мандаринка

Глеб зашёл домой и увидел привычную картину: он снова один. В последнее время Сидорин всё реже появлялся в квартире, которую они снимали напополам; хотя, по факту, платил только Викторов. Серафим возвращался около полуночи, всегда в отвратительном настроении и, обычно, на отходах. Выебывал мозг Глебу, после чего с чувством исполненного долга ложился спать, не оставляя последнему и шанса побыть вместе. Это длилось уже почти три месяца. И вот, в один из таких вечеров, Глеб после очередной выматывающей смены завалился домой. Обшарив взглядом квартиру, понял, что кроме него здесь ни души. Свалил пакеты на кухню, разложил немногочисленные продукты по полочкам холодильника и пошёл в душ. Выйдя из ванной, переоделся в домашнее и направился в зал, к своему излюбленному дивану. Он на нём чуть ли не жил: и спал, и ел, и просто валялся, залипая в телефон. Викторов зашёл в комнату и клацнул выключатель от люстры. Одна из двух лампочек перегорела ещё месяц назад, но на её поломку всем было откровенно поебать, из-за чего освещение из ярко-жёлтого превратилось в тусклое, но стерильно белое. Он понял, что что-то не так, когда бросил мимолётный взгляд на окно. С губ сорвался тихий вскрик. Глеб подлетел к занавескам. Сидорин стоял, замотанный в штору, которая была измазана кровью, как, собственно, и он сам. — Серафим! Серафим! Сима, ты слышишь меня? Блять, что с тобой? Ответом послужил короткий смешок, больше похожий на чистую реакцию нервов. Сидорин медленно поднял взгляд и посмотрел Глебу прямо в глаза, пытаясь что-то сказать. Губы еле двигались, а язык прилипал к нёбу, но тот разобрал три заветных слова. — Вколи мне. Срочно. Викторов тихо выругался. Всё становилось хуже и хуже с каждым ебаным днём. — Где? — В шкафу. На полке. Под кофтой. Глеб не ответил и метнулся к шкафу. Достал уже заправленные шприцы и направился обратно к Сидорину. — Отъебись от шторы. Серафим продолжил стоять на месте. — Отъебись от неё нахуй, я сказал! Глеб резко дернул занавеску вниз, отчего та упала вместе с гардиной, чудом не заехав Сидорину по итак не соображающей бошке. — Локоть. Серафим послушно протянул руку. — Сжимай. Сжал кулак. На белоснежной коже стала чуть заметна одна из вен. — Ненавижу тебя. Плюнул ему прямо в лицо Викторов, после чего вонзил иглу под кожу, вводя дозу. Сидорина начало заметно потряхивать, а глаза закатились. Глеб скривился и отвесил ему мощную пощёчину. — Слезай с солей, тварь. Ты уже проебал всё, что можно. Серафим вновь обрёл частичный контроль над собственным телом и постепенно перевёл взгляд на Викторова. Он был пустым. Глаза, лишенные абсолютно всех эмоций и сумевшие потерять свой уникальный серый цвет. Раньше Глеб любил просыпаться и сразу будить Серафима, чтобы тот жмурился от солнечных лучей и недовольно бурчал, а после открывал свои прекрасные глаза, которые искрились серебряными бликами. Порой в них мелькали стальные нотки, а иногда лил беспросветный дождь. Это безумно завораживало. Сидорин резко поднял нетронутую ранее руку и обхватил шею Глеба, мгновенно пачкая её своей кровью. — Заткнись, уёбок. Просто молчи, если не хочешь, чтобы я тебя сегодня убил. Викторов замолчал. Он знал, что Серафим окончательно ебанулся, когда стал преимущественно героиновым наркоманом. Но чтобы настолько? Сидорин никогда не позволял себе таких высказываний. Да, он мог обозвать самыми мерзкими и грязными словами, мог надавить на больное, расковыряв все только что начавшие заживать раны, мог припомнить прошлое. Но не угрожал. По крайней мере, не убийством. Это был не Серафим. Нетнетнетнетнет. Он не может себя так вести. Он же хороший, правда? Сказать, что Глебу стало не по себе - не сказать ничего. Он чувствовал острую нехватку кислорода, которая усиливалась с каждой тревожной мыслью, кои генерировались в больной голове со скоростью геометрической прогрессии. Понимал, что через полминуты ноги подкосятся, и он позорно упадёт, предварительно потеряв сознание. Сидорин продержал Глеба в этом положении ещё около десяти секунд, после чего так же резко отпустил. Шагнув назад, наступил ногой прямо на гардину, сразу ломая её напополам. Раздался треск древесины. Викторов пришёл в себя и начал медленно отходить к двери. Глеб был натурально напуган, о чём говорил весь его вид. Даже волосы дыбом встали. Поравнявшись со входом, поджал губы, сдерживая слёзы, и стремительно скрылся в районе кухни. Серафим тихо рассмеялся. Пошарил рукой по подоконнику, находя бутылку водки и какого-то дешёвого лимонада. Открыл вторую. Кровь стекала аккурат в