Тени Его Разрушенного Мира

[Арка 4: Руины Нового Мира]

***

[Сатору]

— Кто — такая Эмилия? Вопрос ударил меня в спину еще до того, как я полностью обернулся. Я всё равно обернулся. Медленно. Так, как оборачиваешься к чему-то, когда какая-то глубокая, животная часть тебя уже предупреждает: то, что ты сейчас увидишь, обойдется тебе очень дорого. Круш стояла в трех метрах от меня, на её лице застыло искреннее, поразительное замешательство, в котором не было ни капли наигранности. Она не играла на публику. Не плела интриги. Она спрашивала, потому что действительно не знала. Это шутка. Это должно было быть шуткой. Каким-то политическим расчетом, очертаний которого я пока не видел, какой-то уловкой... — Что, — сказал я, едва дыша. Круш моргнула. Замешательство никуда не исчезло. — Что ты имеешь в виду? — Мой голос начал обретать жесткость. Я чувствовал это, но не пытался себя остановить. — Что всё это значит?! — Сатору — — В каком, мать твою, смысле «кто такая Эмилия?!» — Слова вырвались из меня прежде, чем холодный рассудок успел их сдержать. Достаточно громко, чтобы ближайшие стражники обернулись. Достаточно громко для того, чтобы Вильгельм уже сдвинулся со своего места, сокращая дистанцию с той размеренной поспешностью человека, который оценил ситуацию как нестабильную. — Не смей играть со мной, Круш! Только попробуй — — Миками-сама. Голос Вильгельма. Контролируемый. Не враждебный. Голос человека, вмешивающегося в ситуацию, потому что он решил, что она требует вмешательства. Он встал прямо у плеча Круш — не между нами, без агрессии, просто обозначая свое присутствие. — Я вижу, что ваш разум сейчас затуманен. — Он поклонился, едва заметно и предельно точно. — Но я должен озвучить одну простую истину: мы не припомним никого по имени «Эмилия». Круш-сама не заключала с вами никаких соглашений о поддержке кого-либо с таким именем. Слова дошли до меня, мой мозг попытался их обработать и не выдал ничего полезного. Никого по имени Эмилия. Никаких соглашений. Не припомним. — Мы буквально... — Я осекся. И начал заново: — Мы заключили сделку меньше часа назад. Ты обещала. Ты смотрела мне в глаза и обещала поддержать её кандидатуру, а теперь стоишь здесь и заявляешь мне — Убей их. Голос донесся с затылка, словно что-то ударило по стеклу изнутри. За это оскорбление. За эту насмешку. — Как ты можешь не помнить этого?! Выражение лица Круш дрогнуло на долю секунды. Что-то мелькнуло в её глазах — не чувство вины, не расчетливое выстраивание лжи. Искренняя боль. Та, что возникает не от того, что тебя поймали с поличным. — Сатору, — сказала она, и её голос полностью утратил командирские нотки, оставив лишь что-то более тихое, скрывавшееся под ними. — Ты можешь просто... можешь объяснить, что происходит? — Что происходит? — повторил я её вопрос так, словно это было оскорблением. — Это ты спрашиваешь меня?! Она выдержала мой взгляд. — Во-первых — столица. — Каждое слово произносилось осторожно, словно она ступала по тонкому льду, перенося вес и проверяя каждый шаг. — Ты разрушил столицу. Ты думаешь, что спас людей, и, возможно, так оно и есть, от чего бы там ни происходило в этих стенах. Но ты разрушил её. — Короткая пауза. — А затем, не прошло и минуты, как ты упоминаешь девушку, чьего имени я не знаю. Говоришь о соглашениях, которые я не помню, чтобы заключала. О воспоминаниях, которых у меня нет. Теперь её голос дрожал на срыве — еще не ломался, но был близок к этому. — Поэтому я и спрашиваю. Что с тобой случилось? Что сломалось? Что там произошло, что сделало тебя — Она запнулась. Нашла нужное слово. — таким? Она спрашивала об этом так, словно знала меня. Словно имела на это право. Словно между нами была какая-то история, дающая ей основания бросать этот вопрос мне прямо в лицо. Какого человека ты встретила в Столице несколько месяцев назад. Вот что она сказала. Несколько месяцев назад. Я посмотрел на неё. По-настоящему посмотрел, впервые с тех пор, как приземлился. Что-то было не так, и дело было не в честности Круш или её мотивах. Она не лгала. Вильгельм не лгал. Они верили каждому слову, слетавшему с их губ. И это означало, что происходит нечто совершенно иное. — Я не встречал тебя в столице несколько месяцев назад, — сказал я. Мой голос стал ровным. Холодным. Это не было игрой на публику — просто температура опустилась до того уровня, когда я перестал излучать тепло. — Никаких «нас в прошлом» не было. Никакого предварительного знакомства. Мы встретились неделю назад, в столице, при совершенно иных обстоятельствах, нежели те, что ты помнишь. Челюсть Круш напряглась. — Мужчину, который у тебя в голове — кем бы ни был тот, кого ты, как тебе кажется, встретила, что бы, по-твоему, между нами ни произошло — ты создала сама. Из пустоты. Я не знаю как, и прямо сейчас у меня нет времени в этом разбираться, но именно это и произошло. Я сохранял ровный тон. Поддерживать его стоило мне определенных усилий. — Между нами нет ничего, кроме поверхностного знакомства. Разговор окончен. Круш сделала шаг назад. Её глаза повлажнели. Без излишнего драматизма — просто специфическая, контролируемая реакция человека, который принял удар и справляется с ним изо всех сил. Она отвернулась от меня. Расправила плечи. Почему она плачет? — спросил голос с холодным любопытством. По какой вообще причине? Я не знаю. Я правда не знаю. — Круш-сама. — Вильгельм подошел к ней. Его рука легла ей на предплечье — не удерживая, просто давая опору. Из-за её плеча он смотрел на меня с выражением, на анализ которого у меня сейчас не было ни сил, ни ресурсов. С меня было довольно. БАМ. Прыжок стремительно вознес меня вверх — одно движение, и меньше чем за секунду подо мной разверзлись сотни метров пустоты. Город сжался. Дым, всё еще поднимающийся из уничтоженного центра столицы, превратился в столб, затем в размытое пятно, а после — просто в деталь ландшафта, от которого я отдалялся. Я применил Инь к своему движению, и пространство между мной и владениями Мейзерса начало схлопываться. Надень повязку на глаза, — пришла мысль из функциональной части моего мозга. Не сейчас. Верно. Не сейчас.

