Колоссальный

— Эх-х, щас бы яблочко куснуть, поебаться и уснуть, — тянет Райнер, потягиваясь и разминая мыщцы. Браун невероятной любовью любит странные — по мнению остальных людей, конечно же, а не по его собственному — поговорки; ещё больше любит придумывать их самостоятельно, и, на удивление, выходит у него чересчур хорошо: если спросить мнение остальных на этот счёт, некоторые бы точно выразили своё желание, чтобы тот заканчивал с подобной самодеятельностью. Но, в любом случае, перечить Райнеру решались немногие, поэтому окружающим приходится терпеть этот, определённо, талант. Матерные поговорки являются его однозначными фаворитами, и если в мальчишечьих казармах они ещё могут быть уместными («только лёгкий онанизм укрепляет организм», «что делать, что делать... Таракану хуй приделать», «кто работал и трудился, тот давно пиздой накрылся» — именно такими перлами Райнер радует своих соседей почти ежедневно и даже в какой-то мере поднимает настроение своей деланной беззаботностью, разряжая обстановку), ведь там можно не беспокоиться о манерах, то, например, сейчас они действительно не пришей кобыле хвост. Всё-таки нужно же задумываться о том, где и в какой компании ты находишься, и следить за своим поведением, и обычно Браун действительно держит себя в руках, но сегодня как-то разошёлся. На это ему указывает Жан: — Райнер, здесь же девушки, ты нормальный? — он хмурится, тут же оглядываясь на девчонок из их отряда: отмечает, как на слова Брауна слегка недоумённо приподнимает бровь Микаса, краснеет Криста, и закатывает глаза Энни. И как ему не стыдно так сквернословить перед девушками? Нужно же иметь какую-то честь, в конце концов... Браун в ответ отпускает громогласных смешок и довольно ощутимо, для более слабого Кирштейна, ударяет того в плечо: — Я не нормальный, я Бронированный! — он озаряет парня широченной улыбкой, довольный своей поистине гениальной шуткой, которую его мозг только что сгенерировал и выдал сразу же, не дав времени даже осмыслить и всерьёз подумать хотя бы раз, прежде чем произнести. Все вокруг, кто слышал их, мигом затихают и поворачиваются к ним, напряжённые. Бертольд, мысленно проклявший всё ещё в тот момент, когда эти слова только слетели с губ друга, сразу же замечает общее настроение, и тут же оказывается рядом, хватая Брауна за руку, впериваясь тяжёлым взглядом, от которого у любого пошли бы мурашки: — Райнер! Этим не шутят! — его взгляд максимально серьёзный: пытается хотя бы так донести до друга, что он ходит по чертовски тонкому льду. Берт мысленно молится о том, чтобы Браун понял его посыл и поддержал попытку оправдать всё просто глупой шуткой; остаётся надеяться лишь на то, как бы он не завёл их ещё дальше своим языком. Наверное, это подействовало бы на кого угодно, но, конечно, только не на Райнера. Он снисходительно хмыкает, губы растягиваются в усмешке; одну руку кладёт на плечи друга и слегка давит его вниз, второй, сжав в кулак, ерошит макушку Гувера, словно старший брат. — Да ладно тебе, от Колоссального слышу! «Райнер, ты совсем ебанулся?!», — хочет закричать Бертольд, хорошенько тряхнув его за плечи, но лишь замирает на секунду, судорожно пытаясь придумать выход из безвыходной ситуации. В голову, как назло, приходит лишь одна мысль, — она максимально глупая и смущающая, но выбирать не приходится: если он не вытащит их из этой задницы прямо сейчас, вся их Миссия полетит в тартарары. Он душит в себе смущение, набирает в лёгкие побольше воздуха, как перед прыжком в воду, и зажмуривается, воскликнув не слишком громко, но так, чтобы услышали все, кто сейчас смотрел на них с явным напряжением: — Он про мой член! Повисает тишина. Никто даже не знает, что на это сказать, поэтому просто стоят молча. Настороженность уступает место недоумению; все вокруг смотрят на них, как на последних дурачков. Берт мысленно выдыхает: всё равно это куда лучше возможности быть приконченным на месте или, ещё хуже, взятым в плен. Кто-то всё же отмирает, прокашлявшись. — Что-то, ребят, вы совсем чудны́е сегодня... — качает головой Марко, смотря на них с нескрываемым удивлением. — Муж и жена одна Сатана, — поддакивает Конни, кивая (Бертольд от этих слов слегка краснеет, отводя взгляд). В ответ Браун лишь кривит губы, словно действительно обиделся на то, что никто не оценил его великолепный юмор, (только после этого Гувер позволяет себе выдохнуть спокойно): — Ладно, ладно! Не услышите вы от меня больше ни слова... Всё! — он отпускает Берта и всплескивает руками в жесте «сдаюсь», закатив глаза. После этого все, вроде бы, дейсвительно мысленно оправдывают их поведение простым ребячеством, и потому успокаиваются: постепенно начинают расходиться по своим делам, переваривая произошедшее, — какие-то глупые у этих двоих шутки, — но не перестают кидать на парней любопытные взгляды. — Тупой и ещё тупее... — едва слышно бормочет Энни, стоящая поодаль и еле сдерживающаяся от того, чтобы не впечать ладонь в собственное лицо.