горлышко, смешиваясь с пойлом и окрашивая его в алый цвет. Сидорин сделал пару глотков, после чего перешёл к алкоголю. Выпил пол-литра. Залпом. Уже привык. И неспешным шагом двинулся в сторону кухни. Глеб стоял напротив окна, обхватив плечи руками и едва слышно всхлипывая. На столе валялись пустые блистеры из-под неизвестных таблеток. Серафим вошёл в комнату. Лениво подтянулся к ящику, открыл и достал самый острый нож. Повертел его в руках, внимательно рассматривая. И направился прямо к Викторову. Тот почувствовал движение сзади себя и снова замер. — Повернись. Глеб стоял как вкопанный. — Повернись, сука. На этот раз пришлось послушаться. Викторов медленно развернулся, застывая на месте. Чувствовал, будто его ноги пригвоздили к земле, а тело онемело как от лошадиной дозы обезбола. Во рту пересохло, голос не слушался. Он был абсолютно беспомощен. — Жалкое зрелище. Сидорин поднял кисть и аккуратно обхватил подбородок Глеба двумя пальцами, не давая тому и шанса отстраниться или отвести взгляд. Елейным голосом произнёс: — Моя милая птичка так напугана. Что случилось, моё солнышко? Кто посмел обидеть моего зайчика? И расхохотался, грубо отпуская Глеба и делая невольный шаг назад из-за потери равновесия. Это был не смех радости или горечи, и даже не истерический. Это был настоящий смех психопата, неизлечимо больного человека, окончательно обезумевшего и не дающего себе отчёт в собственных же действиях. Казалось, что даже злодеи в типичных фильмах смеялись чуть добрее. Серафим предстал пред Викторовым самым жутким демоном из полуночных кошмаров. В образе первородного, неукротимого зла. — Бля, спасибо, — пытаясь перевести дыхание, сказал Сидорин. — Меня давно так никто не веселил. Глеб всё так же не двигался. — Ладно, перейдём к делу. Ты умный мальчик. Рыпнешься - продлишь свои страдания. Поэтому стой молча и слушай меня. Внимай каждому слову и впитывай в себя всё, как впитывает воду губка во время мытья посуды. Я тебя никогда не любил. Ты всегда был просто удобным вариантом с щенячьими глазками, готовый сделать всё ради меня. Ну как такое может не понравится? Хуй знает, я залип. Но сейчас всё изменилось. Я изменился, ты тоже. И ты начал меня откровенно заёбывать. Думаешь, мне не похуй на твои истерики? — от неожиданного наплыва эмоций челюсть предательски отъехала в сторону, заставляя Серафима прерваться. — Сука. Когда я прихожу на отходах, а ты мне ебешь мозги своими советами. Я, блять, сам разберусь, что мне употреблять, а что нет, и сколько времени проводить с тобой, что я вообще по факту не обязан делать. Мне нахуй не нужны твои переживания. И ты не нужен. Ты меня заебал. А это значит, что от тебя нужно избавиться. Но просто так уйти я тебе не дам, это слишком легко. Всё будет по-моему. Надеюсь, тебе понравится. — Сидорин искривился в улыбке, засунул нож остриём прямо в карман и начал раздевать Глеба. Тот застрясся от холода, но не только от него, хотя стоял прямо перед батареей. — Чё ты дрожишь? Как лист осины на ветру, бля. Поспокойнее, кис. Оголив Викторова по пояс, Серафим снова достал нож. — Смотри. Сейчас мы немного поиграем. Если продержишься дольше десяти минут - победа твоя. Если нет - значит, выиграл я. Нож же очень похож на кисть, верно? Ты станешь моей палитрой, на которой я буду смешивать краски, будешь моим льняным холстом. Я всегда мечтал стать художником, но всё окружение высмеивало меня за это, особенно мать. Мир меня обидел, не приняв моё нутро и истинную суть. Поэтому сейчас за это отвечать будешь ты. Сидорин поднёс нож к ключице Глеба и с силой полоснул. Кожа мгновенно разошлась под напором лезвия, и вниз покатились первые капельки крови. Викторов помнил, что должен быть тихим, потому прикусил губу так сильно, как мог, чтобы не чувствовать ничего, кроме этой боли. Получалось плохо. Второй мазок. Третий. Серафим покрывал его тело глубокими порезами, словно пытаясь отметить, выразить своё мнение, переубедить кого-то. Классический сценарий: травма у одного, а страдает другой. Когда спереди Глеба почти не осталось живого места, Сидорин аккуратно развернул его за плечи, снова пачкаясь в крови. И начал писать ещё один портрет своей ненависти на спине Викторова. Тому было настолько больно и горько, что он уже практически ничего не чувствовал. Естественно, он ощущал, как нож разрезает плоть, как стекают вниз горячие капли жизненно важного вещества. Но ему было похуй. Внутри был пиздец такой степени, что частично заглушал физические страдания. Серафим исполосовал спину Глеба и остановился, прикидывая, что делать