***

Мир смазывался в полосы на периферии зрения. Воздух, который должен был бить мне в лицо, не делал этого, потому что я двигался быстрее, чем он успевал собраться в сопротивление. Облака на этой высоте были редкими, серыми и бесформенными, и я пролетал сквозь них, не обращая на них никакого внимания. Меньше десяти секунд. Владения Мейзерса проступили подо мной, и я сбавил скорость ровно настолько, чтобы оценить обстановку. Первое, что я заметил: повсюду следы маны. Не остаточный фоновый шум — недавний, огромный расход, множество источников, разные стихии. Сконцентрировано в лесу на востоке и рассеяно по периметру особняка. Второе: разрушения. Далеко не локальные. Из тех, что переписывают местную географию. Третье: темные мантии. Трупы. Культисты. Останки магзверей. Что здесь произошло? Пандора. Голос завершил мысль раньше меня, холодно и уверенно. Она ли стала причиной всего этого? Из-за нее ли Эмилию никто не помнил? Она ли стояла за тем, что превратило владения Мейзерса в это? Эта мысль осела где-то глубже, чем логика. Во что-то более древнее и тихое, чем гнев, и куда более всепоглощающее. Сателла. Она отняла у меня Сателлу четыреста лет назад. Она потратила четыре века, строя что-то на её руинах. А теперь она дотянулась до настоящего и тронула Эмилию. Она посмела это сделать. Посмела попытаться снова. И у меня появилось предчувствие — плохое предчувствие. Я не стал давать ему название. Отложил его, задавил в себе и продолжил осматриваться. Мертвые культисты во дворе. Останки магзверей — вероятно, работа Мейли. Следы маны, читающиеся как Беатрис. Дорога к югу от особняка, покрытая льдом, который изначально льдом не был. И там — на этой дороге — чье-то присутствие. Знакомое. Я пришел в движение еще до того, как мой мозг закончил идентификацию. БАМ. Земля приблизилась стремительно. Я приземлился на обледенелую дорогу с такой силой, что поверхность вокруг моих ног пошла кольцевыми трещинами, а звук эхом отскочил от деревьев. Я щелкнул пальцами, и поднявшаяся пыль рассеялась. — Эмилия?! Мой голос разрезал тишину, повисшую после битвы. Она обернулась на него, а я в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и замер. Она смотрела на меня. Выражение её лица было не тем, которого я ожидал. Не облегчение. Не узнавание в той форме, к которой я привык. Что-то другое — сияние, да, но как-то неправильно откалиброванное. Не сияние Эмилии. — Ты в порядке, — сказал я уже тише. Слова прозвучали мягко, чего я совершенно не планировал. Тяжесть спала еще немного. Она была жива. Стояла на собственных ногах. Она была… — О, клянусь Одом. — К этому моменту я уже говорил сам с собой. — Ты жива. Я преодолел последние сантиметры и обнял её. Она вся напряглась. Я заметил это. Зафиксировал. Списал на «вероятно, шок» и выбросил из головы. — Я думал, что потерял тебя, — сказал я еще тише в воздух над её плечом. — Я думал… только не снова, только не снова… Она не расслабилась. Я отстранился. Внимательно посмотрел в её лицо. Её глаза были ясными, чистыми и несли в себе выражение, которого я не видел на этом лице за весь тот месяц, что знал её. А затем она спросила: — Кто такая Эмилия? Моё тело оцепенело изнутри. Что. Все мои мысли остановились одновременно. Словно механизм столкнулся с чем-то, для чего в нём не было заложено алгоритмов обработки, и просто прекратил работу, пытаясь их найти. Она продолжила. — Кто эта девушка, Сатору? — И её голос — её голос — я знал этот голос, знал каждую его вариацию, я откалибровал свой слух под каждую его тональность за восемь лет жизни в радиусе одного дыхания с ней, и голос, который я слышал сейчас, не был тем, что я выучил. Тот же тембр. Та же высота. Но другой в паузах между словами. Другой в том, как он ложился на слух. — Кто такая Эмилия? — Нет, — сказал я. Это прозвучало отчаянно. Где-то под поверхностью этого спокойствия что-то начало рваться. — Нет, нет... не может быть... Мне нужно было, чтобы она перестала так на меня смотреть. Мне нужно было, чтобы всё происходящее перестало быть тем, чем оно было. — Ты Эмилия. — Я произнес это так, как научился говорить вещи, требующие сотрудничества мира, чтобы стать правдой — с такой уверенностью, чтобы у мира просто не осталось возможности не согласиться. — Ты — Эмилия. — Сатору. — Терпение в её голосе — мягкое, ласковое терпение человека, который пытается совладать с кем-то, кто ведет себя неразумно — было её. Не Эмилии. Её. — Я правда не знаю, что ты пил прошлой ночью, но это подействовало на тебя куда сильнее, чем на меня Зеленый Изумрудный Дракон, а ведь я выпила целую бутылку. Зеленый Изумрудный Дракон. Что? — Кто ты? — спросил я. Вопрос повис между нами. Она моргнула. — Что за глупый вопрос... — Кто ты? — повторил я. Тверже. Отчаяние ушло; то, что пришло ему на смену, было хуже — холод, который оседает внутри, когда заканчивается паника, и её место занимает нечто ясное и ужасающее. Она сделала вдох. Слегка выпрямилась. И посмотрела на меня с таким выражением, будто решила проявить терпение, даже если ситуация казалась ей невероятно утомительной. — Мое имя, — сказала она с той особой артикуляцией, с которой произносят вещи, не требующие озвучивания, — Сателла, ты болван! Злюка! Иди сюда, я стукну тебя по голове за глупости — что ты имеешь в виду, кто я такая— Моя рука сжалась в кулак. Кровь отхлынула от моего лица. Я физически почувствовал, как она уходит. Сателла. Это имя ударило меня в грудь, как физический удар — внезапный, сокрушительный, такой, что тело реагирует раньше, чем разум успевает осознать информацию. Эта Сателла. Не моя жена. Не женщина, запечатанная под Песчаными дюнами Аугрии на четыре столетия, замороженная в хватке Фактора Зависти. Не призрак у подножия лестницы в Башне Плеяд, не голос, назвавший меня балдой в пустой комнате. Именно она. Та, что была до всего этого. Та, которой было девятнадцать и которая не знала, что грядет. Давление в затылке нарастало и спало единой медленной волной, и в образовавшееся пустое пространство без спроса хлынули воспоминания. — Я люблю тебя, Сатору. Я тоже тебя люблю! — её голос, срывающийся от облегчения, слезы на её лице, которых она не ожидала пролить. — В самый важный момент. Каким бы ни был этот момент. Я не хочу, чтобы ты колебался из-за меня. — вершина холма, колышущаяся трава, звезды, для которых я придумал названия. — Сатору, пожалуйста. Просто останься здесь. — особая тишина в голосе того, кто слишком умен, чтобы требовать. — Сатору... Иди спать. Пожалуйста. Не сиди у моей кровати всю ночь опять. Ты можешь сделать для меня хотя бы это? — её голос из последнего года, тонкий, усталый и пытающийся скрыть и то, и другое. Я должен был остаться. Я не должен был закрывать глаза. Я должен был... Не было никаких «должен был». Была лишь девушка, стоявшая передо мной в платье Эмилии, с лицом Эмилии, душой Эмилии и вратами Эмилии. Она смотрела на меня с тем особым, обеспокоенным наклоном головы, которого я не видел на этом лице уже целый месяц. И в груди что-то отозвалось узнаванием еще до того, как мозг закончил обрабатывать информацию. — Хах. — Выдох получился неправильным. В нем было слишком много всего. Моя рука метнулась к груди, к кимоно в стиле Карараги, пальцы сжали ткань над грудиной без какого-либо осознанного приказа с моей стороны. — Что-то не так? — Её голос зазвучал осторожно. — Сатору. Ты выглядишь бледным. Я... сказала что-то не то? Я посмотрел на неё. — Ты правда Сателла? — Вопрос прозвучал с большим отчаянием, чем я планировал. Надежда в нем была постыдной. — Это... ты не шутишь? — Угу. — Она кивнула один раз, как ни в чем не бывало. — Я Сателла. Кем же еще мне быть? Та самая Сателла, которую ты встретил два года назад в таверне. — На последних словах её голос потеплел, той самой теплотой человека, бережно прикасающегося к приятному воспоминанию. Два года. Два года. — Два года? — повторил я. Туман вокруг этих слов был густым. Мой разум тянулся к чему-то и не находил этого. — Да, два года. — Она склонила голову, глядя на выражение моего лица. — Ты же помнишь, да? Как ты на меня посмотрел, как ты... — Два года, — снова произнес я, на этот раз себе под нос, а не ей. — Вы что... Издеваетесь надо мной, мать вашу?! Как... Что... Почему? Почему? Почему?! ПОЧЕМУ?! Остальное так и не сорвалось с моих губ. Я стоял на разрушенной дороге и пытался выстроить хронологию, в которой был бы хоть какой-то смысл. Ей было девятнадцать. Должно быть так — отряд, лаборатория, земли Ехидны, ночь перед тем, как всё пошло прахом. Это было последнее, что она помнила. Она перенеслась во времени из того момента в тело Эмилии, и теперь смотрела на меня девятнадцатилетними глазами, называла по имени и думала, что мы знакомы два года. Она ничего из этого не помнила. Восемь лет. Путешествие. Каждый год поисков, сражений, нахождения её частичек и потери их вновь. Вершина холма. Имя, которое она мне дала. Наша ночь в гостинице. Карараги. Лес Элиор. Башня Плеяд. Заколка в ящике стола. Ничего из этого. Она смотрела на меня, она знала мое имя, но не знала всего остального. — Почему? — Слово вырвалось наружу и тут же разбилось на осколки других слов. — Почему? Почему? Почему?! — Каждое звучало громче предыдущего, направленное в никуда, ни на что — на самого себя, на мир, на изощренную жестокость того механизма, что породил эту ситуацию. Она потянулась ко мне. — Ты паникуешь, — сказала она. — И расстроен. Сатору, ты— Её пальцы потянулись к моей руке — жест человека, пытающегося предложить точку опоры, инстинктивное движение к тому, кто в беде. ШЛЕПОК Звук был коротким, резким и мгновенным. Её рука замерла. Она прижала ладонь к груди, обхватив пальцами ушибленное запястье, и уставилась на меня. Я отбил её руку. Я сделал это. Моя рука дернулась раньше, чем я дал на это разрешение. Что... Что я только что... — Почему ты такая?! — Слова вырывались обжигающими, неправильными, бьющими мимо цели. — Почему ты именно эта Сателла?! Почему... почему ты не Эмилия?! Почему... Остановись. Она не была дешевой заменой. Нет, она была дешевой заменой. Дешевой копией. Ничем. Она была пустым местом. Нет, она не была... Остановись. Я не мог закончить эту мысль, потому что она была чудовищной, потому что она была частично правдивой, и потому что я ненавидел себя за эту частичную правду. — Ты не... — Мой голос умер, так и не добравшись до финала фразы. — Не смей... Этого я тоже не смог закончить. Она смотрела на меня этими глазами. Теми, что были одновременно её глазами и глазами Эмилии, кристально чистыми и начинающими блестеть от слез. Я узнал это выражение — выражение лица того, кто изо всех сил пытается не сделать то, что вот-вот сделает — потому что я уже видел эти попытки раньше, на протяжении восьми лет, в сотне разных моментов. Пожалуйста. Только не снова. Пожалуйста. — Стой... Сателла, я... я не хотел... — Вот оно как. — Её голос был тихим и контролируемым — так звучит голос того, кто прикладывает сознательные усилия для сохранения этого контроля. Она потирала руку там, куда я ударил, не глядя на меня. — И не Сателла, и не Эмилия. Ты очень сбиваешь с толку, Сатору. — Прости. — Слова вылетели в спешке. — Прости, я не хотел... ты Сателла, конечно, просто... Она подняла взгляд. Пелена слез в её глазах никуда не исчезла. Я замер на полушаге с полуподнятыми руками; вопрос о том, имею ли я право сократить дистанцию, повис прямо между