***

Весь день Бертольд проводит с мыслью «Позор... Просто позорище...» и с фоновой тревогой: резко дёргается от звуков приближающихся шагов или внезапно начинающихся разговоров, но пытается изо всех сил взять себя в руки, чтобы не вызывать подозрений, — Райнер и так сегодня постарался. Когда выпадает случай, и они, оба чуть поостывшие после Инцидента, оказываются поодаль от всех, Берт не пускает возможности сделать Брауну небольшой выговор: — Райнер, ты хоть понимаешь, что мы из-за тебя чуть не... — но друг перебивает его, действительно выглядя немного пристыженным. — Бро, прости, реально! Не знаю, что на меня нашло. Обещаю, что такого больше не повторится. От Гувера не укрывается, что взгляд Брауна какой-то странный; он не помнит, что бы тот когда-либо смотрел на него также: изучающе, внимательно, словно сканируя с ног до головы. Он выглядит крайне задумчивым. Ему даже становится неловко от такого внимания, но внутренне Берт пожимает плечами и говорит себе не переживать: может, тот думает о том, что правда наворотил сегодня делов, и корит себя за это, размышляя, простит ли его друг? Вдруг Райнер протягивает ему оттопыренный мизинчик и с надеждой в голосе спрашивает: — Мир? Бертольд вздыхает, но кивает, сжимая его палец своим, ведь никогда не мог долго обижаться на него: — Мир.

***

Хоть время отбоя и наступило около часа назад, и все, как положено, спят, (тут и там слышится похрапывание, сопение, а с той стороны, где спит Йегер, еле разборчивое, приглушённое — «Убью... Всех титанов...»), к Райнеру сон никак не приходит. Он ворочается с боку на бок, зажмуривает глаза, пыхтит от недовольства, но это никак не помогает: в голове назойливо крутится лишь одна мысль, которая будоражит воспалённый, возможно, излишне озабоченный, разум. «Он про мой член!» Взгляд сам скользит к Бертольду, что лежит на соседнем матраце, сдвинутом к его собственному вплотную. Он внимательно изучает его лицо: слегка нахмуренные брови, приоткрытый в полудрёме рот, пересохшие губы... «Красивый...», — думает он, и эта мысль не встречает никакого сопротивления, располагаясь в мозге слишком естественно, не подвергаясь даже попыткам отрицать. Возможно, Браун принимает это чересчур спокойно, но даже толики возмущения к такого рода размышлениям он не чувствует, наверное, потому что всегда слишком много думал о Берте, постоянно смотрел на него, что даже сам смог привыкнуть к этому — он правда находит своего друга красивым. Да и, если подумать, что в этом странного? Затем взгляд спускается ещё ниже и вперивается в пах парня: пытается через одежду рассмотреть очертания, размер, но, очевидно, у него не выходит, так как ткань не облегает то, что он так желает рассмотреть, из-за свободного кроя. Хочется завыть от бессилия. Он не выдерживает: шумно выдыхает, всё-таки принимает решение и, наконец, собирается с силами. Сокращает дистанцию между ними и шепчет ему в лицо: — Берт, а у тебя правда... Колоссальный? Гувер, пребывающий на тонкой грани сна и реальности, чувствует, как его немного трясут за плечо; вздыхает, лениво приоткрывает глаза и, хмурясь чуть сильнее, вглядывается в лицо собеседника, пытаясь понять, кто его потревожил. Им оказывается Райнер, поэтому парень позволяет себя немного расслабиться. Он трёт веки и придвигается чуть ближе, также опуская голос до шёпота: — Ты же и так знаешь, какого я вида, к чему вопрос? — он думает, что тот спрашивает о его титане, поэтому действительно не понимает ситуацию. Браун берёт паузу в пару секунд, словно окончательно взвешивает все «за» и «против», а затем, сглотнув, всё-таки уверенно шепчет: — На этот раз я действительно про член. — отвечает тот, и тогда Берт, наконец, распахнув от удивления глаза, окончательно проснувшись, всё-таки