дальше. —Какая красота, ёбаный рот! Всегда знал, что у меня есть талант, — пол-литра в жилах заставляли его бесконечно смеяться. Сидорин искренне восхищался собственным творением и созерцал, будто пред ним стояло само Божество. Его изменённому сознанию казалось, что раны сочились не кровью, а неизвестным мерцающим золотым веществом. Оно искрилось красивее любого шампанского, которое он когда-либо видел, и блестело ярче самого премиального хайлайтера. Зачем прекращать рисовать, когда наблюдаешь такое великолепие? Серафим считал так же. — А знаешь, что? Я, наверное, придумал. Судя по кухонным часам, ты выиграл, так как прошло уже минут тринадцать. Его брови стремительно сошлись, ноздри раздулись, пытаясь компенсировать кислород из-за так не вовремя начавшейся тахикардии, а глаза опасно сверкнули. — Меня это не устраивает. Я меняю правила. И вонзил нож в спину. Иронично, однако. Сквозное ранение, не дающее ни шанса выжить и обрекающее на медленную, мучительную смерть. А что, Сидорину одному страдать? Пускай мелочь тоже терпит. Глеб, ожидаемо, не перенёс настолько сильной боли и закричал, натурально взвывая от пронзающего тело лезвия. — Тссс, малыш, ну ты чего? Потерпи чуть-чуть, скоро станет полегче. Викторов стонал от невыносимой боли. Было пиздец как больно. Правда. «Я краснею при тебе, как сквозное ножевое» - вот фраза и нашла своё воплощение в реальности. Глеб смотрел в окно, пытаясь сконцентрироваться на картинке, дабы хоть немного притупить боль. Там, на улице, люди были свободны. У них не торчала рукоятка ножа из спины, их тела не корежило в муках, в их сердцах не было пуль. Вон идёт девушка. Молодая, наверное, студентка. У неё еще вся жизнь впереди. А у Викторова пять минут. Куда-то торопится грузный мужчина. В его руках чёрных кожаный портфель, а на плечах такого же цвета косуха. Красивая, с металлическими вставками. Ему тяжело бежать, но цель не ждёт, поэтому он продолжает борьбу с собственной физиологией. По тротуару не спеша движется компания подростков. У них в руках банки из-под энергетиков, а из кармана самой младшей девочки торчит прозрачная бутылка с неизвестным наполнением. Они громко смеются и шутят, тыча друг другу в лицо яркими экранами телефонов, активно размахивают руками и подталкивают остальную часть идти быстрее. Вон молодой парень помогает старушке перейти через дорогу. У него в руках увесистый пакет с продуктами, вероятно, этой же дамы. Маленькими шажками они медленно, но верно продвигаются к пешеходной зоне. Викторов закрыл глаза. Стало слишком больно. Он любил жизнь. Да, порой она бывала крайне уродливой и грязной, подкладывала свинью и рушила самые заветные ожидания, перечёркивая все планы, но она хотя бы была и даже сулила какое-никакое будущее. Глеб очень хотел жить. Сейчас он сожалел, что связался с Сидориным, но одновременно понимал, что без него не смог бы. Слишком любил. Кто знал, что однажды катушки в его голове сдвинутся настолько, что дело дойдёт до совершения такого пиздеца? Глеб усвоил урок от твари под именем жизнь, но, к сожалению, слишком поздно. В этом мире нельзя никому доверять. Даже самым искренним и проверенным, самым любящим и заботливым. Однажды они могут прийти и так же вонзить нож в спину, причём не в переносном смысле этого выражения. Патологическое одиночество или короткое счастье? Или блаженная смерть? Тем временем Серафим мерно поглаживал его по плечам, шепча что-то приторно-бредовое на ухо. — Спасибо, что одолжил мне себя. Или подарил. Не знаю, как тебе будет угодно. Его рассудок нещадно плыл от концентрации опасного вещества в крови, пока Викторова ломало от боли. Глеб с каждым разом всё сильнее облокачивался на Сидорина. Ноги окончательно перестали слушаться. Он медленно сполз на пол, приваливаясь боком к батарее. Был ноябрь, и отопление уже дали, но их квартиру временно обошла участь адского пекла, поэтому Викторова аналогично обошла участь получить посмертный ожог высокой степени. Оставалась буквально минута. Серафим не стал вытаскивать из него нож, уповая на возможность болевого шока и мгновенного прекращения страданий. Глаза постепенно закатывались, а дыхание замедлялось. Глеб решился. — Сима… я… тебя, — из горла вырвался кашель. Белые секции батареи покрылись бордовыми пятнами, — люблю. Не сказал, а еле слышно прохрипел, с трудом складывая буквы в слова. После данного изречения его душа покинула этот мир, а физическая оболочка навсегда застыла в таком положении. Серафим приложил пальцы к виску. На шею. Пульса не было. Это конец? Да. Конец жизни Глеба и начало