нами. Кем мы были в её памяти? Два года назад, в таверне, в мире, где Ехидна была еще жива, и никто из нас не знал, что грядет. Ученики. Возможно, друзья. Та особая близость двух людей, брошенных в одну и ту же невыполнимую ситуацию и решивших остаться на орбите друг друга, а не разбежаться врозь. Кем мы были, пока это не превратилось во всё остальное? Я не мог вспомнить до конца. Годы сжимались и растягивались в неправильном порядке, и ранние их части оказались погребены под тяжестью всего, что пришло после. — Ладно, — сказала она, и в её голос вернулась твердость — то самое умение брать себя в руки, которое всегда тихо восхищало меня. — Ты прав. Я Сателла. Просто... — Она осеклась. — Неважно. Я в порядке. Её взгляд опустился на лед. Её голос сказал «в порядке», но глаза выглядели так, будто она расплачется, если я сделаю хоть что-то, что причинит ей еще больше боли. Мои руки всё еще висели в воздухе между нами. Я опустил их. — Мне жаль, — снова произнес я. На этот раз без спешки. Всего два слова, произнесенные так просто и искренне, как я только мог. — Брось, — сказала она, и в этом коротком слове проскользнуло что-то, почти неуловимо напоминающее её прежний голос — тот, что отчитывал, не пытаясь при этом ранить. — Ты взвинчен. С тобой что-то случилось, Сатору. Всё нормально. Я не сделана из стекла. Даже сейчас. Даже с покрасневшей рукой в том месте, куда я ударил, она снова тянулась ко мне. Я этого не заслуживаю. Никогда не заслуживал. Я заставил себя выдохнуть. Заставил себя стоять посреди руин прошедшего часа и делать то, на что действительно был способен: думать. «Соберись». Внутренний голос на этот раз был моим собственным, а не голосом Полномочия. «Оцени. Проанализируй. Подумай. Спланируй. Действуй». Имя Эмилии стерлось. Её личность исчезла. Осталось только это — вторая половина души Сателлы всплыла на поверхность в теле, где раньше находилась Эмилия, не сохранив ни единого воспоминания о женщине, в которой она обитала. По крайней мере, вероятно, именно так всё и работало. Дело рук Пандоры. Очевидно. Единственным вопросом оставался механизм, но в механизме можно было разобраться и позже. Прямо сейчас: Башня. Это был ответ. Это всегда было ответом, когда всё остальное переставало им быть. — Нам нужно в особняк, — сказал я. Мой голос вновь обрел свой ровный регистр — тот, что работал на функциональности, а не на чувствах. — Мне нужно кое-что забрать. Мы там не задержимся. Она моргнула. — Особняк? — Не забивай голову названиями. Иди за мной. — Я зашагал вперед. Спустя мгновение добавил: — Мне нужно многое тебе объяснить. Очень многое. За спиной раздались её шаги: сначала быстрые, чтобы догнать, затем перешедшие в ровный ритм у моего правого плеча. Я чувствовал, как она изучает мой профиль. Читает выражение моего лица так, как делала это всегда — методично, стараясь не подавать виду. — Ты правда ничего не помнишь? — спросил я, не поворачиваясь к ней. — О том, что была Эмилией? — Ни единой детали, — сказала она прямо и уверенно. — Это имя мне совершенно незнакомо. Я слышу его и... ничего. Никакого узнавания. Как будто ты говоришь о ком-то, кого я никогда не встречала. — Твоя одежда, — сказал я. — Ты ведь заметила. — Заметила, — подтвердила она. Пауза. — У меня нет белых вещей. Мое любимое — то темно-пурпурное, которое ты... — Она осеклась. — Ну. То, которое у меня есть. То, которое я ей подарил. Я знал это платье. Я нашел его на какой-то рыночной площади на второму году, купил без особых церемоний и оставил в её комнате, просто потому что ткань показалась мне такой, какая могла бы ей понравиться. Спустя час она пришла ко мне в этом платье с выражением лица, которое отчаянно пыталось казаться небрежным, но терпело полный крах. — Ты находишься в теле, которое выглядит как твое, — сказал я. — То же лицо, тот же голос, те же врата. Но это не твое тело. А девушка, которой оно принадлежало... Не знаю как, но что-то стерло её и оставило тебя. Вот почему я говорю, что ты — это она. Я услышал резкий вдох. — Я... не в своем теле?! — Она осмысливала это вслух, перекатывая слова на языке. — Но как? Как такое вообще... Сатору, это самая пугающая вещь, которую ты когда-либо мне говорил, а ты говорил немало пугающих вещей. — Я в курсе. — Как такое вообще могло произойти?! — Души, воспоминания и тот, кто вмешался и в то, и в другое. У меня пока нет полной картины. — Я сделал паузу. — Я над этим работаю. — У тебя поразительно спокойная манера говорить совершенно безумные вещи, — сообщила она. — У меня было время потренироваться. Несколько шагов в тишине. — Как думаешь, сколько мне лет? — спросил я. — Больше, чем я помню. — Её голос звучал искренне и задумчиво, она честно обдумывала свое наблюдение. — Вчера — с моей точки зрения — мы были у Ехидны. Тебе было девятнадцать. У тебя была та жуткая стрижка, которую ты никому не позволял исправить. Она сделала паузу. — А теперь ты... — Она посмотрела на мое лицо краем глаза. — Выше. Линия челюсти изменилась. Ты выглядишь как человек, который не спал несколько лет и смирился с этим. — Мне двадцать девять, — сказал я. За этим последовала долгая тишина. — Двадцать девять, — повторила она. — Десять лет. — ...Ох. — Еще одна пауза. — Так вот почему у тебя такой бардак на голове. — Мои волосы... — И почему ты выглядишь таким уставшим и ворчливым всё время. — Произнесла она это тоном человека, пришедшего к удовлетворяющему выводу. — Ты становишься одним из них. Из этих старых ворчунов. — Мне двадцать девять. — Ворчун, — безмятежно повторила она. Давление в груди изменилось. Не исчезло — даже близко нет, — но слегка сместилось, освобождая место для абсурдности этого разговора на этой дороге. Я шел рядом с женщиной, которая была и одновременно не была тем самым человеком, к которому я тянулся большую часть последних полутора десятилетий. — Не нарывайся, — сказал я слегка поддразнивающим тоном. Пару шагов она молчала — так, чтобы дать понять: она решила позволить мне эту маленькую победу, временно и на определенных условиях. — Что произошло за эти десять лет? — спросила она, теперь уже тише. С той мягкой серьезностью человека, которому нужна информация, хотя он не уверен, готов ли к ней. — Что-то случилось. Судя по твоему виду, случилось много всего. — Да. — А Ехидна? — произнесла она осторожно. — Мы идем в её особняк? Это имя обрушилось на меня, как камень, сброшенный с высоты. Я совсем забыл. Она не знает. Конечно же, она не знает. — Это не её особняк, — сказал я. — Её здесь нет. У нас возникли... разногласия. Давным-давно. Я не хочу об этом говорить. Тишина, повисшая следом, приобрела иную текстуру. — Разногласия, — произнесла Сателла голосом, который уловил скрытый под словом смысл и решал, как с ним поступить. — Насколько серьезные? Настолько серьезные, что годы спустя я убил Ехидну. Настолько серьезные, что это разделило мою жизнь на «до» и «после». — Не спрашивай об этом. — Сатору... — Я сказал — не надо. — Сталь в моем голосе была намеренной, и я видел, что она это почувствовала по легкой заминке в шаге, по решению отступить. — Есть вещи, о которых я тебе расскажу, и вещи, о которых не стану. Эта тема закрыта. Она не стала настаивать. Она всегда знала, где стоят стены, даже до того, как узнавала, почему они там стоят. Я не мог рассказать ей о Ехидне. Только не о ней, точно нет. Ехидна была её драгоценным учителем — в её глазах, разумеется. Ехидна была той, кто спас её от худшей участи. Она была для нее кем-то вроде материнской фигуры. Или, по меньшей мере, старшей сестрой. — Понимаю, — мягко сказала она. И оставила эту тему. Сквозь деревья показался особняк. Она увидела его в тот же момент, что и я, и её реакция была мгновенной — легкий, невольный вздох восхищения, инстинктивный отклик на что-то огромное и незнакомое. — Я никогда не бывала в подобных местах, — сказала она, и благоговение в её голосе было совершенно искренним. Здесь произошла серьезная битва. Рем. Рам. Беатрис. Мейли. Я не знал, кто из них выжил. — Особняк, — сказал я, чтобы заполнить паузу. — Мы остановимся ненадолго. Мне нужно собрать вещи перед уходом. — Куда мы отправимся? — спросила она. — В Башню Плеяд. У меня не было никаких причин оставаться здесь, в Лугунике. Меньше получаса назад я уничтожил Королевскую Столицу. Последствия будут немедленными и разрушительными для меня, а теперь и для Сателлы. Мне нужно было убраться отсюда как можно скорее. Она издала тихий звук замешательства. Конечно, она понятия не имела о месте, которое я назвал. Потому что я построил его гораздо позже, чем когда мне было всего 19 лет. — И... лаборатория Ехидны находится рядом с этим особняком? — спросила она осторожно, явно ожидая, что ответ может оказаться непростым. — Нет. Ехидны здесь... больше нет. — Я остановился на краю сада и посмотрел на вход в особняк. Главные двери были целы. Я чувствовал слабый след маны на одной из створок — значит, карманное измерение Беатрис устояло. — Забудь о лаборатории. Эта часть твоих воспоминаний не имеет отношения к тому, где мы находимся. — Сатору, — позвала она из-за моей спины. — Что? — Я сбита с толку. — Сказала она это прямо. — У меня много вопросов. — Я знаю. Я отвечу на всё, на что смогу, когда смогу. — Я двинулся ко входу. — Прямо сейчас мне нужно проверить, остался ли кто-то живой внутри. — Ох. — Её шаги ускорились, поравнявшись с моими. — Ох. Да, сначала это. Это определенно прежде всего. Проходя через разрушенный сад, она осматривалась: выжженная земля, мана-стекло в местах, где что-то сдетонировало вплотную, воронки, в которых всё еще стояла дождевая вода. Выражение её лица было трудно прочесть. Меньше страха, чем я ожидал. Больше анализа. Она выросла в лаборатории под руководством одной из самых опасных женщин в мире. Она многое повидала. Я постоянно забывал об этом, когда она проявляла свою теплоту. — Сатору, — снова позвала она. — Я всё еще здесь. — Что случилось с твоим лицом? — Её голос был тихим. — И с одеждой. Ты с кем-то дрался. — Да. — Серьезно? Я вспомнил столицу. Ведьм. Полную форму Астерии в кратере. Лицо Круш в тот момент, когда она спросила, кто такая Эмилия. — Достаточно серьезно, — сказал я. Она не стала расспрашивать дальше. До входа в особняк оставалось десять метров. Я уже чувствовал остаточные следы того, что произошло во дворе — старые и новые отпечатки маны наслаивались друг на друга, рассказывая обрывочную историю, недостающие детали которой мне предстояло собрать позже. Сигнатура Беатрис была там. Стабильная. Она выжила. Близнецы — чтобы прочесть их следы яснее, нужно было подойти ближе, а сейчас вход в особняк имел большее значение. Краем сознания я улавливал присутствие Сателлы, идущей прямо за моим плечом. Близко. Но без касаний. Та особая близость человека, который решил, что держаться рядом с тобой безопаснее, чем любой другой вариант, но не хочет признаваться, что принял такое решение. Девятнадцать лет. Последняя версия её самой до того, как эксперименты Ехидны вступили в полную силу. До годов поисков и неудач. До запечатывания, цены, которую за него пришлось заплатить, и четырех лет тишины в Башне после этого. Это была версия её, которая всё еще доверяла мне безоговорочно. У которой не было причин поступать иначе. Только не смей всё испортить. Эту мысль я адресовал себе, а не голосу в черепе. Не её. Только не её. Двери особняка были прямо передо мной. Я толкнул их.