замечает, насколько его друг взбудоражен. Происходящее кажется абсурдным. Гувер чувствует, как жар постепенно приливает к щекам; взгляд сначала вперивается в лицо напротив, а затем начинает смущённо метаться, не зная, за что зацепиться. Он, не задумываясь, слегка отодвигается назад, невольно прижимает одеяло к груди и, даже слегка запинаясь от шока, кое-как выдавливает: — Ч-чего? Тебе это зачем в-вообще? Опять твои шуточки? — Да чёрт... Никаких шуток! Ты сказанул сегодня, и я из головы никак выбросить не могу... — он закусывает губу и приподнимает сведённые к переносице брови: выглядит таким отчаянным, до безумия похожий на щенка, что невозможно смотреть, не поддаваясь этому очарованию. — Ты сегодня тоже наговорил!.. — он слабо качает головой, также вспоминая события сегодняшнего дня, и берёт паузу в несколько секунд, пытаясь понять, — Почему тебе настолько интересно? — с искренним недоумением спрашивает Берт, не зная куда себя деть: хочется спрятаться хотя бы под одеяло, чтобы не чувствовать себя настолько уязвимо. Ох и не нравится ему всё это... — Да ну что же непонятного? Мне не даёт покоя моя теория, — с умным видом доверительно шепчет он, вновь подползая чуть ближе, опаляя друга горячим дыханием, от которого идут мурашки, — ты же вон какой высокий, большой, значит и член должен быть под стать, да? Я проверить хочу, только и всего. — даже в темноте Гувер различает, с каким энтузиазмом блестят глаза напротив. Он сглатывает, полностью потрясённый, чувствуя, как румянец расползается по всему лицу от таких разговоров. Парень никогда не надеялся даже, что ему выпадет такая возможность: что бы его друг, в которого он влюблён уже как несколько лет, сам предложил ему нечто подобное. Представлять — представлял, (конечно, не именно так и не при таких обстоятельствах, но это не имеет значения), но не смел мечтать о том, что такое когда-нибудь действительно случится; поэтому он на какое-то время словно выпадает из реальности, сверля Райнера нечитаемым взглядом. Парень, жаждущий получить разрешение, выглядит нетерпеливым и изнывающим. В ответ Бертольд лишь тяжело вздыхает. Первой и вполне логичной реакцией, как бы оба (в тайне) ни хотели обратного, становится..: — Нет. — Почему? — сразу канючит Браун, сокращая дистанцию между ними ещё сильнее, и это первый раз, когда Берт смущается от подобного. Теперь между ними нет свободного пространства, ещё чуть-чуть, и друг, кажется, коснётся своим носом его; Гуверу сразу же становится слишком жарко, и он сглатывает, кажется, слишком громко, тут же думая, что этот звук сейчас всех перебудит. — Ну же, Берти, тебе что, жалко? Вот если бы ты у меня попросил, я бы показал! Бертольду хочется взвыть. Какой же он всё-таки... Райнер даже не подозревает, что он думает об этом весь последний год, до невообразимого часто мысленно раздевая Брауна, словно самый последний извращенец; представляя, как бы хорошо его развитые, упругие мышцы, — взгляда с которых он, кажется, вовсе не сводил, — ощущались в его ладонях... Как бы он касался его, Гувера, тела; размышлял, какими бы были его прикосновения, иногда заводясь от одной только мысли об этом. Он даже не знает, каких сил ему стоит держать себя в руках прямо сейчас, и ещё что-то говорит о том, что ему просто жалко... Кажется, он попал, — осознаёт Берт, тяжело вздыхая. Он смотрит на Брауна и понимает, что тот от своего не отступит: не в его характере. Это подтверждают и искры неподдельного интереса, что прямо сейчас пляшут в его глазах. Скорее, будет изводить его всю ночь, пока друг не сдастся, сделав всё, что тот только попросит, лишь бы ему дали спокойно выспаться; сон и так ни к чёрту, так ещё и это... Внезапно становится как-то горько от осознания того, что всё это вызвано обычным