жестокой кары для Сидорина. Тварь припомнит ему все долги, которые он так долго не хотел отдавать. Серафим просидел около бездыханного тела Викторова ещё около трех часов. Он много думал и размышлял о земном и неземном, пытался поймать за хвост хоть одну мысль, но с каждый разом они ускальзывали от него всё дальше и дальше. Вскоре он отключился. Просто лёг рядом, обнимая Глеба, запуская руку в его кудряшки и гладя по голове. Проснулся ранним утром. Понял, что что-то не так, когда соприкоснулся кожей с чем-то ледяным. Да, с началом трипов чувствительность практически полностью пропадала, но сейчас понемногу возвращалась. Он отдёрнул руку от, казалось, куска льда, и открыл глаза. И закричал. Всё вокруг было в крови. Батарея, стены, подоконник, огромная лужа на полу, в которой лежал и сам Сидорин. Глеб мирно покоился рядом, свернувшись в калачик. Его тело казалось таким маленьким и скукоженным, похожим на дольку самого кислого мандарина после прохождения через беспощадную соковыжималку. До Серафима начало медленно доходить всё происходящее. Он не помнил со вчера абсолютно ничего, кроме взгляда Викторова. Его влюблённые глаза. Сидорин всколыхнулся и за секунду поменял позу на сидячую. Точнее, встал на колени. Дотронулся до щеки Глеба и сразу же отдёрнул руку, будто он коснулся раскалённых углей. Тело Викторова по температуре напоминало айсберг. Серафим пересилил себя и положил пальцы тому на запястье. На шею. На виски. Пульса не было. — Блять… нет-нет-нет-нет-нет, — сердце начало бешено колотиться, как после самого длинного марафона. Губы нещадно дрожали, а руки безжалостно тряслись. — Сука, пожалуйста, проснись, умоляю блять, — по щекам полились слёзы. Сидорина охватила паника и первобытный страх. — Блять, прости меня, солнце, прости-прости-прости, — он натурально заревел. Прямо как маленький ребёнок, у которого отобрали самую любимую игрушку. Беспорядочно трогал лицо Глеба, сминал его одежду и комкал меж пальцев, дотрагивался до мягких кудрявых волос, касался бледных губ. Но глаза обходил стороной. Было страшно открыть их и увидеть пустоту, своё уродливое отражение. Между громкими всхлипами, пытаясь одолжить у естества хоть немного кислорода, лихорадочно шептал: — Прости, блять, прости, пожалуйста, я ненавижу себя, прости-прости-прости, — Но Глеба это, ожидаемо, не впечатлило. Он оставался неподвижно лежащим комочком на ледяном полу маленькой кухни хрущёвки посреди огромного мегаполиса. Сидорин просидел с ним до полудня. Когда сил истерить не осталось, а все соки из него были выжаты, встал и, пошатываясь, направился в ванную. Стоя у раковины напротив зеркала, он судорожно тёр лицо мокрыми ладонями, словно пытаясь смыть с себя всю грязь, в которую окунулся последним днём. Не получалось. Тогда Серафим размахнулся и с силой ударил в центр собственного отражения. Стекло треснуло и разлетелось на мелкие осколки, оставляя Сидорину множество кровоточащих ран на кулаке. В любом случае, он их не чувствовал. Прошёл вглубь квартиры, оставляя за собой след из алых капель. За ночь помещение пропиталось мерзким запахом железа, который сейчас только усиливался. Серафим открыл дверь балкона, шагая вперёд и ступая на мёрзлый бетон в одних лишь носках. Не ебало. Совершенно. Из помятой пачки достал сигарету и закурил, щёлкнув прозрачно-изумрудной зажигалкой. Любимый цвет Глеба. Был. Сделал первую затяжку. Она получилась настолько глубокой, что даже такой заядлый курильщик, как Сидорин, закашлялся. Продышавшись, он возобновил некую пытку, изводя себя огромными дозами никотина. Так за раз улетело порядка восьми сигарет. Серафим убрал пачку с зажигалкой во внутренний карман ветровки и зашёл в помещение. Запах уже въелся в нос, а осознание липло к нему своими уродливыми лапами, обивая петлю вокруг шеи и растягивая собственное удовольствие. Он не выдержал. Простоял минуту в оглушающей тишине квартиры и сорвался на улицу, по пути набирая знакомый номер. — Серафим? — Привет, Андрей. — Ты что-то хотел? Мне помнится, мы виделись буквально два дня назад. Неужели всё уже закончилось? — Нет. Осталось. Я с другим запросом. Есть первитин? — Эээ, ну, вроде был… Зачем тебе? Ты же такое не принимаешь обычно. — Не спрашивай. Я доплачу. — Мм… окей, заезжай через два часа. — Спасибо, Андрей. И положил трубку, выбегая из подъезда навстречу спасительному свету дня. Из заднего кармана джинс достал разбитый почти в хлам телефон, открывая приложение и заказывая такси. Андрей жил на другом конце города. Ехать до него было примерно час-полтора, но Сидорин ожидаемо не