***

Внутри особняк оказался в лучшем состоянии, чем я ожидал. Полы были целы. Стены стояли на месте. Большая часть мебели находилась там, где ей и полагалось быть. Повреждения имелись — подпалины на восточной стене, выбитое окно на лестничной площадке, характерный фиолетовый осадок от заклинаний Миньи, засохший на верхней раме двери — но само здание устояло. Однако там была кровь. Её след тянулся по полу холла и обрывался у дивана. Там лежала Рам. Рем сидела рядом, её руки непрерывно работали — даже от дверей я мог прочесть магию [Воды], струящуюся сквозь её пальцы, ровный и осторожный поток исцеления. Левая рука Рам была — Я не стал заканчивать мысль. В этом не было необходимости. В тот момент, когда двери открылись, Рем вскинула на меня глаза. Жесткие, готовые ко всему — поза человека, который последний час был единственной преградой между её домом и теми тварями, что пытались прорваться внутрь. Под этим скрывалось отчаяние. А под ним — горе. Затем она осознала, кто именно вошел в дверь, и её лицо изменилось. — Сатору-сан? — Надежда в её голосе была такой явной, настоящей и подавляющей, что я едва мог это вынести. — Вы вернулись. — Да. — Я оглядел комнату, оценивая обстановку. — Здесь была битва. — Здесь был Культ Ведьмы. — Каждое слово давалось ей так, словно она придавливала его, чтобы не дать ему вырваться наружу. — Они напали. Архиепископ Греха. — Её руки, лежащие на плече Рам, ни на секунду не прекращали двигаться. — А потом рука Рам, он... Она напряглась. Шаг позади меня. Затем еще один, уже рядом со мной. В холл вошла Сателла. Подожди — — Культ Ведьмы? Архиепископ Греха? — В голосе Сателлы звучало искреннее непонимание. Она осматривалась, осмысливая кровь на полу, подпалины и общие следы затяжного насилия. — Что это такое? Верно. Этих понятий не существовало в то время, когда она жила в этом мире. — Ты..! Цепи взмыли с пола одним слитным движением. Сателла ахнула, отступая назад и вжимаясь в мою руку. — Что за издевательство?! — Рем вскочила на ноги, держа в руке моргенштерн — поврежденный, с неестественно погнутым звеном цепи, но она явно не считала это поводом останавливаться. — Что она здесь делает?! ПОЧЕМУ она здесь?! — Рем. — Я сделал шаг вперед. — Подожди. Всё не так, как ты думаешь... — Тогда КАК?! На последнем слове её голос сорвался. В нем был не только гнев — там было что-то еще, что-то, что копилось и сжималось долгие часы, и наконец нашло мишень. — Серебряные волосы! Пурпурные глаза! Уши полуэльфа! Это она! Она — Ведьма! Прямо как во всех книгах, как все и описывали— — Серебряные волосы, пурпурные глаза, полуэльф? Сателла повторила эти слова тихо, про себя, переводя взгляд с Рем на меня с таким выражением лица, будто всё еще пыталась найти этому хоть какое-то разумное объяснение. — Но... это просто... я ведь не виновата в том, что я... — Не смей со мной говорить! — Глаза Рем блестели от слез. Именно это било больнее всего — слезы, ярость и горе, идущие рука об руку, где ни одно из чувств не могло взять верх. — Только посмей... Нужно пресечь это, пока всё не зашло слишком далеко. «Какое примитивное животное», — выдал голос в затылке, высокомерно и равнодушно. — «Разберись с ней. У тебя нет на это времени». Я проигнорировал его. — Рем. — Мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. — Я сказал: подожди. Она не Ведьма. Если бы она была Ведьмой, она бы не стояла в этом коридоре, беседуя с тобой. Она бы стерла с лица земли все эти владения и пошла дальше. Я говорил это, опираясь на собственный опыт. Ведьма Зависти не была той, с кем можно вести беседы. — Думай головой. Хватка Рем на цепи стала крепче. Она закусила губу. Я видел, как внутри нее идет борьба — видел, как она борется с самой собой, как то, что она чувствовала нутром, сталкивается с тем, что стояло прямо перед ней. Это не был честный бой. Эмоции взяли верх. — Сатору-сан. — Её голос изменился: стал тише, подконтрольнее. Теперь он был направлен конкретно на меня. — Вы под её влиянием, не так ли? Вот где вы были. Вот почему вы пропали из столицы. Она думала, что спасает меня. Серьезно. Какой же пиздец. — Рем... Она рванулась с места. Моргенштерн сорвался с цепи в её руке — поврежденный, погнутый, но всё еще отлично способный выполнить свою задачу — и Сателла резко, прерывисто вдохнула, отступая назад. Она понятия не имела, как защищаться. Что бы она ни умела четыреста лет назад — или, по её подсчетам, два года назад — сейчас ей это было недоступно. Фура. Невидимо. Чисто. Лезвия ветра перехватили цепь до того, как она достигла цели, и отбросили её в сторону. Шипастый шар вонзился в стену рядом с нами с таким звуком, от которого посыпалась штукатурка. Рем посмотрела на то, что я сделал. Затем она посмотрела на меня. Предательство на её лице уже было там, словно заготовленное заранее, будто она ожидала именно такого ответа и сейчас просто получала подтверждение, а не открывала для себя что-то новое. Она отступила обратно к дивану. Встала между ним и нами, широко раскинув руки — насколько хватало их длины — закрывая своим телом бессознательную Рам. — Я вам не позволю. — Её голос едва не срывался. — Я не дам вам..! — Я не нахожусь ни под какими чарами! Я в два шага преодолел разделявшее нас расстояние и остановился. — Ты серьезно думаешь, что мой разум можно контролировать? У тебя есть хоть какие-то реальные доказательства этого? Или сейчас тобой движет исключительно страх? Я слышал, что говорю громче, чем следовало, но не мог заставить себя сбавить тон. — Приди в себя, Рем! Она вздрогнула. Не от громкости — Рем не вздрагивала от крика. От чего-то другого. От того, как именно она на меня смотрела, переоценивая, пересчитывая вероятности... — Ну~, ну~! Голос раздался сзади, до боли знакомый и прозвучавший в самый неподходящий момент. — Полага~ю, ситуация достиии~гла точки кипения~! Мне не нужно было оборачиваться. Медленные шаги. Особый ритм человека, который прошел через что-то тяжелое, но нес это с величайшим, нарочитым достоинством. Розвааль прошел мимо меня вглубь холла. Его привычная одежда выглядела так, словно её несколько раз на огромной скорости протащили по земле. Белый грим теперь был скорее черным, чем белым — покрытым гарью и потеками от дождя в равной степени. Одна сторона его воротника прогорела насквозь. Он двигался чуть осторожнее обычного — не хромал, но ступал выверенно. Он получил серьезные увечья и теперь разыгрывал спектакль, делая вид, что их нет. — Розвааль, — сказал я. Просто его имя. Подтверждая, что он настоящий и находится здесь. — Ве~рно! Он слегка повернулся ко мне с улыбкой, которая пережила всё, через что прошло его лицо. — Я был бы крайне опечален, е~сли бы ты забыл обо мне, Сатору~. — Розвааль-сама! — Голос Рем сорвался на высокие ноты. Облегчение прорезалось сквозь гнев ровно на одну видимую секунду — а затем её взгляд вернулся к Сателле, и облегчение снова испарилось. — Ведьма... она здесь... она назвалась Сателлой... — Мгм~. Я ви~жу. Розвааль посмотрел на Сателлу с терпеливым академическим интересом человека, изучающего особенно любопытный образец. Он не выглядел встревоженным. Он не выглядел так, будто собирался хоть что-то предпринимать по поводу её присутствия. — Полага~ю, здесь кроется весьма существенное недоразумение, Рем. — Кхг... Звук, который издала Рем, не был словом. Это был звук, с которым вся картина происходящего в голове человека с треском ломается от удара не с той стороны. — Несмо~тря на её пугающее сходство, — продолжил Розвааль так, словно делился наблюдениями за званым ужином, а не стоял в залитом кровью коридоре. — Мне весьма затруднительно определить эту девушку как Ведьму Зависти. В пе~рвую очередь потому, что она до сих пор ничего не уничтожила~. Он склонил голову. — Ведьма Зависти, как пра~вило, не ограничивает себя тем, что просто стоит в дверном проеме со сбитым с толку видом~. Логика была безупречной. Подача — невыносимой. И то, и другое было абсолютно в его духе. Сателла, со своей стороны, следила за этим разговором, переводя взгляд с одного говорящего на другого так, что становилось ясно: она пытается понять правила игры, в которую, сама того не ведая, оказалась втянута. Она нащупала мой рукав. — Сатору, — сказала она очень тихо, сжимая ткань пальцами. — Всё будет хорошо? — Да, — сказал я. Не потому, что был в этом уверен. А потому, что это нужно было сказать. Рем стояла на месте, получив подтверждение из двух независимых источников, и явно не желала его принимать. — Это... невозможно... — Слова прозвучали надломленно. — Я отказываюсь... — Это так, — сказал я, сохраняя свой голос ровным и уверенным, потому что именно этого требовал момент. — Ситуация — полный пиздец. Я сам до конца её не понимаю. Но мы не делаем поспешных выводов. — Я посмотрел прямо на нее. — Ты можешь это сделать? Просто... не сейчас. Рем выдохнула. Тяжело, осознанно. Я заметил, что её руки слегка дрожат. Не из-за оценки угрозы — просто непрерывное напряжение последних нескольких часов настигло её в тот самый момент, когда ей наконец-то больше не нужно было держать оборону. Сателла рядом со мной переступила с ноги на ногу. Она смотрела на Рем так, как смотрят на кого-то, кому хотят помочь, но не знают, как к нему подступиться. — Я тоже не совсем понимаю, что происходит, — осторожно сказала она, обращаясь к Рем. — Или почему я здесь. Или что всё это значит. Но... я думаю, нам стоит поговорить об этом? Вместо того чтобы... Она сделала легкий жест в сторону моргенштерна, всё еще торчащего из стены. — Вместо вот этого? — Почему ты назвалась Сателлой? — Голос Рем прозвучал хрипло. Уже не обвиняюще — с искренним недоумением, на которое было почти невыносимо смотреть. — Из всех возможных имен. Это не... это не может быть совпадением. — Потому что это мое имя, — просто ответила Сателла. — Мама назвала меня так. Я его не выбирала. — Короткая пауза. В её голос прокралось что-то более тихое. — Я не знаю, что оно означает для людей сейчас. Но для меня оно очень дорого. Рем уставилась на нее. Гнев всё еще был там. Он не мог исчезнуть по щелчку пальцев. Но что-то в нем изменило форму — он искал точку опоры и не находил подходящей. — Я не доверяю тебе, — наконец произнесла Рем. Слова прозвучали скорее глухо, чем резко. — И не буду доверять. Я могу терпеть твое присутствие здесь, но я не... я не стану... — Полага~ю, — любезно произнес Розвааль, — что вопрос доверия — это после~днее, о чем нам сейчас стоит беспокоиться~. Он подошел к столу и сел. Движение было выполнено с его обычной театральной непринужденностью, но, присмотревшись, я заметил, что эта непринужденность давалась ему чуть тяжелее обычного. Его врата были истощены. Он держался на одной лишь выправке. — То, что я предлага~ю, — продолжил он, сложив руки на столе, — это присе~сть. Как цивилизованные