Широкая улыбка расползлась по его лицу. — Если ты убьешь меня — она умрет вместе со мной. Она...? На мгновение мой мозг перестал работать. Она умрет. Мои зрачки расширились под повязкой. Всё мое тело оцепенело. Ты, сука, издеваешься надо мной? — Это условие. Я связал наши [Души] принудительным Пактом. Взаимное уничтожение. — Триумф был ясно написан на его лице. — Если один из нас умирает — другой отправляется следом. Нет — нет — нет! Нет Нет Нет Нет! БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ БЛЯТЬ! Ярость хлынула через край, и моя свободная рука метнулась к его горлу, впечатывая его в стену еще сильнее. ТРЕСК. Паутина трещин расползлась по штукатурке за его спиной, угрожая обрушить всю конструкцию. Я усилил хватку. — Разорви Пакт. Прямо сейчас. Прямо сейчас, блять, Розвааль! — Я практически орал ему в лицо. Ты не можешь так со мной поступить. Только не ты. Жалкий, блять, слабый неудачник. Только не ты. «Ты сам с собой это сделал, жалкий слабак. Ты должен был убить его, когда у тебя был шанс», — выдал голос. — Я СКАЗАЛ, БЛЯТЬ, РАЗОРВИ ЕГО! — прорычал я громче — в ярости и на Розвааля, и на этот голос. — Я отказываюсь. — Он выдавил это сквозь пальцы, сжимающие его шею. Я ненавижу тебя я ненавижу тебя я ненавижу тебя я ненавижу тебя... — Если я его разорву, ты меня убьешь. Это моя единственная защита от тебя. — Он процедил слова сквозь зубы. — Я не могу победить тебя. Я не могу заставить тебя сделать что-либо своими силами. Поэтому я выбрал её своей целью. — Его голос оставался уверенным. Даже триумфальным. Я сжал пальцы еще сильнее. Еще немного, и его шея сломается. И она умрет. Эта мысль заставила меня слегка ослабить хватку. Но гнев никуда не делся. А затем — пришла другая мысль. — Если ты его не разорвешь, я буду пытать тебя. Часами. Днями, если потребуется. — Я вложил в каждое слово всю искренность со дна своей груди. — Я буду выжигать твои нервы. Снова и снова. Выжигать, исцелять и выжигать опять. Я заставлю тебя страдать. Я заставлю тебя молить о смерти. Возьми себя в руки. Ситуацию еще можно спасти. Верно. Мне просто нужно было... — Тогда я покончу с собой. С помощью магии. Желательно даже без боли. И я не побоюсь это сделать, если ситуация выйдет из-под контроля. — Он сказал это клинически спокойно. Без малейших интонаций. И его глаза. В них была абсолютная решимость. Нет. Безумие. Он был абсолютно безумен. И в своем разуме, и в своей душе. Я едва не рассмеялся. — Хааах. — Я с силой выдохнул долгий воздух. Он был готов убить себя. Ради чего? Ради какой цели? Чего он вообще пытался этим добиться? В чем заключался план? Неужели он и правда пойдет на это? Нет. Спрашивать человека, которому больше четырехсот лет — буквально, по-настоящему четыре века, — способен ли он на какую-нибудь безумную выходку, было само по себе глупо. Глупо. Он был безумен. Поехавший наглухо. И у меня не было ни малейшего способа узнать, что он готов вынести ради — чего? За чем он гнался? Моя рука сама собой соскользнула с его горла. — Сателла будет продолжать попытки пройти Испытания, — сказал он наконец, почувствовав, что его шея свободна. — Пройдет она их или провалит, не имеет значения. — А ты не будешь путаться у меня под ногами, Мудрец. Ты будешь сидеть и смотреть. Неспособный сделать хоть что-то ни мне, ни моим планам. — Он сказал это так, словно всё уже было решено. Я хотел что-то сказать. Но прямо сейчас я был ближе к тому, чтобы разорвать на части самого себя, а не его. Я был слишком высокомерен. Слишком глуп. Слишком... Заткнись. Думай. Я пытался. Я искренне пытался. Ничего не приходило. Ничего связного. Связь была здесь. Мне нужно было разорвать её самому. Но как? У меня не было знаний о таком типе привязки. Нет — это неправда. Я знал, как разорвать Пакт. Но попытаться сделать это здесь было бы всё равно что взять кувалду и пытаться отрезать мухе одно крошечное крылышко. Инструмент и цель катастрофически не подходили друг другу. Сделав это, я бы убил её. — Это шах и мат, Мудрец. Или... как там звучит эта фраза? — усмехнулся он. Просто закрой свою проклятую пасть. ШМЯК. Моя рука врезалась в его челюсть прежде, чем я успел её остановить. Кровь брызнула на пол вместе с парой зубов. Не насмерть. БАМ. Быстрый удар в живот. Он согнулся пополам, хватаясь за живот и выплевывая слюну. — УГХ..! Я швырнул его на пол. А затем... ТРЕСК. Я опустил ногу на его левую ногу с силой, достаточной, чтобы её раздробить. Вместо этого она просто чисто сломалась, почти без всяких усилий с моей стороны. Мои глаза были холодными. Мое сердце пылало. — Нет. Мы зашли в тупик. Ты, ебаный клоун, — произнес я ровным голосом и вылетел из здания. Передо мной стояла дверь. БАМ. Один взмах отбросил её куда-то высоко в небо. Не стой у меня на пути. Снова на улице. И больше всего на свете мне хотелось закричать. Ударить что-нибудь. Сделать хоть что-то, что выжгло бы эту ярость. Я чувствовал себя таким слабым. Таким жалким. Таким бесполезным. Я ненавижу это. Я так сильно это ненавижу. Всё это. Я так всё ненавижу. Я ненавидел этот день. Я ненавидел это место. Я ненавидел храм. Я ненавидел Ехидну. Я ненавидел Розвааля. Я ненавидел собственную слабость. Я ненавидел свою судьбу. Я ненавидел свое прошлое. Я ненавидел... Было так много вещей, которые я ненавидел. Так много того, что я презирал до самых глубин своего сердца. Так много вещей, которые скребли меня изнутри, которые я хотел сломать, уничтожить, на которые хотел кричать, пока не сорву голос. И всё же ничто из этого не могло сравниться с той ненавистью, которую я испытывал к одной-единственной вещи. К той, которую презирал больше всех остальных. Я ненавидел собственную гордость.

