Цена выбора

Тем временем в Париже состояние Гермионы резко ухудшилось. Токсикоз, который поначалу казался просто неприятным побочным эффектом беременности, превратился в настоящее испытание. Однажды утром Гермиона проснулась от резкого приступа тошноты. Она едва успела добежать до ванной — и следующие несколько часов провела возле унитаза. Рвать уже было нечем: желудок давно опустел, но организм, казалось, находил какие‑то остатки, чтобы извергнуть их наружу. Она сидела на холодном кафельном полу, прислонившись к стене, и чувствовала, как силы покидают её. Руки дрожали, волосы прилипли ко лбу, во рту стоял горький привкус. Даже поднять голову было мучительно сложно «Как я буду заботиться о них… если не могу позаботиться даже о себе?» — с отчаянием подумала она, закрывая глаза. Когда очередной приступ прошёл, Гермиона попыталась встать, но ноги не слушались. Она схватилась за край раковины, чтобы не упасть, и посмотрела в зеркало. Оттуда на неё глянула измождённая женщина: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потухшим взглядом. — Мальчик и девочка… — прошептала она, положив руку на живот. — Я должна держаться ради вас. С огромным усилием она поднялась и дотащилась до кухни. Открыла холодильник — вид еды тут же вызвал новый приступ тошноты. Она закрыла дверцу и опустилась на стул, обхватив голову руками. Вдруг в гостиной раздался хлопок аппарации через камин. Гермиона вздрогнула и прислушалась. — Гермиона? — раздался голос Джинни. — Гермиона, ты здесь? Гермиона попыталась крикнуть в ответ, но голос не слушался. Она с трудом встала и поплелась в коридор. Джинни уже была в квартире — она огляделась, заметила бледную подругу в дверном проёме и ахнула: — Мерлин милосердный! Гермиона, что с тобой? Почему ты не написала нам, что тебе так плохо? — Я… не хотела никого беспокоить, — слабо улыбнулась Гермиона. — Думала, это просто временный этап… Джинни решительно подошла к ней, подхватила под руку и повела к дивану: — Никаких «не хотела беспокоить»! Мы же друзья, семья. И сейчас ты нуждаешься в помощи — точка. Она усадила Гермиону, опустилась рядом на корточки и внимательно посмотрела ей в глаза: — Так, рассказывай: когда ела в последний раз? И сколько уже длится это состояние? — Вчера утром… кажется, — пробормотала Гермиона. — А тошнота началась дня три назад, но сегодня стало совсем невыносимо… — Понятно, — Джинни встала и решительно направилась на кухню. — Сейчас мы это исправим. Она быстро осмотрела содержимое холодильника, покачала головой и достала свою сумку. Из неё она извлекла несколько флаконов с зельями, термос с тёплым бульоном и небольшой свёрток с крекерами. — Это — противорвотное зелье от Помфри, — она протянула Гермионе маленький флакон. — Выпей половину сейчас, вторую — если понадобится через пару часов. Бульон — чтобы восстановить силы. И несколько крекеров — начни с маленького кусочка. — Но…— попыталась возразить Гермиона. — Без «но»,— строго сказала Джинни. — Ты теперь отвечаешь не только за себя. Помни: твои дети нуждаются в здоровой маме. Гермиона послушно выпила зелье. Через несколько минут тошнота действительно отступила, а в теле появилась легкая теплота.  — Спасибо, — прошептала она. — Я не знаю, чтобы делала без тебя. — Глупости,— отмахнулась Джинни.— Мы же семья. К тому же,— она хитро подмигнула,— я уже предвкушаю, как буду учить твоих малышей всяким шалостям, пока ты будешь пытаться их воспитывать. Гермиона слабо улыбнулась. Впервые за долгое время она почувствовала, что не одна. Джинни помогла дойти ей до спальни, уложила в постель и накрыла теплым пледом. — Отдыхай,— сказала она, погладив подругу по волосам.— Я останусь с тобой на пару дней, пока тебе не станет лучше. И не вздумай спорить — я все равно не уйду. — Спасибо..— снова прошептала Гермиона, чувствуя, как её окутывает приятная дремота. Джинни подошла к камину, бросила в него щепотку летучего порошку и чётко произнесла: — Дом Поттеров. Через мгновение в пламени появилось лицо Гарри. — Что случилось? — встревожено спросил он. — С Гермионой всё в порядке,— успокоила его Джинни. — Но она очень плоха из-за токсикоза. Я останусь с ней на пару дней. Держи связь с Драко — и будь осторожен, не проговорись раньше времени. — Понял,— кивнул Гарри. — Держи меня в курсе. Если что звони. Джинни улыбнулась и повернулась к Гермионе. Та уже мирно спала, её дыхание стало ровным, а лицо, хоть и оставалось бледным, уже не выглядело таким изможденным.                                    *** Спустя две недели напряжённой работы Драко и Гарри наконец завершали расследование по артефактам Пожирателей. За это время их отношения заметно изменились: из сдержанно‑вежливых они превратились в по‑настоящему товарищеские.  Гарри отчётливо видел, как тяжело Драко — стоило работе ненадолго замедлиться, как его лицо становилось задумчивым, а взгляд уплывал куда‑то вдаль, где, без сомнения, была Гермиона. Но в процессе совместной работы что‑то начало меняться. Разбирая древние кольца с рунами, сверяя записи, проверяя защитные заклинания, они невольно начали разговаривать — сначала о деле, потом всё чаще о жизни, а затем и о Гермионе. Однажды, когда они сверяли списки изъятых артефактов, Драко вдруг усмехнулся: — Помнишь, как она чуть не взорвала лабораторию на третьем курсе, пытаясь усовершенствовать Оборотное зелье? Гарри, склонившийся над пергаментом, поднял глаза и не смог сдержать улыбки: — Да, и потом целую неделю ходила с зелёными волосами. Но даже тогда она не перестала спорить с профессором Снейпом о составе. — А ещё она могла наизусть процитировать все правила Хогвартса, — добавил Драко, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала теплота. — И если кто‑то их нарушал, особенно я… — …она тут же напоминала, что это нарушение пункта 42, подпункта Б, — закончил за него Гарри, и оба рассмеялись. В другой раз, разбирая записи о тёмной магии, Драко задумчиво произнёс: — Знаешь, она всегда находила способ объяснить самое сложное так, что даже я понимал. Помню, как она объяснила мне принцип работы маховика времени за десять минут — а я три часа до этого пялился в книгу и ничего не мог разобрать. Гарри кивнул: — Это у неё врождённое. Она умеет видеть суть. И умеет верить в людей — даже когда те сами в себя не верят. Драко на мгновение замер, потом тихо сказал: — Она верила в меня. Даже когда я не заслуживал этого. Гарри осторожно поднял глаза: — Она и сейчас в тебя верит. Я уверен. Драко промолчал, но в его взгляде что‑то дрогнуло. За эти две недели Драко начал замечать, что боль, которая раньше заполняла его целиком, стала отступать — не исчезать, но давать место чему‑то ещё. Воспоминания о Гермионе больше не причиняли острой муки — они согревали. Он вспоминал её смех, её упрямый взгляд, когда она отстаивала свою точку зрения, её терпение, с которым она объясняла ему то, что казалось ей очевидным. Однажды вечером, заканчивая последнюю проверку защитных чар на изъятых кольцах, Гарри отложил палочку и посмотрел на Драко: — Мы почти закончили. Ещё пара дней — и всё будет официально закрыто. — Хорошо, — кивнул Драко. — Работа была… полезной. — И не только в плане артефактов, — мягко добавил Гарри. Драко поднял глаза. В них уже не было привычной холодности — только усталость и, может быть, слабая, осторожная надежда. — Ты думаешь… есть шанс? — тихо спросил он. — Есть, — твёрдо ответил Гарри. — Я обещал помочь тебе её найти — и я помогу. Но сначала нужно убедиться, что всё безопасно. — Понимаю, — Драко глубоко вдохнул. — Я готов ждать. Но… я больше не могу просто существовать. Я хочу действовать. Хочу знать, что делаю что‑то, чтобы её вернуть. Гарри улыбнулся: — Значит, так и будет. Мы найдём способ. В душе Драко поселилась надежда — хрупкая, осторожная, но настоящая. Впервые за долгие месяцы он позволил себе поверить, что может снова увидеть Гермиону. Что сможет обнять её, услышать её голос, сказать всё то, что так долго копилось в сердце. Он посмотрел в окно — на вечернее лондонское небо, на огни фонарей, на спешащих домой людей — и вдруг почувствовал, что готов ко всему. К трудностям, к опасностям, к долгим поискам. Потому что на другом конце пути его ждёт она. И ради этого стоит бороться.                                   *** Тем же вечером, когда Драко и Гарри завершали работу над артефактами, в гостиной Малфой‑мэнора царила совсем иная атмосфера. Люциус Малфой расхаживал взад‑вперёд по персидскому ковру, сжимая в руке бокал с выдержанным огневиски. Его лицо искажала гримаса раздражения, шаги отдавались гулким эхом в просторном зале. — Это немыслимо! — резко бросил он, резко развернувшись на каблуках. — Совместная работа Драко и Поттера засекречена! Кто дал на это разрешение? Кто позволил моему сыну сблизиться с этим… с этим мальчишкой? Нарцисса сидела в высоком кресле у камина, изящно сложив руки на коленях. Она молчала — как всегда, когда гнев мужа вырывался наружу. Её взгляд был устремлён на пламя, но перед глазами, словно наяву, всплывало фамильное древо Малфоев: золотые нити родословной, строгие портреты предков, вековые традиции чистокровных семей. Люциус остановился напротив жены, взмахнул рукой: — Ты понимаешь, к чему это ведёт? Если Драко сблизится с Поттером, он начнёт задавать вопросы. А Поттер… этот мальчишка слишком хорошо умеет находить то, что спрятано. Он поможет Драко найти Грейнджер! Он сделал глоток огневиски, поморщился и поставил бокал на мраморную консоль с такой силой, что хрусталь жалобно звякнул. — И что с того? — тихо спросила Нарцисса, впервые нарушив молчание. Её голос звучал спокойно, почти безмятежно, но в глазах читалась глубокая усталость. — Разве счастье нашего сына не стоит того? Люциус резко выпрямился, его лицо побагровело: — Счастье? Счастье Малфоя не может зависеть от какой‑то магглорождённой! Ты забыла, кто мы? Забыла, что стоит на кону? Наше имя, наше положение, наследие предков — всё это под угрозой, если Драко свяжет свою жизнь с ней! Нарцисса медленно подняла глаза на мужа. В её взгляде читалась тихая решимость, которую Люциус знал слишком хорошо — ту самую, что помогла ей когда‑то спасти Драко, солгав Волан‑де‑Морту. — Я не забыла, кто мы, — произнесла она. — Но я также не забыла, что важнее всего. Наш сын. Его сердце. Его жизнь. Ты думаешь, он будет счастлив, если мы сломаем его ради традиций? Люциус сжал кулаки, сделал несколько шагов в сторону, затем резко обернулся: — Ты не понимаешь! Грейнджер — это угроза. Она слишком умна, слишком влиятельна. Если она вернётся в жизнь Драко, она начнёт влиять на него, на его решения. А через него — на весь наш род. Ты хочешь, чтобы Малфои стали посмешищем в глазах общества? Чтобы нас называли семьёй, поддавшейся маггловскому влиянию? — А разве не смешны те, кто боится любви собственного ребёнка? — мягко спросила Нарцисса. — Кто готов разрушить его счастье из‑за призраков прошлого? Люциус замер. Он открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Вместо этого он снова зашагал по комнате, нервно теребя манжету рубашки. — Она не должна вернуться, — глухо произнес он. — Я не позволю. У меня ещё есть связи, есть способы… Нарцисса встала с кресла. Её движения были неторопливыми, но уверенными. Она твёрдо на ногах подошла к Люциусу, остановилась прямо перед ним и впервые за все прожитые годы вместе сказала ему: — Если ты так уверенно настроен, то, боюсь, что я уйду от тебя и буду поддерживать своего сына. У меня нет сил уже выслушивать про твою чистокровность. Выбирай, Люциус. Люциус изменился в лице — он явно не  ожидал такого поворота. Его глаза расширились, рука невольно сжалась в кулак. — Ты ставишь мне условия? — хрипло произнес он. Нарцисса выпрямилась во весь рост, расправила плечи и посмотрела ему прямо вглаза: — Да, — уверенно ответила она. — И это не условия, а предупреждение. Я больше не стану молчать, пока ты разрушаешь жизнь нашего сына. Люциус отступил на шаг, его лицо исказилось смесью гнева и недоверия. Он сжал челюсти, помолчал несколько мгновений, а затем холодно произнёс: — Ты сделала свой выбор… и ещё пожалеешь об этом. Нарцисса не дрогнула. Её голос прозвучал ровно и твёрдо: — Возможно. Но я хотя бы буду знать, что поступила правильно. Что была рядом с сыном в тот момент, когда он в этом нуждался. Люциус отвернулся к окну, сжал пальцами край подоконника. В гостиной повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Он молчал долго, словно взвешивая каждое слово. — Ты всегда была слишком мягкой, — наконец произнес он глухим голосом. — Это слабость. — Нет, — тихо ответила Нарцисса. — Это сила. Сила любить безоговорочно, несмотря на правила и традиции. Она сделала шаг назад, повернулась и направилась к двери. У самого порога остановилась, обернулась и добавила: — Подумай над моими словами, Люциус. Пока еще не поздно всё исправить. Не дожидаясь ответа, Нарцисса вышла из гостиной, оставив мужа в одиночестве. Люциус остался стоять у окна, глядя в темноту. Его лицо было непроницаемым, но в глубине души он впервые за долгие годы почувствовал, что почва уходит из‑под ног.