любопытством, присущем другу, а не более глубокими чувствами. Сердце будто сдавливает обручем, и Бертольд зажмуривается, выдыхая, но смирение приходит довольно быстро. Ладно. Он всё равно ни на что не расчитывает. Просто покажет ему то, что он так хочет, поможет с этой глупой теорией и вновь заснёт, чтобы на следующий день предаваться мыслям о Райнере наяву. Как будто ничего и не было, и прямо сейчас его сердце не разрывается от волнения, смущения и неверия, что происходящее реально. — Ладно... — на выдохе тянет он, поражаясь, что действительно говорит это. — Только быстро. — он озирается по сторонам, убеждаясь, что остальные крепко спят: хоть об этом не придётся беспокоиться. Ничего ведь не случится от того, что он просто посмотрит? Они забудут об этом через неделю, — Гувер понимает, что обманывать самого себя бессмысленно, и он сам будет думать об этом по несколько раз на дню, строя на этом сюжеты своих фантазий и просто сокрушаясь, что ничего более серьезного, чем просьба взглянуть на член, у них не будет. Но он готов это вытерпеть, если Райнер станет хоть чуточку счастливее. — Бертольд, ты лучший! — Браун горячо выдыхает ему куда-то в ухо, и Бертольд готов сгореть от этого ощущения. Он вновь жмурится, пытаясь отогнать наваждение, и, чуть удобнее ложась набок, тянется к ночным штанам. Парень поддевает их вместе с нижним бельём и, не давая себе лишней секунды на подумать, резко сдёргивает всё вниз спереди. Вот он — его член, во всей красе, как и просили, доволен, Райнер? В спокойном состоянии, закрытой головкой теперь касающийся покрывала, постеленного на матрац; от паха, по поджавшемуся животу, до пупка тянется дорожка из довольно длинных чёрных жёстких волосков. От резкого оголения бегут мурашки, и Бертольду хочется поёжиться, но он сдерживается. Он не раскрывает глаз, взволнованный, но внутренне напрягается от тишины в ответ на свою демонстрацию. Проходит несколько томительных секунд, и он настороженно поднимает веки: Райнер, не моргая, лежит с открытым ртом, смотря на его пенис, — Берту всё ещё кажется, что он находится в максимально странном сне. Смущение стремительно ползёт к верхнему пределу, и вскоре пробивает его, — катализатором становится то, что через какое-то время парень всё же приходит в себя, мгновенно охрипшим голосом шепча: — Вау, он... Он реально огромный... — Браун до сих пор пялится во все глаза, позабыв о каких-либо приличиях, и шумно сглатывает. Чёртчёртчёрт. — Райнер, блин, ну что ж ты... — Бертольд даже не знает, что на это сказать; конечно, друг преувеличивает: его размеры не являются какими-то действительно немыслимыми, просто значительно бо́льшими в сравнении со средним значением, но видимо Райнера это по-настоящему поразило. Гувер отворачивается, краснея, и прикрывает нижнюю часть лица ладонью. Внезапно чувствует лёгкое, только зараждающееся, тепло, заставившее нижние мышцы живота поджаться ещё чуть сильнее, и закусывает губу, пытаясь прогнать это наваждение. Только не сейчас, не под взглядом же Райнера! Вся неловкость ситуации охватывает с головой; взгляд Брауна вызывает у него лишь волнение, а не раздражение, и причина предельно ясна, но что делать дальше? Сказать: «на этом всё», развернуться к нему спиной и лечь спать (он прекрасно понимает, что не получится)? А как эта ситуация в принципе скажется на их отношениях? Наверняка же это не пройдет бесследно! Он и сам невольно переводит взгляд вниз, — потому что смотреть Райнеру в глаза теперь даже как-то неловко, — обдумывая слова друга. Ну да, да, как Браун подметил, его размеры превышают среднестатистические, но Бертольд считает, что ничего удивительного в этом нет, ведь его рост тоже очень даже внушительный, поэтому это можно считать просто... пропорциональностью. Он