мог находиться в одной квартире с трупом, оказавшимся там по его вине, поэтому выжидал спасительную машину, судорожно потребляя никотин. Серафим познакомился с Андреем в неизвестном баре около года назад, когда только начинал увлекаться лёгким получением дофамина и эмоций. Они что-то не поделили, и дело почти дошло до драки, но Андрей неожиданно снял очки с Сидорина и, посмотрев ему в глаза, сразу успокоился, отмечая что-то для себя. Серафим же такого поворота событий не понял и всё-таки полез с кулаками, за что был позорно вышвырнут из заведения двумя амбалами, словно котёнок за шкирку. Стоял на улице и безуспешно орал на закрытую дверь бара ровно до того момента, пока оттуда не вышел Андрей. Поговорили буквально пять минут, и вот уже Сидорин едет вместе с Андреем в чёрном тонированном джипе к нему домой. Было ли страшно? Нет. Серафим к тому часу успел выпить лошадиную дозу алкоголя, которая блокировала любые волнения и подталкивала на крайне сомнительные авантюры. Прибыв на точку, Андрей заботливо провёл Сидорина в квартиру и о чём-то болтал. Серафим не помнил, о чём именно. Он вообще ничего не помнил после этого момента. На самом деле, Андрей ещё сидя в баре увидел в нём своего потенциального клиента. Он увлекался психологией и прочими подобными науками, к тому же был проницателен и чрезвычайно умён, что со временем позволило ему видеть людей «насквозь». Подметив мелкие детали, на которые никто другой не обратил бы внимания, он отвёз Сидорина к себе домой и накачал наркотиками. Подло? Возможно, но Андрея это совершенно не волновало. Бизнес есть бизнес, и чем больше людей ты в нём задействуешь, тем успешнее он будет. Совместно проведённую ночь не помнил уже ни Андрей, ни Серафим. Было что-то наподобие смазанных поцелуев и губ около ширинки, шелестения упаковки и несдержанных стонов, но это не точно. Проснувшись утром без одежды, Сидорин знатно ахуел и начал допытывать Андрея, который грамотно слился с неудобного диалога и вскоре аккуратно выдворил Серафима за дверь, напомнив про свой «бизнес» и всучивая бумажку с номером. С тех пор они виделись практически каждую неделю. Сидорин исправно закупался наркотой у Андрея, а тот взамен даровал ему часы душевных бесед, одновременно слегка подрабатывая психологом. Была ли это дружба? Никто из них не мог ответить на этот вопрос. Серафим слишком запутался в себе и в людях, а Андрей априори не считал себя ровней обычным смертным. Так и существовали, находя комфорт и поверхностное утешение в собственных взаимодействиях. Наконец, Сидорин доехал до Андреевского района. Вышел из машины, хлопнув дверью, и свернул в ближайший магазин. Остановился напротив полок с алкоголем, выбирая компанию на сегодняшний вечер. Глаз зацепился за прозрачно-голубой флакон с красивой этикеткой. Бомбей. Блять. Рвано выдохнул и схватил бутылку трясущими руками, молясь всем Богам, чтобы донести до кассы в сохранности. Он итак потратил слишком много за последние дни, а учитывая расход на закупку у Андрея, сейчас отдавал чуть ли не последние деньги. Кассирша заметно шарахнулась от его вида. Бледное лицо, практически чёрные мешки под глазами, впалые скулы и бегающие глазки. Она видела множество маргинальных личностей, но эта вселяла глубочайший ужас одним своим внешним обликом. Серафим снова превзошёл себя, хаха. Купив заветную тару, Сидорин вышел из злополучного супермаркета и направился в сторону нужного дома. Преодолев расстояние, расположился на скамейке близ детской площадки и снова закурил. Когда в руках тлела уже третья сигарета, к нему подбежала какая-то из родительниц местных сосунков и начала активно возмущаться. — Завали ебало, — безразлично произнёс Серафим и двинулся к подъезду. Набрал домофон. — Свои. Ему не ответили, но дверь мерзко пиликнула, открываясь в пригласительном жесте и пропуская Сидорина вглубь парадной. Он зашёл в лифт древнего происхождения и мельком глянул на собственное отражение в зеркале. Кассирша была права. Он гораздо более походил на нечисть, нежели чем на человека. Лифт оповестил о прибытии на этаж противным писком. Двери шумно разошлись в стороны, словно хищник разевает свою пасть перед тем, как напасть. Подошёл к квартире и дёрнул ручку. Открыто. Как мило. Андрей стоял прямо на пороге. Серафим обернулся, закрывая дверь на ключ, предварительно торчавший в замочной скважине. Стянул кроссовки и поднял взгляд на собеседника. — Ну, рассказывай. — Что? — Нахуя тебе винт, и что же ты такого сотворил. Сидорин обречённо выдохнул. Он знал, что придётся рассказать Андрею абсолютно