***

[???]

В месте, где не существовало ни света, ни тьмы, под пристальным взглядом единственной сущности разворачивалось некое событие. Здесь не было ни верха, ни низа. Ни лева, ни права. Это место находилось слишком далеко внутри границ мира, чтобы подчиняться этим правилам — оно было сокрыто так глубоко в архитектуре реальности, что обычным направлениям просто не за что было ухватиться. Окружающая среда не могла достичь этого места. Не могла коснуться его, не могла изменить его никакими естественными способами. Оно всегда служило лишь одной цели: проходом к некоему [Од]. Единственная точка, зарытая так глубоко внутрь, что едва ли казалась реальной — размытое пятно на краю восприятия, где-то между бытием и небытием. Место между нигде и везде. Место между [Телом] и [Од]. Да. Это было именно так. Коридор. [Коридор]. Место, куда всё бесконечно притягивалось, стремясь к чему-то священному, ожидающему глубоко внутри. К самому [Од]. Или — в данном конкретном случае — просто парило. Вращалось по орбите. Без пути внутрь. Без пути наружу. Они застряли на самом его краю, оказавшись в ловушке на пороге, который никто из них не мог переступить. Но даже застряв, они всё ещё могли наблюдать. Всё ещё могли чувствовать. Всё ещё могли думать. И всё ещё могли говорить. — Послушайте меня. Это нарушение моих прав. Совершенно неприемлемо! Незаконное посягательство, абсолютно ниже моего достоинства! Меня. Меня. Идеального существа. Самого довольного, самого совершенного, самого удовлетворённого существа во всём мире! Провоцировать кого-то моего положения подобным образом — отказывать мне в полномочиях, которые по праву принадлежат мне — это не просто неприемлемо. Это преступление против самого фундамента, на котором я стою и существую! — Высокомерный голос разнёсся по [Коридору], жадный и раздражительный, пропитанный интонациями избалованного ребёнка, которому ни разу в жизни не говорили «нет», и который выстроил целую философию на обиде от того, что это случилось впервые. Другой голос ответил ему почти мгновенно. — Ой, вы только посмотрите на это. Жалкий, безъяйцевый маленький девственник рыдает из-за такой ерунды. — Женский. Насмешливый. Безошибочно высокомерный по-своему. — Разве не уморительно, как ты заводишься из-за пустого места? Разве не было бы куда лучше просто остаться прямо здесь, вместо того чтобы ползти обратно в этот безмозглый, уродливый мешок из мяса и крови, гниющий изнутри — тот, который считает себя лучше всех остальных, потому что, о, бла-бла-бла... И за ним последовали другие. — А-а! Стоять перед таким великолепным испытанием и проявлять такое великолепное — такое совершенно поразительное усердие! И всё же — и всё же, и всё же, и всё же! Всё ещё терпя неудачу! Всё ещё так лениво! Всё ещё отказываясь взглянуть на её любовь! Всё ещё мечась! Всё ещё сомневаясь! Всё ещё отвергая самого себя! Всё ещё лжа о своей собственной природе! Мой мозг трепещет. Воистину, он так трепещет! — Ещё один голос, безусловно сумасшедший, выносящий свой вердикт нынешней ситуации с пылом проповедника, который уже давно перестал различать поклонение и голод. И ещё другие. — Не иметь возможности отведать такую вкусную трапезу~цу. Мы чувствуем себя такими оскорблёнными. Такими абсолютно, такими совершенно, такими