люди. И обсудить текущую ситуацию~. Серьезно? — У меня нет времени рассиживаться, — сказал я. — Я уже говорил. Мы уходим. — Сатору. Её голос. Она не отчитывала — просто произнесла имя так, как делала это раньше, когда собиралась сказать что-то, чего я не хотел слышать, но всё равно решила это сказать. — Неуже~ли? — Розвааль посмотрел на меня с выражением легкого театрального удивления. — Как неожи~данно. — Короткая пауза. — Хотя, возможно, не совсе~м. «Что это значит?» Я не стал спрашивать вслух. Просто отметил про себя. — Тогда я бу~ду предельно краток, — сказал он, ни на кого конкретно не глядя и выдерживая паузу, чтобы дать словам вес. — Культ Ведьмы атаковал эти владения. Полага~ю, здесь присутствовало сразу несколько Архиепископов Греха~. — Он бросил взгляд искоса на Сателлу. — И, разуме~ется, Ведьма~. С серебряными волосами~. Пандора. Имя всплыло в голове холодным и ясным. Рем моргнула. Она собиралась что-то сказать, но формулировка Розвааля сбила её с толку — описание не совпадало с человеком, стоящим в комнате, и её заставили удерживать в голове обе эти мысли одновременно. Она села. Медленно. Рядом с Рам, её рука нашла уцелевшую руку сестры и сжала её. Цепи со звоном опустились на пол. — А Мейли~, Рам~, Рем~ и Беатрис отвечали за оборону особняка, пока я разбирался с основными силами, — добавил Розвааль тоном человека, проводящего точный рапорт. Никакого упоминания Эмилии. Конечно. — Мейли, — сказал я. — Ты реально позволил ей защищать особняк. — Так точно~, онии-сан. Юный голос раздался у меня за спиной. Я обернулся. Мейли и Петра стояли во дворе, прямо за дверным проемом. Бок о бок — комбинация, которой я совершенно не ожидал. Петра была в плохом состоянии. На её форме горничной виднелась кровь — засохшая, не свежая и, судя по всему, не её — а лицо было бледным той самой бледностью, которая наступает не во время чего-то страшного, а когда ты это уже пережил. Она обхватила себя обеими руками, пытаясь сдержать дрожь, но не слишком успешно. Её глаза блестели от слез. Она была жива. Я посмотрел на нее и почувствовал в груди что-то, для чего у меня не было подходящего слова. — Петра, — произнес я. — Сатору-сама... — Её голос тут же сорвался на втором слоге. — Старший брат? — раздался сбитый с толку голос Сателлы рядом со мной. Она повернулась к двери. — Сатору, у тебя есть сестра? Ты никогда не говорил мне... Мейли замерла на полушаге. Взгляд Петры нашел Сателлу. Блять. — Телла, — сказал я быстро и тихо. — Зайди внутрь. Сейчас же. Она не сдвинулась с места. — АХ—ААААХ—! — Звук, который издала Петра, не был криком в прямом смысле этого слова — он был более резким, более высоким, звуком, который вырывается прежде, чем дыхание успевает догнать страх. Она попятилась, споткнулась каблуком о порог и тяжело рухнула на землю. — Ведьма... это... ВедьмаВедьмаВедьма... Ведьма—! — Петра... перестань... — Она здесь... она здесь... — Её здесь не... Паника обрела собственную инерцию. Достучаться до нее снаружи было невозможно. Сателла сделала движение — инстинктивный порыв к плачущему ребенку, самое неправильное движение из всех возможных. Лицо, которое было причиной этого крика, приблизилось к его источнику. Я схватил Сателлу за руку. Рванул её назад от дверного проема, через порог, в холл. Она поддалась без сопротивления, слишком сбитая с толку происходящим, чтобы поступать иначе. — Как это, однако, приско~рбно, — произнес Розвааль из своего кресла. Его голос потерял один слой театральности. Не много — всего один слой. — Петра-чан~, — позвала Мейли, опускаясь рядом с ней во дворе на колени с заученным терпением человека, знающего, как обращаться с кем-то в состоянии истерики. — Эй. Посмотри на меня. Смотри сюда. Не туда. Я отпустил руку Сателлы. Рем снова вскочила на ноги, направляясь к двери с плотно сжатыми челюстями. Она посмотрела на меня лишь однажды — во взгляде читалось нечто сложное: не прощение, не доверие, но признание факта — а затем прошла мимо нас во двор, к Петре. — Давай, — услышал я её тихий, ровный голос, когда она наклонилась. — Давай, Петра-чан. Вставай. Я держу тебя. Пойдем наверх. Сателла стояла рядом со мной в коридоре, прижав руки к телу, совершенно неподвижно. — Я не хотела заставлять её плакать, — сказала она, и её голос прозвучал так жалко, как я еще не слышал от нее за сегодняшний день. — Я не... я попыталась протянуть руку, а она... я просто хотела... — Я знаю, — сказал я. — Я не хотела... — Я знаю. Она больше ничего не сказала. Просто стояла. А затем, с какой-то контролируемой неизбежностью, её лоб опустился мне на плечо. Я положил руку ей на спину. Я никогда не прикасался к Эмилии вот так. Ни разу за всё это время — я всегда сохранял дистанцию, держал черту, по причинам, которые до конца не мог озвучить даже самому себе. С Сателлой всё было иначе. Не так, как раньше — она не была моей женой, не была женщиной, с которой я провел годы. Она была девушкой, которая думала, что прошло два года, и стояла в будущем, для которого у неё не было карты. Но моя рука всё равно легла ей на спину, потому что альтернативой было смотреть, как она ломается в одиночестве. Я не мог этого сделать. — Почему? — Её голос был слегка приглушен тканью на моем плече. — Почему они боятся меня? Что я сделала? Это из-за волос? Из-за глаз? Просто потому, что я получеловек? Ведьма? На последнем слове её голос надломился — не от горя. Скорее от той специфической усталости, которая накапливается от вопроса, который она, судя по всему, несла в себе всю свою жизнь. И надеялась, прибыв в новое место, что этот вопрос наконец-то получит другой ответ. — Что я сделала? — повторила она. Я гладил её по спине и пока не отвечал. Должен ли я сказать ей? Вопрос был серьезным. Если я расскажу ей — о Ведьме Зависти, о Великой Катастрофе, о том, что другая версия с её лицом и её именем сотворила с половиной континента — что это сделает с девушкой, которая сейчас прерывисто дышала мне в плечо? Она думала, что просто была без сознания одну ночь после сильной пьянки. Она ничего этого не помнила. Имею ли я вообще право позволить ей узнать это? Розвааль наблюдал. Я чувствовал это, даже не глядя. Своей змеиной хваткой он фиксировал каждое её слово, каждую мою реакцию, занося всё это в свой реестр для целей, которых я не видел до конца. Он мог закончить это прямо сейчас. Он мог рассказать ей, что именно означает имя Сателла для этого мира. У него была вся необходимая для этого информация, а у меня не было никаких рычагов давления, чтобы остановить его, если бы он решил её использовать. Но он этого пока не сделал. Почему? — Мы можем пойти к Ехидне? — Голос Сателлы всё еще был приглушен. — Пожалуйста? Просто... пожалуйста, Сатору. Я хочу вернуться. Вот оно. Единственное место, которое она считала безопасным. Единственное место, которое было ей домом, или самым близким к нему понятием, до того, как я забрал её оттуда, и мир продолжил существовать без нее. Я ничего не ответил. — Ситуация пои~стине отчаянная, не так ли~, — произнес Розвааль у меня за спиной. Театральность сбросила еще один слой. То, что скрывалось под ним, не было теплым, но, по крайней мере, было прямым. — Рем~. Отведи Петру на второй этаж, пожалуйста. Держи их пока подальше от первого этажа. Я услышал, как Рем вернулась через дверь, а рядом с ней зазвучали неровные шаги Петры, затем звуки их шагов направились к лестнице. — Сателла. — Я слегка отстранился, ровно настолько, чтобы посмотреть на нее. Края её глаз покраснели. Она не плакала — она не позволила себе расплакаться в полную силу, но была близка к этому. — Успокойся. Мы с этим справимся. — Как? — Вопрос был резким и искренним. — Потому что мы всегда справлялись. — Я сказал это не дрогнув. — Ты не та, кем они тебя считают. Я знаю, кто ты. Ты самый невыносимо добрый человек, которого я когда-либо встречал в обоих мирах, где мне довелось жить, и тебе запрещено позволять комнате, полной напуганных людей, изменить это. Ты меня понимаешь? Она смотрела на меня с выражением лица, пытающимся решить, верить ли этим словам. — Самый добрый? — сказала она. — Они назвали меня чудовищем. — Они ошиблись, — сказал я. — Ими движет страх и прошлый опыт, и обе эти вещи указывают им неверное направление. Это недоразумение. Очень большое, очень грязное, очень запутанное недоразумение. Я выдержал её взгляд. — Я всё тебе объясню. Позже. Обещаю. Она на мгновение замолчала. — Обещаешь на мизинчиках? — спросила она. Эта искренность — полная, абсолютно лишенная иронии искренность — вызвала в моей груди нечто, чему я не позволил дать название. — Обещаю на мизинчиках, — подтвердил я. Мы сделали это. Она вытянула свой мизинец, я вытянул свой, и мы сцепили их, словно нам было по семнадцать лет, и между нами не пролегал целый разрушенный век. — Какая пои~стине трогательная сцена~, — произнес Розвааль. — Мо~жно даже всплакнуть~. — Завались, клоун. — Разуме~ется~. Сателла смогла взять себя в руки и вернуть себе некое подобие самообладания. Она всё еще держалась настороженно — теперь она изучала комнату, поглядывая на Мейли, которая вернулась внутрь и заняла угол холла. Та стояла со скрещенными руками на груди, а выражение её лица балансировало где-то между наблюдением и раздумьями. — Онии-сан, — протянула Мейли, — так милуется с Ведьмой~. Как неожи~данно. Это притворство. Этот тон — притворство. Под этой маской в глазах Мейли читалось нечто куда более сложное, чем то, что выражал её голос. — Не называй её так, соплячка, — сказал я. — Ах~, как страшно. — Она не сдвинулась с места. — И, к слову, называть меня соплячкой очень несправедливо~. Мне тринадцать. Сателла повернулась к ней. Она снова занималась расчетами — собирала паззл, пытаясь понять, каковы отношения между людьми в этой комнате и какое место занимает она сама по отношению к ним. — Кто она, Сатору? — Пауза. — И почему она называет тебя старшим братом? — Мейли Портрут. Она была наемной убийцей, нанятой против этого дома. Сейчас она... — Я подобрал слово. — Встала на путь исправления. Условно. — Условно~, — согласилась Мейли без видимой обиды. — А на вопрос про старшего брата у меня нет ответа, — добавил я. — Раньше она меня так не называла. Мейли посмотрела в потолок с задумчивым видом. Она называла Эмилию «онее-сан». Эта мысль пришла тихо. Эмилия стерта из её памяти. Я — это то, что осталось. — Наемная убийца?! Сателла смотрела на Мейли с выражением человека, который услышал слово и теперь пытался сопоставить его с человеком, стоящим перед ней. — Но она же ребенок... — Это не совсе~м мой выбор, как я уже сказала~, — ответила Мейли с явно отрепетированным взмахом руки. — Это... как такое может быть чьим-то выбором для ребенка, это... — Сателла посмотрела на меня. — Это неправильно, Сатору! — Да, — сказал я. — Это так. — Вы все~ уже