никогда не считал это чем-то выдающимся, тем, чем стоит гордиться: просто размер органа, просто физиология. В мальчишечьих казармах периодически заходили разговоры на взрослые темы, некоторые парни постарше делились и опытом своих похождений, ну и, конечно же, хвалились, что у них там, в штанах, ого-го! Гувер этого никогда не понимал, ведь в этом не было их заслуги, так просто распорядилась природа — у кого-то был больше, у кого-то меньше, зачем кичиться этим? Возможно, также ему не нравилось слушать всё это из-за того, что ему самому девушки никогда не нравились — поэтому знать подробности от старших о их времяпрепровождении с дамами было ещё более неловко и странно. Это не вызывало в нём интерес, а лишь отторжение и желание закрыть уши. Он был довольно далёк от всей этой темы, поэтому даже не мог представить, не думал о том, что того, кто ему действительно нравится, а именно Райнера, настолько может впечатлить что-то такое, как размер его члена... Разве мог быть он таким же, как сам Бертольд? Заинтересованным в парнях? Если нет, то тогда откуда такая зацикленность? Браун всё никак не отводит взгляд, и Берт старается абстрагироваться от этого, потому что если поддастся привычной рефлексии, то просто сойдёт с ума, ведь не известно, сколько ещё времени это займёт. Парень чувствует себя заморзкой зверушкой под столь пристальным взглядом, и чуть ведёт плечами, пытаясь скинуть с себя это ощущение. Он берёт под контроль дыхание, дыша глубоко и размеренно, чтобы не выдать своего волнения, но друг этого, кажется, вовсе не замечает, — понятное дело, когда есть зрелище поинтереснее. Проходит ещё немного времени, и проскальзывает мысль, что, в целом, всё не так уж и плохо, и он может полежать под его взором ещё чуть-чуть, пока самому Райнеру не надоест, но в ту же самую минуту друг, занимающий эти самые мысли, вдруг вновь подаёт голос, более низкий, чем обычно, с очевидной мольбой в нём: — А могу я потрогать его? Пожалуйста... Гувер чудом не вскакивает от шока со своего спального места: его нервозность выдаёт лишь сильно дёрнувшаяся от этого предложения рука и неестественно широко раскрытывшиеся глаза, — даже просто по ним можно прочитать явный вопрос, на который Берту просто необходимо получить ответ: «Зачем?». Видимо, Райнер его замечает, а может, и сам желает объясниться, но почти сразу же шепчет вдогонку, внезапно, всё же, покрасневший: — Хочу увидеть его в полный размер. — и вновь добавляет, выглядя таким нуждающимся, что сердце щемит в груди, ладони в миг становятся потными, а в горле пересыхает: — Пожалуйста? Бертольд не знает, что и думать: что лучше бы всей этой ситуации оказаться его влажным — но очень странным — сном, или что прямо сейчас он самый счастливый человек на всём этом острове? Парень смотрит в глаза напротив, пытаясь найти там хоть намёк на шутку, объяснение необычному поведению, но находит лишь неприкрытую просьбу и желание. Он не верит этому, но противиться не в силах. Может, ему реально повезло? Тогда кто он такой, чтобы упускать возможность? Прерывисто выдыхает, прикрыв глаза, и рвано шепчет: — Ты точно... уверен?.. Браун начинает часто кивать, но, поняв, что тот, наверное, этого не видит, почти сразу же произносит твёрдое, быстрое «да». Гувер сглатывает, всё ещё пытаясь понять, не чудится ли ему всё это, но решает не тянуть время, — вдруг Райнер передумает из-за его медлительности, и тогда их дружба точно рассыпется? — Да, ты можешь. Глаза Брауна сияют от этих слов; ему не нужно повторять дважды: он в тот же миг завороженно тянется к члену пальцами, осторожно прикасаясь к мягкой коже, и даже от такого незначительного ощущения пенис слегка дёргается, начиная наливаться кровью. Берт закусывает губу и закрывает лицо ладонью, чувствуя