мучительно пустыми~цу. Не в силах поглощать. Не в силах стать чем-то большим. Не в силах есть, жевать, чавкать, грызть, рвать... Плавая. Паря. Вращаясь по орбите. Никогда не прибывая, никогда не заканчивая, никогда не начиная. Мы ненавидим это. Мы так сильно это ненавидим, что это убивает нас! — Прожорливый голос, влажный и алчный даже в своих жалобах. И ещё другие. — Ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя ненавижу тебя. — Женский голос, искажённый до неузнаваемости, переполненный эмоцией настолько абсолютной, что у неё было собственное имя: [Ненависть]. И кое-что ещё ответило. — Люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя люблю тебя. — И ещё один голос, тоже женский, одержимый до такой степени, что слово «любовь» звучало не как привязанность, а скорее как рана, раз за разом вскрывающаяся по кругу — переполненный, в равной мере, [Любовью]. Точки света висели в темноте, и каждой из них было не место за пределами этого пространства, судя по тому, каким цветом они сияли. Жёлтый. Розовый. Бледно-жёлтый. Лиловый. Зелёный. Фиолетовый. Они тянулись — каждая из них, изо всех своих сил — к [Од]. К функции, для выполнения которой они были созданы. К тому, чтобы стать чем-то более определённым, чем просто [Грех], бесцельно дрейфующий во тьме. К тому, чтобы стать [Полномочиями]. И всё же. Они не могли. Что бы они ни пытались сделать. Как бы близко любая из них ни подбиралась к порогу. Над всеми шестью вместе взятыми всегда находилось нечто — присутствие слишком тяжёлое, слишком тотальное, слишком абсолютное, чтобы с ним спорить — что удерживало каждую из них ровно там, где они были. — Весь этот цирк не мог бы быть ещё более утомительным. — Голос был высокомерным. Низким. Властным. Он заполнил [Коридор] со всех сторон одновременно, словно у самой пустоты не было иного выбора, кроме как разносить его. Но с ним что-то было не так. Что-то не давало покоя. Интонация была не той. Не та, что эхом разносилась по Особняку. Не та, что звучала в Столице. И даже не та, что появлялась с тех пор. — Прекратите. Вы все. Никчёмный мусор. — Команда обрушилась, и шесть звёзд мгновенно застыли в движении, словно марионетки, чьи нити разом натянулись. Ни одна из них больше не смела пошевелиться. — Неужели мне действительно нужно повторять одно и то же снова и снова, пока это наконец не застрянет где-то в том месте, что сходит за разум у каждой из вас? Вы — ничто. Все вы. Абсолютно ничто. — Голос продолжал, неспешно, ни на миг не теряя своей презрительной остроты. — Вы не заслуживаете права говорить. Чувствовать. Думать. Желать. Двигаться или даже просто существовать без моего на то позволения. Потому что только [Ему] это было дозволено. Только [Оно] было особенным. Только [Оно] обладало правом на подобные вещи. Только [Оно] возвышалось над остальными. Только [Оно] было достаточно высокомерным — достаточно дерзким — чтобы выстоять и бросить вызов самому [Миру]. И потому что... Потому что... Пото... П...

.

.

.

.

.

.

『Последователь.』

Что-то произнесло.

Высокомерное. Древнее. Властное настолько, что на его фоне высокомерие предыдущего голоса казалось лишь игрой ребёнка, притворяющегося королём на троне.

Но это не была [Гордыня]. И это не был [Грех].

Нет.

Это был кто-то.

Чьё-то эхо.