закончили~? — поинтересовался Розвааль из своего кресла. Он один раз легко хлопнул в ладоши. — Потому что мне еще есть что сказа~ть. И это касается проблемы, которая существу~ет прямо сейчас. — Какая проблема? — Мой голос не выражал энтузиазма. — Я отдал приказ об эвакуации, — произнес Розвааль тоном, растерявшим большую часть своей театральной тягучести, — из деревни Арлам~. В место, именуемое Святилищем. Он посмотрел на меня. Затем, совершенно осознанно, на Сателлу. «Я вижу, что ты делаешь», — подумал я. — «Мне всё прекрасно видно отсюда». — Я предвидел неприятности~, за несколько дней до этого~. У меня есть свои источники. Святилище казалось оптимальным местом — Культ Ведьмы не знает о его существовании, и оно обеспечивает надежную защиту от внешних угроз~. Он сделал паузу. — Однако. — Однако, — повторил я, потому что мне нужно было, чтобы он сам это сказал, а не ждал, пока я спрошу. — В Святилище есть [Барьер]~, — произнес Розвааль. — Он свободно пропускает внутрь~. А вот выход — это уже другой вопрос. Для полулюдей попытка покинуть его без снятия Барьера — весьма опасна~. Потенциально смертельна. Сателла замерла. — Полулюди не могут уйти? — спросила она. — По крайней ме~ре, безопасно~. Нет. — Значит, жители деревни... те люди, которых вы туда эвакуировали... — В данный момент не могут уйти, пока кто-нибудь не снимет Барьер~. Да~. — Его взгляд скользнул к ней и остановился. — Барьер реагирует на [Испытания]~. Специфические условия. Пройти которые могут лишь определенные... личности~. А вот и оно. — Ближе к делу, Розвааль. — Я произнес его имя четко, чтобы он понял: я не в настроении для расширенной версии. Он закрыл глаза. Открыл их. У него было выражение лица человека, который только что услышал, как на стол лег выигрышный чек. — [Испытания] требуют получеловека~. Чтобы пройти их~. От лица тех, кто заперт внутри~. — Еще одна пауза. — И вот я смотрю на присутствующих в этой комнате и размышляю, кто бы мог подойти~. — Нет, — сказал я. Мгновенно. Резко. — Абсолютно точно нет. Мы этого делать не будем. Я уже сказал тебе — мы уходим. Найди другого получеловека. В мире их больше одного. — Сатору. — Голос Сателлы прозвучал тихо, но с нажимом. — Нет. — Те люди... — Не наша проблема, — сказал я, слыша самого себя, но всё равно продолжая говорить, потому что мне нужно было, чтобы она меня услышала. — Это проблема Розвааля. Это он отправил их туда, прекрасно зная, как работает Барьер. Мы этого не делали. Мы им ничего не должны. У нас есть место, где мы должны быть, и это не здесь, и мне нужно, чтобы ты это поняла. Она повернулась и посмотрела на меня в упор. — Какое место? — спросила она. Я открыл рот. Расскажи ей. Мысль была практичной и простой. Расскажи ей о столице. Расскажи, что ты сделал. Расскажи, почему нам нужно уходить, и уходить немедленно, прежде чем последствия того, во что я превратил Королевскую Столицу, доберутся до этих земель. Расскажи ей, сколько людей я убил в том городе. Расскажи ей и посмотри, как изменится её лицо. — Потому что я так сказал, — произнес я вместо этого. Слова прозвучали слишком громко, гнев на самого себя вырвался наружу, потому что ему больше некуда было деться. — Потому что я так сказал, Сателла... ВЗМАХ. Моя рука. Там, где была её ладонь, сжимавшая рукав — пустота. Она сбросила мою руку, чистым и намеренным движением, и вздернула подбородок. — Я понимаю, — сказала она. — Сателла... — Если ты хочешь уйти — уходи. — Её голос был ровным. Эта ровность чего-то ей стоила — я видел, что она дается ей с трудом — но она удержала её. — Я не стану тебя останавливать и не буду злиться. Но я остаюсь. Она обвела взглядом комнату, Розвааля, сидящего со сложенными руками, Мейли в её углу, дверь, за которой скрылись Рем и Петра. — Я остаюсь, и я помогу этим людям. Даже если они меня боятся. Даже если называют меня чудовищем. — Вздох. — Я докажу, что я не та, кем они меня считают. Это всё, что у меня сейчас есть, и я от этого не отступлюсь. Последняя часть прозвучала тише. В этой слабости не было поражения — это была честность. Это было её признанием того, что это тяжело, без признания того, что это невозможно. Мои кулаки сжались. «Как она смеет...» — Голос в голове произнес это с искренней, оскорбленной яростью. — «Как смеет эта наивная...» Заткнись. Я топнул. Одной ногой. Одно движение. Ударная волна ушла в фундамент, и здание отозвалось — по стенам, полу и оконным рамам прошла дрожь, не сломав ни одну из них. Сателла отступила на полшага. Мейли замерла. Даже выражение лица Розвааля дрогнуло на долю секунды. — Онии-сан, — осторожно произнесла Мейли, — и правда расстроен. — Сатору. — Сателла смотрела на меня. Разочарование на её лице было хуже, чем любой гнев. — Я знаю, что ты этого не хочешь. Я знаю, что у тебя есть причины. Я знаю, что ты уже не тот, кем был — я это вижу, я не слепая... — Она осеклась. И начала заново: — Но это не тот Сатору, которого я знаю. И я не говорю это как оскорбление. Я просто... Она коротко взглянула на свои руки. — Прежний Сатору бы... — Я не он, — сказал я. Слова вырвались раньше, чем оформилась мысль, рефлекс сработал быстрее намерения. — Я не он. Мне не девятнадцать, я не идеалист — никогда им не был — и я не... — Я знаю, — сказала она. Я замолчал. — Я знаю, что ты не он, — произнесла она тише. — Я знаю. Я это вижу. — Она всё еще смотрела на меня тем же прямым взглядом. — Но я прошу тебя — назови одну причину. Дай мне одну причину, по которой мы должны бросить этих людей. Одну настоящую причину. Молчание длилось слишком долго. Расскажи ей. Расскажи ей о столице. Расскажи ей о том, что ты здесь натворил. Расскажи ей, что ты вытащил из себя и вылил на этот город. Расскажи ей, что прямо сейчас у тебя нет никакого права находиться на территории этого королевства. Мои челюсти были сжаты. Мои кулаки были сжаты. Всё во мне было сжато до предела, и ничто из этого не рождало нужных слов. — Потому что... За этим ничего не последовало. Розвааль ничего не сказал. Он сидел в своем кресле со сложенными руками и блестящими глазами и не говорил абсолютно ничего, что было самым стратегически верным решением с его стороны, и он это знал. — Ладно, — наконец произнес я. Слово вырвалось из меня так, словно я что-то уронил. Я потянулся к шее и нащупал повязку. Натянул её на глаза. Мир за моими глазами сместился, когда повязка легла на место — излишки отфильтровались, специфическая, подавляющая ясность Глаз Короля сузилась до чего-то управляемого. — Ладно. — Я сказал это снова, на этот раз суше. — По-твоему. Мы остаемся. — Какое чу~до, — промурлыкал Розвааль. «Убей его». Чисто. Просто. Голос не вложил в это гнева — просто выдал как информацию, так же, как отмечают, что открыто окно. Убей его. Это решит как минимум три проблемы. «Заткнись», — ответил я мысленно, примерно в четырнадцатый раз за сегодня. Сателла будет смотреть на меня как на чудовище, если я сделаю это. Сателла смотрела на меня. Что-то в её лице изменилось — облегчение от того, что она получила желаемое, смешалось с чувством вины за то, что ей пришлось прогнуть мое решение, чтобы этого добиться. — Правда? — спросила она. — Ты... ты пойдешь со мной? В Святилище? — Да, — сказал я. — Я пойду с тобой в Святилище. — Прости, — сказала она, и сказала это искренне. Её взгляд ненадолго опустился в пол. — Прости, что давила на тебя. Я знаю, что я... прости. — Не извиняйся, — сказал я. — Мы спорим. Мы всегда спорили. Никто из нас никогда не умел признавать правоту другого. — Я посмотрел мимо нее, на лестницу. — Мне нужно в Библиотеку. А тебе нужно переодеться. — Ах. Верно. — Она посмотрела на белое платье с пурпурной вышивкой — платье Эмилии, на её теле, её размера. — Но где... — Я покажу тебе комнату, комнату Эмилии, — сказал я. — Пойдем. — Комнату Эмилии~? — легко переспросил Розвааль. — Эмилии~? — эхом отозвалась Мейли на полтакта позже, и в её голосе прозвучало нечто большее, чем просто невинное любопытство. Я не посмотрел ни на одного из них. Я не дал им той реакции, на которую каждый из них по-своему рассчитывал. Я направился к лестнице. Сателла пошла рядом, шаг в шаг — автоматически, так, как всегда подстраивалась под мой ритм. Эта привычность осела в моей груди, как что-то, давящее на свежий синяк. На втором этаже было тихо. Здесь следы битвы были заметнее — участок пола, обесцвеченный из-за продолжительного магического воздействия, пурпурный осадок от магии Беатрис, сконцентрированный пятнами, перекошенная дверь, повисшая на одной петле после того, как во что-то впечаталась. Мы шли. Две минуты, и никто из нас не проронил ни слова. Затем Сателла спросила: — Зачем ты носишь повязку на глазах? Ты сквозь нее видишь? Вопрос ударил так точно в ту область, в которую я не ожидал, что что-то внутри меня сорвалось с места. Эмилия задавала мне этот же вопрос. Почти теми же самыми словами, с почти такой же интонацией, на улице столицы в первый же день нашего знакомства. — Да, — ответил я. — Я сквозь нее вижу. — Я продолжал идти. — Точнее — без нее я вижу слишком много. Больше информации, чем мне нужно, больше, чем я могу использовать. Повязка её фильтрует. — Слишком много, — повторила она, обдумывая слова. — Что это значит? Слишком много чего? — Всего, — сказал я. — Структуры вещей. Того, как движется мана. Сигнатур Ода. Того, как пространство соединяется воедино. — Я сделал паузу. — Это громко. Без фильтра это очень громко. Она шла рядом со мной еще несколько секунд. — Это что-то, что с тобой случилось? Или так было всегда... — Это от Полномочия, — сказал я. — То, что я приобрел. Я объясню позже. — Это уже третье «позже», — заметила она. — Я веду счет, Сатору, — добавила она. Мы дошли до коридора, где находилась комната Эмилии. Я остановился у двери. — Переоденься во что-нибудь из того, что там есть, — сказал я. — Во что угодно, что подойдет. Я найду тебя, когда закончу в библиотеке. — В библиотеке? — Она посмотрела на дверь, потом снова на меня. — А кто в библиотеке? — Тот, с кем мне нужно поговорить, — сказал я. Она задержала на мне взгляд с тем самым выражением, которое появлялось у неё, когда она решала, стоит ли давить дальше. Она решила не давить. — Хорошо, — сказала она. — Я подожду. Я пошел дальше по коридору к двери Беатрис. Позади я услышал, как дверь Эмилии... Сателлы... дверь Сателлы открылась, а затем закрылась. Дверь в конце коридора выглядела так же, как и всегда. Магическая надпись на ней, едва заметная, была нетронута. Я не стал утруждать себя стуком. Просто взялся за ручку и толкнул дверь. Мне нужно было рассказать Беатрис всё. Она была единственным человеком в этом здании, кто знал Сатору Миками до всего этого. Той, кто хранила это знание четыреста лет, кто поймет суть того, что только что свалилось мне на голову, без необходимости объяснять всё с самого начала.