себя до ужаса неловко, смущённо, возбуждённо, старается не выдавить в ответ ни звука, — всё-таки не хочется, чтобы их обнаружили, — но дыхание учащается слишком очевидно, чтобы Браун понял, что ему не всё равно. — Ого, он дёрнулся! — одними губами восклицает он, словно сам не имеет точно такой же член у себя в штанах, и ему никогда не доводилось наблюдать такой процесс, но подобная реакция отчего-то заводит Бертольда, и он закусывает губу, поддаваясь ощущениям. Райнер начинает обретать уверенность: ощупав всю длину, тем самым уже спровоцировав лёгкую эрекцию, он переходит к чуть более смелым ласкам, — уверенно берёт член в ладонь у основания и неспешно водит вверх-вниз, желая привести его в полную готовность. Гувер на это тяжело выдыхает, стараясь удержать бёдра на месте, чтобы не толкнуться в столь удобную, податливую руку и не показать настолько он по-настоящему нуждается в этом. Он поднимает ладонь к своему лицу и закусывает её вместо губы: не уверен, что если Браун продолжит в том же духе, то всё ещё будет способен сдерживать смущающие звуки, — он всегда был очень чувствителен; и если наедине с самим собой подавлять стоны было довольно легко, так как движения и касания были привычными, то сейчас, когда это делает Райнер, он чувствует, как всё его самообладание трещит по швам. Парень прикрывает глаза. Так легко получается представить, что они сейчас совершенно одни, и не делят ночлег с врагами, вокруг ни единой души... Что Браун касается его таким образом, потому что, — чёрт, как же, наверное, глупо, — тоже испытывает к нему эти заставляющие сердце трепетать и сжиматься, а мозг — придумывать сотни различного рода фантазий, чувства. Что это не первый и не последний их раз, а лишь один из вариантов рутины, что Райнер будет так трогать и любить его, глупо шутить и изъявлять странные желания всю их недолгую жизнь... На какое-то время он убеждает себя, что всё это правда, и на душе в кои-то веки становится по-настоящему спокойно и до странного по-домашнему уютно. Вдруг Бертольд чувствует, как пальцы друга начинают больше внимания уделять головке, большим пальцем лаская щель и размазывая предъэякулят, уже сочащийся в обилии. От такого давления он не успевает сдержаться: тихо стонет «Райнер!..», коротко толкнувшись навстречу, и замирает, боясь, — и реакции друга, и того, что кто-нибудь мог услышать. Он понимает, что уже полностью возбуждён: в паху пульсирует от жара и желания; в ушах даже немного шумит, что особенно заметно на контрасте с тишиной вокруг; ноги подрагивают от стимуляции чувствительной зоны. Что же Райнер с ним творит... Берт открывает рот и только после задумывается — а зачем? Что ему сказать? Наигрался ли Браун, пойдёт ли теперь спать? Он чувствует сухость в горле, поэтому по итогу не выдавливает из себя ни слова, — всё-таки, среди них именно Райнер всегда был главным, получается, ему и решать, что будет дальше, — и лишь смотрит на друга. Теряется, увидев в его взгляде восхищение и... что-то ещё, — с чтением эмоций у него всегда было туго. — Бертольд, какой же ты... — Браун смотрит ему прямо в глаза, а затем взгляд как-то незаметно смещается ниже, и Гувер, пытаясь его отследить, с замиранием сердца понимает, что тот глядит прямо на его всё ещё приоткрытые губы. Он сглатывает. Затем Райнер, всё это время продолжающий медленно поглаживать его член, всё же вновь возвращает ему, главному виновнику вечера, всё своё внимание — и, наконец, взглянув на пенис Берта в эрегированном состоянии, снова обмирает (до этого он не сводил взгляда с лица Бертольда, впитывая все отображающиеся на нём эмоции, словно тряпка). В его голове, без его воли, сами собой за пару секунд проводятся расчёты, замеры, и он приходит к ошеломляющему выводу — у него в