всё, но не ожидал, что тот накинется с расспросами прямо с порога. — Бля, подожди секунду. Щас я руки помою и приду. Иди пока на кухню и достань рюмки. — Когда бы ты в последний раз мыл руки, приходя ко мне? Серый, ты меня пугаешь. Но Серафим его уже не слушал. Он действительно пошёл в ванную, действительно помыл руки и плесканул водой в лицо. Поспешно вытерся до невозможности жёстким полотенцем и отправился на кухню. Андрей мыл несколько видов бокалов и рюмок. — Какие? Сидорин достал бутылку бомбея и с гордостью поставил на кристально чистую поверхность стола. — Понял. Они сели напротив друг друга. В квартире Андрея был новейший ремонт, а потому всё казалось настолько безупречным, что Серафиму стало несколько неловко за своё появление. Его внешний вид ярко контрастировал с идеально вылизанными поверхностями, пожалуй, даже сильнее, чем чёрный отличается от белого. Андрей заметил сконфуженность гостя и поспешил исправиться. — Что случилось? — Да бля, у тебя тут так чисто и всё такое, мне чёт стыдно немного. — Фим, не парься. — начал говорить Андрей как родитель, который объясняет ребёнку, почему два плюс два равно четыре, а не пять. — Ты прекрасно знаешь, какие грязные люди порой ко мне приходят, и ты на их фоне ещё белая пушинка. Всё хорошо, расслабься. — Ладно. Спасибо. Андрей перехватил бутылку и разлил содержимое по стаканам. — Ну, за твоё появление в моей скромной обители! — воскликнул радостным тоном. Сидорин нехотя чокнулся и влил в себя всё до последней капли. Андрей в очередной раз уловил настроение товарища. — Серафим, что в итоге стряслось? Я уже начинаю переживать. Ты знаешь, что я никогда и никого не осуждаю. Тем более, это нужно тебе. Такими незаметными и, казалось бы, безобидными фразами Андрей вновь напоминал Сидорину о собственном положении и отношении к миру. Но тот уже привык. — Блять. Я не знаю, с чего начать. — С того, что в данный момент терзает твою душу. — Хочешь ахуеть? — Ты знаешь, что меня практически невозможно удивить. Хочешь поспорить? — Нет. Серафим выдохнул и, смотря Андрею прямо в глаза, сказал, выделяя каждое слово: — Я. Убил. Человека. В ответ раздался негромкий хмык. — Это рано или поздно должно было произойти. Дай угадаю, повторил историю нашего знакомства, но всё-таки довёл дело до конца? — Нет. Я убил Глеба. На этих словах глаза Андрея предательски округлились. Он знал о Викторове и о всём, что происходило между ним и Сидориным. Но почему-то такой исход его неподдельно удивил. Он никогда бы не подумал, что Серафим убьёт именно Глеба. Впрочем, дабы не терять лицо, он нацепил маску отстранённости. — Зачем? — Не знаю. — Сам? — Да. — Как это произошло? И Серафим вывалил всё, что накопилось. Он выпаливал фразы одна за одной, порой срываясь на крик. — Что ты мне продал, тварь? Почему я настолько ёбнулся? Я нихуя не помню. Просто проснулся и увидел его всего изрезанного в луже крови, а рядом я. Хочешь сказать, это сделал кто-то другой? Не блять, это был я! Сука, да всё очевидно. Мне пизда. Я не знаю, что делать с телом. Спустя несколько предложений его пробило на слёзы. Началась бесконечная по счёту за последние сутки истерика. Андрей подсел ближе к Сидорину и слегка приобнял его, молча выслушивая и порой принимая оскорбления в свой адрес. — Я люблю его, блять! Мы же были вместе почти пять лет. Пять, сука лет! Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что мне пизда! Я нахуй не могу подобрать таких мерзких слов, чтобы описать себя сейчас. Я не хочу жить без него. Я не смогу, блять! Дальше он уже говорить не мог. Пытался, но нехватка кислорода и нескончаемые слёзы делали своё дело более чем исправно. Спустя часа два он успокоился. В очередной раз выжав из организма все соки, банально выдохся и уснул. Андрей остался наедине с собой, пытаясь осмыслить произошедшее и прийти к какому-никакому решению. Подумал, что сможет организовать тайную перевозку тела. Фёдорович был одним из крупнейших дилеров, а потому имел связи абсолютно везде, причём весьма нихуевые. В квартиру можно заказать знакомый клининг или на худой конец отмыть самим, а тело растворить в серной кислоте, предварительно расчленив для удобства. И не было никакого Глеба. Сидорин же хотел жить с незапятнанной репутацией? Андрей не любил и презирал людей, но находил главный плюс в том, что они биоразлагаемы. Он не считал количество собственных жертв, так как никогда и никого не убивал собственными руками. Всю грязную работу за него делали «его» люди, с филигранной точностью устраняя по указаниям Фёдоровича назойливых конкурентов