***

Дверь в библиотеку открылась без сопротивления. Я вошел внутрь. Всё те же полки, тянущиеся к потолку, которому совершенно не полагалось быть таким высоким. Всё тот же застоявшийся воздух, которого не было больше нигде в особняке, изолированный как от погоды, так и от времени. Всё та же упорядоченная тишина, книги, расставленные по системе, понятной лишь тому, кто выстраивал её на протяжении четырех веков одиночества. А в центре, на приставной лестнице, сидела девочка с длинными светлыми локонами в пышном темно-красном с золотом платье. На её коленях лежала раскрытая книга. Беатрис. Мне нужно было рассказать ей всё. О Полномочии. О столице. О том, что я натворил, что со мной происходит, о голосе, который становился всё громче и всё меньше желал, чтобы его игнорировали. Она была единственной, кто понял всю суть проблемы в первый раз, и единственной, кто... — Беатрис, у меня есть проблема, — твердо начал я. Книга захлопнулась. Не мягко. Звук был акцентированным. Её глаза нашли меня. — Полагаю, кто ты такой? . . . . Что? . . За сегодняшний день я задавал себе этот вопрос чаще, чем за весь предыдущий месяц вместе взятый. В какой-то момент он перестал быть вопросом и стал просто звуком, который издает мозг, когда у него заканчиваются варианты ответов. — Что? — На этот раз я произнес это вслух, потому что мне, очевидно, нужно было подтверждение реальности происходящего. — Разве Бетти выразилась неясно? Раздражение в её голосе было легким и неподдельным — не игра, а естественная реакция того, кто задал простой вопрос и не получил ничего полезного в ответ. — Полагаю, кто ты такой? И как ты вообще так легко нашел эту библиотеку? На самом деле, её невозможно найти, просто попытавшись. Её глаза изучали меня. С тем самым аналитическим вниманием, которое она уделяла всему, что не вписывалось в известные ей категории. Она не знала меня. Она покинула библиотеку. Мы обсуждали это — больше месяца назад, когда встретились впервые, сидя друг напротив друга, разделяя древнюю ману и еще более древние знания. Библиотека частично находилась вне континуума Ода Лагуны. Что бы ни проникло в память мира и ни стерло меня оттуда, оно не смогло добраться до нее, пока она была внутри. Но в тот самый момент, когда она вышла, ревизия настигла и её. Мои руки сжались. Разве столицы было недостаточно? Разве Сателлы и Эмилии было недостаточно? Петры, плачущей во дворе, Розвааля — всего этого было недостаточно? Почему я должен... На секунду у меня пропали слова. Осталось только их давление, застрявшее где-то внутри, не пропускающее ничего наружу. — Я... — Слово повисло в воздухе, не имея адресата. Беатрис смотрела на меня с терпением того, кто решил выделить мне весьма ограниченный лимит времени. — Если ты намерен и дальше стоять там без всякой пользы, даже не назвав своего имени, — сказала она, возвращая взгляд к книге с тем спокойным чувством завершенности, с каким закрывают дверь, — тогда ты можешь проваливать, полагаю. У Бетти очень много дел и совершенно нет желания тратить время на существ, не способных на базовое приветствие, на самом деле. — Верно, — сказал я. Я простоял там еще мгновение. Она не подняла взгляд. — Ты меня не помнишь, — сказал я. Её глаза снова метнулись ко мне, в них помимо воли промелькнуло слабое любопытство. — Помню тебя? — Она слегка склонила голову. — Бетти никогда тебя не знала, на самом деле. А это не одно и то же. — Хааах. Выдох вырвался откуда-то из глубины. Я отпустил его и собрался с мыслями. Она никогда меня не знала. С её нынешней перспективы это было абсолютно точным утверждением. Она вышла из этой библиотеки с четырьмя веками накопленных знаний, а вернулась уже без их части. И теперь она сидела напротив незнакомца, который каким-то образом забрел в библиотеку, которую невозможно найти, и вел себя при этом весьма странно. — Сатору Миками, — сказал я. — Это мое имя. Рад встрече, Великий Дух Беатрис. Я произнес это тем тоном, который используют, когда начинают строить всё с нуля. Нейтрально. Вежливо. Без какого-либо скрытого подтекста. Её лицо едва заметно изменилось. Не узнавание — ровно противоположное. Оценка. — Сатору Миками. — Она повторила имя без всякой интонации. — Полагаю, это имя мне незнакомо. Её взгляд скользнул по мне, и в этом не было ничего от оценки внешности — она читала то, что скрывалось под ней. — На самом деле, твоя мана иная. — Иная в каком смысле? — Я поддерживал разговор, потому что ничего более полезного сейчас сделать было нельзя. — Древняя, — сказала она. — Плотная. Очень плотная, на самом деле. И темная — так, как не бывает в нынешнюю эпоху. Она изучала меня еще мгновение. — Бетти находит это в какой-то мере занятным. Полагаю, люди обычно не вызывают интереса у существа уровня Бетти. — Она снова посмотрела в книгу. — Но факт остается фактом. Факт остается фактом. Я посмотрел на полки. На корешки книг, выстроенные в их особом порядке, на систему, которую она создавала и поддерживала на протяжении четырехсот лет ожидания того, кто велел ей ждать, а потом так и не вернулся, как обещал. Мне нечего было ей сказать. Больше нечего. Ничего, что она могла бы принять. — Ты права, — сказал я. — Не буду тебе мешать. Я повернулся. — Прощай, Беатрис. Сказано воспоминаниям о тебе. Как бы долго это ни длилось и как бы быстро ни закончилось. Я открыл дверь, вышел и закрыл её за собой. Щелчок замка прозвучал тише, чем должен был для чего-то настолько окончательного. В коридоре царил полумрак. Особняк погрузился в ту специфическую тишину здания, которое пережило нечто потрясающее и еще не до конца решило, что с этим делать. Я был один в этом мире. Нет. Не один. У меня была Сателла. Другая Сателла — поразительно, сбивающе с толку, болезненно другая — но всё та же девушка, чей голос в двух разных регистрах я запоминал большую часть своей жизни в этом мире. У неё были воспоминания обо мне, пусть даже это были воспоминания о ком-то на десять лет моложе и значительно менее сломленном. Это уже было что-то. Это должно было быть чем-то. — Онии-сан~. Ты уже поговорил с Беатрис-тян~? Я обернулся. Мейли прислонилась к стене справа от меня, скрестив руки на груди, с тем особым видом неподвижности, который бывает у детей, слишком рано усвоивших, что быть неподвижным и быть невидимым — это смежные навыки. — Мейли. — Я подтвердил её присутствие. — Что ты здесь делаешь? — Гуля~ю. — Произнесла она это так, словно ответ был очевиден. — Разве мне не разрешено~? — Меня не устраивает, что ты свободно бродишь по этому зданию. Учитывая твою предыдущую профессию. — Я сказал это прямо, потому что сглаживать углы было бы пустой тратой времени для нас обоих. — Как подозри~тельно. — Она не выглядела оскорбленной. Она оттолкнулась от стены и пошла, пройдя мимо меня по небольшой дуге. На её лице застыло снисходительное терпение человека, который ведет гораздо более долгую игру, чем текущий разговор. — Я не планирую причинять вред кому-либо в этом особняке, онии-сан. Я не насто~лько хочу умереть~. — Не настолько хочешь умереть, — повторил я. — Значит, ты всё просчитала. — Я всегда всё просчитыва~ю. — Она бросила на меня взгляд искоса. — Иначе я бы не выжила достаточно долго, чтобы стоять здесь. Справедливо. Раздражающе, но справедливо. Она остановилась, обернулась и положила руку себе на плечо с видом человека, собирающегося выдать информацию, которую приберегал напоследок. — Однако я должна тебе кое-что сказа~ть. Господин Розвааль будет сопровождать нас в Святилище. — Сопровождать нас. — Я уцепился за это слово. — Значит, ты тоже идешь. — И~менно~. — Она склонила голову. — Сто очков онии-сану~. Или... как ты там это говорил? Никак не могу вспо~мнить~. Раньше. Она ссылалась на что-то, что я, очевидно, говорил. На что-то из той версии событий, которую она помнила, а я нет, потому что то, что удалило имя Эмилии, удалило и контекст вокруг него. — Нет, — ответил я, одновременно и на вопрос, и на общую идею. — Тебя это устраива~ет? — Она смотрела на меня с тем пристальным вниманием человека, который уже знает ответ и спрашивает просто для проформы. Я обдумал это. За Розваалем я в любом случае смогу присматривать — его сигнатуру маны я не потеряю даже в толпе. Мейли, находящаяся рядом, — это проще, чем Мейли вне поля зрения. — Нейтрально, — сказал я. Она скривилась. — Как ску~чно. Очень скучно, онии-сан~. Она один раз перебрала пальцами, повернулась и зашагала дальше по коридору с неспешной энергией того, у кого нет никаких срочных дел и кто намерен сохранить такое положение вещей. Я проводил её взглядом, затем повернулся обратно к комнате Эмилии. Как мне вообще её называть? Её имя было Сателла. Но Сателла была еще и титулом, воплощением ужаса, словом, от которого в комнатах повисала тишина, а дети начинали плакать. Использование этого имени здесь каждый раз будет вызывать одну и ту же реакцию, а я не мог этого допустить. Телла — это лишь частичное прикрытие. Люди, умеющие быстро сопоставлять факты, всё равно всё поймут. Я всё еще размышлял над этим, когда дверь открылась еще до того, как я до неё дошел. Сателла вышла с такой энергией, словно нашла что-то, что ей очень понравилось, и была этому искренне рада. Подожди. На ней было не то белое платье Эмилии с пурпурной вышивкой. Она залезла глубже в гардероб и нашла что-то другое. Более простого кроя, но с идеальными для неё цветами: многослойный пурпурный и нежно-фиолетовый, открытые плечи, темный чокер на шее с мелкими фиолетовыми деталями. Платье сидело на ней так, как сидит одежда, сшитая специально на заказ, даже если это было не так. Она выглядела... — Ты выглядишь сногсшибательно, — сказал я. Проклятье. Слова вылетели раньше, чем я успел дать команду их сдержать. Она замерла. Её глаза распахнулись на полсекунды, а затем в них поселилось что-то более теплое. — Правда? — Она оглядела себя, проведя рукой по ткани. — Даже без темно-пурпурного? — Да, — ответил я, стараясь быть кратким, потому что любой другой вариант был бы хуже. Она склонила голову. Затем на её лице появилась лукавая улыбка — та самая, которая означала, что она что-то заметила и сейчас решает, стоит ли на это давить. — Я рада, — сказала она. — Ты был очень тяжелым сегодня. Видеть тебя таким гораздо лучше. — Каким? Она неопределенно махнула рукой в сторону моего лица. — Менее похожим на человека, который вот-вот что-то уничтожит. — Повязка делает свое дело, — сухо ответил я. Она одарила меня непонимающим взглядом. Верно. Она не знала о Полномочии. Не знала о голосе, жившем на задворках моего сознания, у которого было свое мнение о каждом в этом здании. Единственным человеком, который понимал масштабы этой проблемы, была Беатрис, а Беатрис прямо сейчас сидела в своей библиотеке и понятия не имела о моем существовании. Я не собирался взваливать это на плечи Сателлы вдобавок ко всему прочему. — Опять твои загадки, — сказала она. — Это уже четвертое «позже»? — Наверное. — Твои «позже» всегда превращаются в «никогда», Сатору. — Она сказала это легко, но с весомостью человека, у которого есть доказательства своих слов. От этого что-то екнуло у меня в груди. — Ты ранишь меня, Телла. — Я раню тебя правдой. — Она изогнула бровь. — Помнишь, когда я просила тебя научить меня тем странным словам — тем, которые ты иногда вворачивал, откуда бы ты на самом деле ни был родом — а ты ответил «позже», и потом всё? На целые месяцы? — Я просто забыл, — сказал я и сделал жест рукой, означавший: тема закрыта. — Балда, — тут же выдала она. — Ты такая балда, Сатору. А вот и оно. Снова это слово. Словно оно преследовало меня. — У всех нас свои причуды. Ты тоже используешь древние и странные слова, — сказал я. Она улыбнулась. И тут я это заметил — ожерелье. Вернее, его отсутствие. — Ты не надела ожерелье с зеленым кристаллом. — Нет. — Она опустила взгляд на ключицы. — Это важно? Мне стоит вернуться и найти... — Великий Дух, который там жил, вероятно, уже покинул его, — сказал я. — Его контракт должен был разорваться, когда... — Я осекся. — Когда кое-что изменилось. В любом случае, в кристалле больше не было бы маны. Сателла посмотрела на дверь, из которой только что вышла, затем снова на меня. — Эта Эмилия была связана контрактом с Великим Духом? — произнесла она. В её голосе проскользнуло что-то более мягкое. — Должно быть, она была выдающейся. Очень выдающейся, раз смогла привлечь внимание Великого Дух. — Она была хорошим человеком, — сказал я. — Очень хорошим. — Я на мгновение задержал её взгляд. — Такой же хорошей, как и ты. Сателла посмотрела на меня. Потом опустила глаза. За её взглядом крутилась какая-то мысль — нечто, что она пока решила не озвучивать, — и мы пошли дальше. — Я сейчас вернусь, — сказал я, и прежде чем она успела спросить, что это значит: ПАМ. Я шагнул в свою комнату, используя магию [Инь] для перемещения. Затем отправил несколько вещей из комнаты в карманное измерение — собрал всё необходимое и вышел. Всё заняло меньше трех секунд. Когда я вернулся, Сателла смотрела на то место, где я появился, с выражением лица, которое миновало стадию удивления и приблизилось к чему-то похожему на благоговение. — Откуда ты... — начала она. — Карманное измерение. Магия Инь. — Я показал ей то, что достал. — В нем хранятся вещи. Мне нужно было забрать из комнаты свои вещи перед уходом. — Ты освоил карманное измерение. — Она произнесла это так, словно я только что объявил, что научился дышать под водой. — Сатору. Это же... нельзя просто так... это невероятно сложно... — Разве? — Я искренне потерял точку отсчета того, что было сложным, а что нет. — Да! Да, это сложно! Ты... — Она прижала обе руки к щекам — жест, который она делала, когда информация поступала быстрее, чем она успевала её сортировать. — Ты стал очень сильным, да? — Да, — сказал я. — Это помогает? Я ускорил шаг. — Не всегда, — ответил я. За последние 5 дней это мне не помогло.