руке сейчас где-то девять дюймов... Он невольно сравнивает этот результат со своими семью, — зато у него заметно толще!, — но не чувствует зависти или огорчения, как можно было бы подумать, — наоборот, в ответ на это пах сводит возбуждением ещё сильнее, и парень не может сдержать прерывистый вдох. Эта разница кажется ему... горячей. — Реально колоссальный... — он неверяще покачивает головой и слегка елозит на месте, передвинув ноги, чтобы почувствовать хоть какое-то трение, даже просто об нижнее бельё. Берт кусает собственные губы, тяжело и шумно дыша через нос, чувствуя, как по всему телу пробегают мурашки. Вся эта ситуация заводит его не на шутку, и он понимает, что, как только Райнер удовлетворит своё любопытство, ему придётся быстро разобраться со своей проблемой, чтобы затем заснуть, но это его, понятное дело, не особо расстраивает (точнее, расстраивает не это, а сама перспектива того, что Брауну в один момент наверняка надоест). Спасибо Райнеру, Бертольду теперь даже есть что представлять, не только лишь фантазируя, но ещё и вспоминая то, что действительно было между ними, то, что происходит прямо сейчас. Он слегка отклоняет голову назад, щекой утопая в подушке, и вновь толкается в подставленный кулак, хоть и куда менее порывисто: плавно и медленно, словно проверяя, можно ли. Ему всё ещё неловко и стыдно, но он не может, не хочет сдерживаться. Браун на это беззлобно усмехается с задорными искорками в глазах и слегка ускоряет движение руки. Реакция следует сразу же — глаза Гувера открываются от удивления, впериваясь в довольное лицо напротив, а с губ против воли слетает тихий, но от того не менее смущающий звук, говорящий о том, что ему точно всё нравится. Спустя пару секунд парень, не выдержав внимательного взгляда друга, прикрывает лицо ладонью, пытаясь спрятаться, но затем её бережно, не торопясь, отводят, — Берт удивляется, как такие мощные, крепкие и сильные руки могут быть столь ласковы к нему, и сердце замирает, когда он видит, что взгляд Райнера становится настолько же нежен, будто пытаясь успокоить. — Чего ты стесняешься, Берт? Мне в тебе всё нравится. Просто постарайся не быть слишком громким, в остальном всё в порядке. — он ободряюще улыбается, вновь возвращая ладонь на член, сжав посильнее: Гувер дёргается в изумлении, сердце стучит, словно бешеное, и взор устремляется ниже — он просто не способен смотреть на столь тёплый взгляд Райнера; боится, что лишняя секунда зрительного контакта спровоцирует наговорить лишнего про его истинные чувства. Глаза, не зная, за что ещё зацепиться, вдруг обращают внимание на грудь Брауна: ещё бы, такая накачанная, выпирающая, крепкая... Не то чтобы Бертольд засматривался на девушек, — было бы странно, учитывая, что они его не интересуют, — но он с уверенностью может сказать, что у его друга грудь в разы более выдающаяся, чем у любой женщины, по его скромному, совершенно не предвзятому мнению. Он в очередной раз нервно закусывает губу, буквально пялясь на торс Райнера: тот как раз не прикрыт ночной рубахой, — для него норма иногда спать полуголым, как и для некоторых других парней, — не мешая вот так, вплотную, наслаждаться зрелищем и пускать слюни на каждый изгиб, на объём, перекат мышц... Данная часть тела его друга — один из главных предметов его фантазий, если быть честным. Иногда он чувствует себя совершенно конченным извращенцем, но не может не думать о ней: как бы уткнуться в пространство между мышцами лицом, как бы сжимать её, ласкать языком, покусывать, оставляя следы... Лишь представив это вновь, Берт чувствует, что готов кончить в ту же секунду, но что-то всё же не даёт ему это сделать — возможно, желание узнать, на что Браун готов пойти дальше. Райнер, конечно же, замечает столь повышенное