Вместе веселее

Хазину на новом месте не спалось. Это было одной из множества причин, почему отец считал его слабаком. В его мире мужчина должен был спать на гвоздях, битом стекле, а холодную землю считать просто за счастье. Петя спал плохо сколько он себя помнил. Но в собственной квартире, где был ортопедический матрас — пятый по счёту, первые четыре не подошли — подушка с эффектом памяти, тяжёлое одеяло и полный блэкаут, он по крайней мере мог спать, а не проваливаться от усталости в тяжелое забытье, прерывающееся каждые несколько часов. В казарме, где тихо не было никогда, Петя маялся, доводя себя до обмороков и галлюцинаций, и только к третьему курсу, когда общие комнаты на отделение заменили условно удобные на два человека, стал немного приходить в себя. Задаваясь вопросом, почему не одиночки, Хазин приходил к выводу, что это чтобы присматривать друг за другом, не решил ли сосед наконец повеситься, но сам он вряд ли бы стал останавливать. Личное дело каждого, Петя в чужие дела не лез и в комнате один остаться не отказался бы. В Питере не было разницы, снял бы он номер в гостинице, квартиру, или ютился на диване Пчёлкиной, всё равно знал, что будет маяться без сна. Но от присутствия другого человека в квартире было спокойнее, в больнице он отвык от тишины. Спать там всё равно не получалось, то есть, не получалось без препаратов, поэтому первые недели он много спал, а потом всё больше падал в полубред, слушал шаги, крики, стоны, и находил своеобразное успокоение в них. В тишине он терял себя. Диван был даже удобным. За дверью слышались голоса, так тихо, что нельзя было даже разобрать, кто говорит, но под этот шорох Хазин задремал, а, проснувшись от собственного судорожного вздоха, обнаружил, что прошло от силы минут пятнадцать. По потолку медленно проползла полоса света от фар, Петя проводил её взглядом. В прежней жизни он бы пошел поискать в сумке таблетки, или на кухне что-нибудь из крепкого алкоголя, кокаин он на сон не расходовал, поэтому хотя бы тут не было больной связи. Хоть где-то её не было. Но теперь он и от алкоголя воздерживался, от крепкого по крайней мере. Петя пожалел, что не спросил, где курить, кажется, Гром был зожником, табаком в квартире не пахло. Конечно, Хазин мог покурить и в постели, и кто бы ему запретил, все проблемы были проблемами утреннего Пети, а он уже пережил ночь и был в более выигрышном положении по сравнению с Петей ночным. Но Хазин всё же сдержался. Несколько минут он просто лежал с закрытыми глазами, дышал на счёт и злился. Потом пялился в потолок. Подумалось, что, видимо, чтобы это говно работало, нужно быть зубодробительно правильным. Как некто Игорь сраный Гром. Хазин встал, пол неприятно холодил ступни. Как в детстве, когда температуришь, и от прикосновения холодного почти больно, и изнываешь в желании прекратить, убрать, согреться. Петя сфокусировался на этом ощущении, по телу пробежали мурашки и пальцы на ногах начало ломить. Но он стоял, разглядывая их, в молчаливом отупении, пока не понял, что не чувствует уже ничего. Тогда в тишине стали едва слышно различаться звуки, слишком тихие, чтобы определить, откуда они. Петя огляделся. Квартира была тихой и пустой, то есть единственным вариантом была закрытая комната. Он подошёл к двери, размышляя, получится ли списать всё на то, что он лунатик, придвинулся, задержал дыхание. Звуки стали отчётливее, всё ещё настолько тихие, что, если бы он спал, они никак не смогли бы его побеспокоить. Петя обхватил ладонью дверную ручку, надавил, подумал как-то безразлично — интересно, скрипнет или нет. Дверь приоткрылась совершенно беззвучно. В этой комнате было светлее, окна выходили на улицу и свет фонарей рассеивал зыбкую темноту петербургской ночи. Он удивился, как они тут спят, но они и не спали. Вспомнилось почему-то из детства, что Пчёлкина боялась темноты, спала с ночником до старших классов. И он дразнил её всегда, естественно, потому что она слабая, как не дразнить. И пускал к себе спать, когда она оставалась у него, потому что иначе она дрожала и не могла уснуть. Ему с ней тоже было спокойно. Сейчас вспоминать, что когда-то ему было спокойно, странно. Стоя перед приоткрытой дверью, Петя смотрел, как рассеянный свет играет на влажной от пота широкой спине Игоря Грома. Тот двигался мерно, плавно, почти беззвучно, только дышал глубоко, как будто поднимал тяжести или отжимался. Он держался в упоре лёжа, и Петя видел, как напрягались мышцы на его плечах, удерживая корпус на месте, когда Игорь плавно подавался бедрами. Это выглядело мощно, монотонно и скучно, но Хазин всё равно засмотрелся. На игру крепких мышц, на одеяло, сползавшее по спине, пока не обнажило подтянутые ягодицы, на вкус Пети плосковатые и суховатые. На то, как вздрагивала от мерных толчков острая коленка, прижатая к боку Грома, и как ласкающе прошлась по загривку ладонь, тонкие пальцы зарылись в волосы, потянули, и Гром, не сбиваясь с ритма, провис в груди, уронил голову, и к дыханию и звукам влажного соприкосновения тел добавился звук поцелуя. Петя почесал подбородок, этим ощущением прикосновения холодных пальцев немного возвращая себя к реальности. Прикольно. Он, конечно, больше привык к крупным планам и смене ракурсов, но хоум видео тоже уважал. Юлька ещё постанывала тихо-тихо, но искренне так, не порнушно, явно сдерживалась, губы кусала или Игорево плечо — на мгновение мелькнула красная макушка, и Гром тоже издал какой-то звук, больше похожий на сдавленное оханье. Да, укусила — подумал Хазин почти восхищенно, и улыбнулся. Пчёлкина в детстве тоже кусалась, мелкая, боевая, рыжий комок ярости. Но Игорю вроде даже нравилось. А Пете вот скучно стало, и ноги мёрзли. Заниматься сексом весело, а смотреть на чужой либо стыдно, либо смешно, либо должно быть возбуждающе. Петя подумал, что ему определенно не стыдно. Что спина у Грома красивая. И что таблетки либидо сажают в ноль. В итоге он покурил в туалете, и, выходя, столкнулся в дверях с Громом. Тот голый, мрачный и смотрел подозрительно. Потянул носом воздух. Сообщил хмуро: — Здесь не курят. Хазин протиснулся мимо, вдохнул демонстративно. Гром пах сексом. Если бы не ломило так нос, Петя бы спросил «теперь моя очередь?», но только кивнул покровительственно. — Мне можно. Когда Игорь, мокрый после душа, шлёпал обратно, Петя уже крепко спал.