***

Розвааль был за кучером. Эта часть нашего соглашения казалась мне самой абсурдной, а абсурдных частей было несколько — маг-клоун в обгоревшей театральной одежде, держащий поводья с безмятежной компетентностью человека, проделывавшего это сотни раз. Но он правил каретой, а я сидел внутри, с Сателлой по одну сторону и Мейли по другую. Лес проносился за окнами со скоростью, которая технически была эффективной, но на практике казалась бесконечной. Причина, по которой мы ехали в карете, была проста. Мы с Розваалем могли бы преодолеть это расстояние за считанные минуты своими силами. Сателла и Мейли — нет. Врата этой Сателлы имели сродство с магией [Огня]. А не Инь. Она никогда не сможет летать так, как летала раньше — так, как я видел, когда она летела, однажды, до того, как всё сломалось — и я отложил это наблюдение куда-то, куда старался лишний раз не заглядывать. Я мог бы использовать [Инь], чтобы свернуть пространство и телепортировать нас всех, но для магии пространства нужны данные. Невозможно свернуть реальность к точке, точных координат которой ты не знаешь. Я никогда не был ни в Святилище, ни в Затерянном Лесу Кремальди, и даже понятия не имел, как они выглядят. Пытаться совершить слепой прыжок с тремя пассажирами — это магический эквивалент шага в пропасть с закрытыми глазами. — Да, Телла, — ответил я на то, о чем она просила тремя предложениями ранее. — Я буду тебя тренировать. Её лицо мгновенно озарилось радостью, которую было трудно переварить. — Правда? Ох... спасибо, Сатору! Я имею в виду... — Она, казалось, поймала себя на излишней эмоциональности. — Просто. Спасибо. — Откуда такой энтузиазм? — Потому что ты мой учитель... то есть, будешь моим учителем. А учиться у друзей всегда... Мне нравится учиться у друзей. Близких друзей. Она произнесла это осторожно, словно проверяя слова на структурную целостность, прежде чем выпустить их наружу. Верно. Друг. Близкий друг. Лучший друг, скорее всего, по её меркам. Последние два года — её два года — очевидно, выстроили нечто такое, что она теперь опасалась называть напрямую. — Ах~, — протянула Мейли с другой стороны кареты. Её тон выдавал человека, который только что заметил нечто, что показалось ему забавным. — Это был неправильный отве~т, Мили-тян~. Сателла повернула голову. — Мили-тян? — Онии-сан проводил тебя в комнату, принадлежащую кому-то по имени Эмилия~. Выражение лица Мейли демонстрировало невинность с убежденностью человека, решившего, что невинность — это полезная эстетика. — Я просто придумала тебе имя~. Мили-тян. Разве звучит не чуде~сно? Э-Мили-я. Логика была рабочей. В этом я должен был отдать ей должное. — Я предпочитаю Сателлу, — сказала Сателла с немалым достоинством и слегка надув щеки. — Хмф! — Мили — хорошее имя, — сказал я. — Сатору! — Она повернулась ко мне, демонстрируя полномасштабное предательство. — Злюка! Предатель! Я Телла. Сателла. А не Мили..! — Ты не можешь называть себя Сателлой, — сказал я, сохраняя ровный голос, потому что это был практический момент, и он должен был восприниматься именно так. — Телла — это лишь частичное прикрытие, но люди быстро свяжут его с Сателлой — особенно с твоей внешностью. В этом мире, с таким лицом, кто-нибудь догадается быстрее, чем за минуту. — Хох~, — тихо протянула Мейли. — Мили ни с чем не связывается. Оно чистое. Это даст тебе настоящее имя, которое люди смогут использовать без тянущихся за ним ассоциаций. — Я сделал паузу. — К тому же, на самом деле оно мне нравится. Сателла просидела с надутыми щеками еще три секунды, затем позволила им сдуться, сменив выражение лица на нечто более сложное. — Ненавижу то, насколько логичным ты иногда бываешь, — сказала она. — Почти всегда, — поправил я. — Почти. — Ох~? — Интерес Мейли обострился. — А исключе~ния? — Был один раз, — сказала Сателла, повернувшись к Мейли с тем светлеющим лицом человека, который нашел историю, которой хочется поделиться. — Когда он сжег целое здание дотла, потому что внутри был паук. Мейли уставилась на нее. Затем перевела взгляд на меня. У меня скривилось лицо. Я знал, что скривился, и ничего не мог с этим поделать, потому что воспоминание вернулось — ужас от этой конкретной формы ног, их слишком большого количества, их неправильного расположения... — Целое здание, — сказала Мейли. — Полностью, — подтвердила Сателла. — Я пыталась сказать ему, что паук уже ушел, но он ответил, что риск неприемлем. — Онии-сан боится пауко~в? — Мейли прокрутила эту информацию в голове с явным удовольствием. — Это о~чень полезно зна~ть. — Даже не думай, — сказал я, — ни на секунду, что это даст тебе хоть какое-то тактическое преимущество. Я нюкну всю территорию вокруг быстрее, чем ты успеешь привести план в исполнение. — Опять он за свои странные слова, — внезапно просияла Сателла. — Нюкну. — Мейли попробовала слово на вкус. — Я такого не зна~ю. — И не хочешь знать, — сказал я. Карету слегка тряхнуло — местность под колесами изменилась, гладкая дорога уступила место чему-то более старому и менее ухоженному. Я выглянул в окно. Деревья изменились. Затерянный Лес Кремальди был слишком сложным названием для густого участка леса с навигационными свойствами, бросающими вызов нормальной пространственной логике. Люди входили в него и не выходили через нужный выход. Название было театральным, но эффект — вполне реальным. Перед отъездом Розвааль раздал нам ожерелья — синие кристаллы на простых шнурках, которые назывались светокамнями. Его объяснение было гладким и точным: кристаллы позволяли безопасно пройти через лес в Святилище, обходя пространственные помехи. Я надел свое сразу же. Сателла и Мейли свои не надели. Потому что я был против того, чтобы они носили светокамни. Было гораздо безопаснее, если ожерелье будет только на мне. Тогда я посмотрел на Розвааля. Он пожал плечами с нейтральным выражением лица, что было для него нетипично. Это было странно. Предупреждение было реальным и конкретным. Пожатие плечами означало, что он его озвучил и его совершенно не волнует несоблюдение инструкций. Эти две вещи не складывались в четкую картину, и я отложил это несовпадение, не решив его, потому что у меня пока не было достаточно информации для этого. — Сатору, ты помнишь, когда мы вместе ходили в город, тот, что возле восточного перевала, и возле фонтана мы увидели... Кристалл на моей груди вспыхнул белым. Не постепенно. Мгновенно. У меня было время только на то, чтобы оформить в голове резкую и весьма нелестную мысль: «Розвааль», прежде чем мое зрение полностью исчезло.

***

Я открыл глаза. Тьма. Затем, когда зрение адаптировалось — не совсем тьма. Полумрак. Старый камень под ногами: брусчатка, вытертая до гладкости бесконечно долгим использованием; слабый свет от источников, которые я не мог сразу определить. Какое-то сооружение. Построенное глубоко под землей или созданное так, чтобы казаться таковым — коридоры из тесаного камня, потолок достаточно низкий, чтобы его присутствие ощущалось. Воздух был пропитан той особой неподвижностью мест, где веками не было никакой погоды. И сигнатура маны. Где-то впереди — сконцентрированная, древняя, с той специфической плотностью, какая бывает у чего-то, что очень долго накапливалось без какого-либо расхода. Никаких ловушек. Я прочел пространство без фильтра повязки и не нашел в архитектуре ничего враждебного. Что бы здесь ни находилось, оно не было создано для того, чтобы навредить идущему к нему человеку. Я пошел вперед. Топ. Топ. Топ. Топ. Топ. Коридор вывел в зал. Здесь мана была самой тяжелой — это был центр того, чем бы ни являлось это место, точка, на которую ориентировалось всё остальное в этом сооружении. В центре зала находился какой-то механизм: его назначение было не сразу понятно, но конструкция была выверенной. Продуманной. Никаких ловушек. Никаких враждебных сигнатур. — Да что это вообще... Мой голос оборвался. Мир остановился. Мое тело всё еще стояло в зале. Я был почти в этом уверен. Но мой [Разум] отделился от него так, как я еще никогда не испытывал — не вырвали, не выдернули, просто переместили. Переход был плавным, мгновенным и абсолютно неправильным, хотя я не мог объяснить, в чем именно. Пустота. Абсолютная пустота, ни направления, ни температуры, ни звука. А затем [Голос]. Он пришел не через уши, а через нечто, существовавшее на слой глубже. Знакомый до такой степени, что это чувство дошло до меня раньше, чем само узнавание — его ритм, его точность, тот особый тон интеллекта, заявляющий о себе тем, как он выстраивает предложения.

『Интересно.』

[Рука] — если это слово подходило к тому, что пустота протянула ко мне. Дотянулась. Нашла.

『Я бы даже сказала, поразительно.』

Она коснулась того, к чему я никогда не давал разрешения прикасаться.

『Так вот в чем корень твоего желания.』

Она скользнула сквозь то, что нашла, читая с неспешной тщательностью.

『Вот твое имя.』

Глубже.

『Вот твоя история.』

Еще глубже, дальше того предела, куда я кому-либо позволял проникнуть, дальше того, что я бы разрешил, если бы меня спросили...

『Как же безмерно, абсолютно горделиво.』

.

.

.

«Как думаешь, кого ты трогаешь, мусор?»

Голос, который ответил, был моим и одновременно не моим — моя высота тона, мой регистр, Полномочие Гордыни, говорящее с абсолютной убежденностью и нулевым терпением. Рука отдернулась — не от физического урона, а от столкновения с тем фактом, что к ней напрямую обратилось нечто, превосходящее её по рангу. Я ударился руками о землю, и мои легкие наполнились воздухом, пахнущим травой. — Хуагх... Зеленый. Надо мной: синий. Ясное небо, ни единого облака, тот самый идеальный синий цвет, которого не бывает в реальной погоде. Вокруг меня: трава на склоне холма, пологий спуск, свет, льющийся ниоткуда конкретно и отовсюду сразу. Ненастоящее. Оценка была мгновенной и безошибочной. Не реальный мир. Нечто сконструированное. Нечто, что функционирует как место, не являясь им. Я стоял в этом нереальном мире не один. На гребне холма: белый стол. Два стула. Зонтик от солнца, тоже белый, с пурпурными линиями и узорами, отбрасывающий тень на стол и на человека, сидящего за ним с безмятежностью того, кто обустроил эту сцену и был намерен насладиться ею. Черные глаза. Эти волосы. Это лицо. Она подняла на меня взгляд. — Давно не виделись, Сатору Шимидзу. Имя. Она произнесла это имя. Этим ртом. Этим голосом. Как будто имела на это хоть какое-то право, как будто годов между нами не существовало, как будто она всё еще была той женщиной во главе лабораторного стола, на котором, словно материалы, было разложено будущее её ученика. Что-то уродливое поднялось во мне из тех глубин, которые я обычно держал запечатанными. Воспоминания, которые должны были быть забыты навсегда. Я посмотрел на нее через зеленый склон холма и почувствовал, как вся сумма двенадцати лет сжимается в одну единственную точку. — Не смей называть меня этим именем, ты, ебаная сука. Я стоял перед Ехидной, Ведьмой Жадности.