и просто тех, кто вертелся под ногами, явно мешаясь. Чаще всего этим занимался его «любимчик» по прозвищу Стэд, с которым у Андрея тоже были неординарные взаимоотношения. Но сейчас не об этом. Фёдорович разбудил Серафима в девять вечера. — Фим, вставай. Мне нужно уехать. Посидишь один? — Бля, куда ты? — По делам. Нужно забрать новую партию и раздать куклам. Куклами он называл своих подельников. Андрей был крайне предусмотрителен и педантичен в своей работе, а потому никогда не хранил товар у себя, лишь периодически забирая небольшое количество для Сидорина. Он платил «куклам» кругленькие суммы, за которые они письменно обязывались ни при каких условиях не выдавать личность Андрея и принимать всю вину на себя в случае поимки. Опасно, но деньги не пахнут. — Хорошо. Где моё? — В тумбочке у кровати. Нижний ящик. — Понял. Бля, спасибо тебе. Правда. Буду должен. — Смотри только, аккуратней. Это пиздец сильная вещь. Я достал тебе пять штук, но советую колоть строго не больше одного. Хватит минимум на день, обещаю. Серафим встал, доставая несколько рыжих купюр из кармана и передавая их Андрею. — Благодарю за сотрудничество! Он солнечно улыбнулся, нацепил кожанку и чуть ли не вприпрыжку усвистал, покидая собственное жилище. Сидорин остался один. Обычно Андрей уходил минимум на шесть часов, но иногда и на дольше. Это означало, что сегодняшнюю ночь Серафим должен провести один. Спасибо, что хоть не в квартире с трупом. Он прошёл на кухню и покосился на бомбей. С Фёдоровичем они успели выпить только по полстакана, поэтому в бутылке всё еще оставалось больше половины. Открыл и выпил залпом. До дна. Организм ничуть не удивился, покорно принимая отраву. Серафим вспомнил, зачем изначально он сюда приехал. Направился в спальню, отыскал тумбочку и открыл нижний ящик, как завещал Андрей. Достал пять шприцов. Закатал рукав, пережал руку чуть выше локтя и сжал кулак, пытаясь выцепить взглядом хоть одну венку. Нашел. Поднес первый шприц и ввёл дозу. Не теряя ни секунды, вонзил второй. Затем третий. Потерял сознание. Очнулся спустя полчаса, обнаруживая себя на холодном полу огромной спальни. Но Сидорин этого не понимал. Он не осознавал, где находится, и кто он вообще такой. Перед глазами маячили два оставшихся шприца. Он пообещал использовать их чуть позже. Данное знание из головы почему-то не выветрилось. Серафим лежал на спине, втыкая в потолок. Ему казалось, что оттуда, сверху, на него смотрит Глеб. Его глаза раздвоились и, совершив пару вращений в клубке, превратились в оси ординат: своеобразный график взглядов. Сидорин вспомнил, что находился в квартире Андрея, который, в свою очередь, увлекался математикой и физическими науками. Подумал, что всё здесь настолько подчиняется хозяину, что даже гости видят отголоски его увлечений. Занятно. Он попытался поднять руки, но неожиданно понял, что они к чему-то привязаны. Дёрнул одной, второй. Двумя. Бесполезно. Сидорин забился в истерическом смехе. Он помнил, что когда-то давно Глеб увлекался картами таро и делал расклады, а потому сейчас чувствовал себя самым пиздатым арканом, который вдруг оказался перевёрнут. Перед его глазами возник Викторов в образе Бога. Он был облачён в безупречное серебряное одеяние. Волосы его отливали иссиня-чёрным, что лишь усиливало завороженность визуалом. Серафим пытался найти новые коннотации словам, дабы выразить всевозможные комплименты прекрасному существу, но получалось плохо. Нескончаемые эпитеты заполнили каждый уголок его сознания, вытесняя все остальные мысли. Внезапно Глеб перевёл взгляд прямо на Сидорина, пытаясь расчленить и выжечь нутро последнего. И искривился. Его тело начало ломаться и принимать неестественные позы, а сам он взвыл от боли. Это выглядело настолько жутко, что Серафим натурально закричал. Он закрыл глаза и с силой надавил на них, надеясь увидеть спасительную тьму, но Викторов догнал его и здесь. Он превратился в подобие первородного дьявола, мутировавшего от неизвестной болезни. Огромные жёлтые клыки торчали из его пасти, перекрывая губы. С языка капала слюна. Глаза потеряли свой привычный вид и налились чёрным цветом, сочась ярко-алыми слезами. Из густой копны волос повалила саранча, а из ушей начали вылазить черви. Сидорин с силой ебанул себе по бошке. Образ растворился. Но, рано радоваться. Перед ним снова возникли глаза. Глаза Глеба. Они олицетворяли вещество, которое сейчас вместе с алкоголем гуляло по крови Серафима. Эффект был идентичный. Они являлись Deus vult, причём Богом возможно было именно то существо, что привиделось Сидорину. Из-под ресниц безостановочно сыпались искры, из-за чего они казались первозданным и неистовым волшебством, коим обладала такая персона, как, например, Грин-де-Вальд. Они смотрели вглубь Серафима, желая найти такую заветную спичку и испепелить его нутро к чёртовой матери, как сжигали неверных патрули инквизиции. Глаза никуда не исчезали, но и не оставались на месте, передвигаясь по воздуху и оставаясь неуловимыми, словно стрекозы на летней рыбалке у безмятежного озера. Сидорин видел их когтистые лапы, которые постоянно к нему тянулись и больно цепляли, как острие косы сразу после отбивки. Ему казалось, что глаза превращались в нить размером с горлышко бутылки, выплывали из него подобно джинну и оплетали его шею, будто самая сочная и длинная лоза винограда. Но вот глаза снова вспыхнули. Они свирепо пожирали Серафима взглядом, явно чего-то желая. Сидорин знал. Это была первобытная жажда. Они желают его плоти. Парадокс в том, что спрятаться от их взора не представлялось возможным. Серафим открывал и закрывал собственные глаза, вертелся на плитке как веретено, генерируя всё новые разряды статического электричества, избивал себя, брыкался, но ничего не помогало. Он экспоненциально сходил с ума. Сидорин пересилил себя и чудом отыскал телефон, вслепую тыкая по перекошенному экрану и по итогу включая первую попавшуюся песню. Не спасло. Глаза всё так же могущественно взирали на него из каждой ноты, из каждого сочетания звуков. Перед Серафимом поплыли пятна цвета радуги. Глазам нашлось место и в них. Казалось, что они заменили бытие и смешались с воздухом, окружая Сидорина и перманентно его уничтожая. Глаза продолжали пожирать Серафима, с каждой секундой увеличивая дозу тьмы в его чреве. Он хотел вырвать каждый свой позвоночек, хотел, чтобы пришёл добрый Андрей и собрал чётки из его костей, начиная читать молитвы по розарию и изгоняя эту паршивую нечисть. Внезапно Сидорину пришла мысль, что если бы он был священником, то давно бы разрезал собственную плоть и нанизал своё мясо на золотую цепь креста под рясой, дабы обуздать неупокоенный дух Глеба и признать личную покорность. Но он, к сожалению, священником не был. Тем временем, взор глаз Викторова стал настолько невыносимым, что казалось, будто при каждом движении по телу Серафима ощутимо проводят ножом мясника, самым заточенным и равнодушным к чужим страданиям. Он обессиленно дополз до оставшихся шприцей и сжал их трясущимися пальцами. Даже не пытаясь найти вену, вколол последние дозы в то же место. Сидорина стало натурально ломать. Так плохо ему не было никогда. Сердце выпрыгивало из грудной клетки, а перед открытыми глазами стали появляться различные образы. Конечно, образы Глеба. Он чувствовал, как тот тянет к нему руку и начинает медленно душить. Не спеша, улыбаясь ярко-ярко и растягивая собственное удовольствие. Физическая оболочка Серафима постепенно покидала этот мир. Душа же до последнего продолжила жить. Сидорин умирал в адских муках. Месть — холодное блюдо. И Глеб ему это доказал. В конце концов, организм не выдержал. Передоз. Андрей вернулся под утро. В квартире стояла оглушающая тишина. Он плавно обошёл квартиру в поисках Серафима. Нашёл. — Блять! Чёрт тебя побрал, Фима, вставай! Но Сидорин не двигался. Тогда Фёдорович начал что-то подозревать и приложил руку к виску поисках пульса. Его не было. — Ах ты сука. Ну я же предупреждал! Андрея натурально злил и крайне беспокоил факт нахождения трупа в собственной квартире. — Алло, Федь? Приезжай, срочно. Передоз. Мешок? Да, нужен. Возьми ещё кого-нибудь, один не дотащишь. Он бросил трубку, убрал телефон и судорожно выдохнул, запуская руки в волосы и натягивая их до предела. Андрей не знал, как относиться к смерти Серафима. С одной стороны, ему было глобально поебать, ведь людские проблемы его не касались, но всё же где-то под рёбрами скребло мерзкое чувство вины за то, что недосмотрел. Всё-таки он успел привязаться к этому чудику с не менее странной фамилией — Сидорин. Тело увезли быстро и без следов, ровно так же, как и тело Глеба. Квартиры почистили. Теперь у Андрея вновь царила стерильная чистота, а жильё Викторова было оперативно продано. Так и закончилась их история, будто и не было никакого Серафима и Глеба на этой планете. Жизнь, к нашему сожалению или счастью, крайне быстротечна. Потому старайтесь прожить её так, чтобы о вас помнили и вспоминали. Не стесняйтесь своих эмоций, не зацикливайтесь на негативном и стремитесь к невозможному. Все мы тут на один лишь раз, так постарайтесь же выжать из него максимум.