внимание к своему торсу; невольно закусывает губу, улыбка так и норовит расползтись по лицу — ему оказывается очень приятно ощущать себя настолько сексуальным для кого-то столь важного, как его первая и единственная, — хотя он и осознал свои чувства не так давно и пока держал в секрете, — влюблённость за всю жизнь: уверенность в себе растёт в немыслимой прогрессии, и остановить это просто нереально, — он и не собирается. — Нравится? — довольным голосом шепчет Браун и заставляет мышцы поочередно сжаться: от этого глаза Бертольда, кажется, расширяются ещё шире. С длинным выдохом Гувер на мгновение прикрывает глаза, чтобы прийти в себя, ведь если Райнер продолжит дразнить его в таком же духе, то он, парень в этом уверен, может и сознание потерять от слепящей... красоты своего друга. — Да... — всё-таки еле слышно шелестит он, кивнув. Отрицать явное бессмысленно, особенно когда он даже не пытается скрывать, сказав одним взглядом всё. — Тогда ты можешь... Потрогать. Если хочешь. — он не отводит взгляд и вновь поддерживает зрительный контакт, словно они беседуют о погоде, или такие предложения он раздаёт каждый день. Берт бы покраснел ещё сильнее, если бы мог. Он глядит в ответ с недоверием, предвкушением, надеждой и видит кивок — не робей, точно разрешаю. Гувер размышляет не очень долго: дают — бери, верно? Поэтому, медленно, но он всё-таки протягивает ладонь навстречу чужому телу; замирает на несколько мгновений прямо над целью, но всё-таки кладёт руку на грудь, и та вмещается идеально. Браун прерывисто вздыхает и замирает, привыкая к новым ощущениям; пах сводит от возбуждения. Ладонь ощущается на его теле... приятно. Она вызывает волнение, но не тревожное, а, скорее, предвкушающее; хочется, что бы Бертольд не сомневался в себе столь сильно, что бы не боялся касаться, изучать его, как захочет, но без своей стеснительности Берт не был бы Бертом, и эта мысль заставляет Райнера мысленно улыбнуться. Гувер медленно, на пробу, оглаживает чужую грудную мышцу, не в силах даже моргнуть — старается запомнить в деталях момент исполнения одной из своих мечт; будто бы всё ещё не верит, что всё происходящее — реально. Прикосновения парня нежные, но всё равно заставляют Брауна покрыться мурашками: он и не подозревал раньше, что довольно чувствителен в этой области... Теперь он хочет узнать — насколько; почему-то ему кажется, что руки Гувера смогут открыть в нём ещё что-то новое, поэтому он немного подталкивает его, прикусив губу от нетерпения: — Давай, Бертольд, смелее, я же не кусаюсь... Только если ты не захочешь, — он усмехается, искренне восхищаясь и наслаждаясь смущением друга: вгонять его в краску — наверное, одно из его любимых развлечений, и он не может себе в нём отказать. Поддержка Райнера всегда помогала Бертольду, и, видимо, даже в таких обстоятельствах, как сейчас, его слова всё равно поднимают дух и заставляют отставить излишние сомнения: Гувер, слегка нахмурившись, возможно, от внутренней борьбы с собой и своим стеснением, слегка сжимает грудь в своей ладони, выглядя при этом так, словно ему сказали, что они могут вернуться домой прямо сейчас, — со счастливым неверием в глазах. Он понимает, что в эту секунду не произошло ничего страшного. Его не ударили, не назвали странным или мерзким, не сказали, что разочарованы — наоборот, он видит одобрительную улыбку и это действительно помогает ему: натянутые нити нервов постепенно расслабляются, и парень выдыхает. Теперь Берт точно откладывает размышления на потом: начинает мять упругие, горячие мышцы в своей руке, и от такого напора Браун неосторожно стонет, успев в последнюю секунду хотя бы немного заглушить стон собственной ладонью. — Чёрт, да... — он прикрывает глаза, подаётся ещё чуть ближе, чтобы другу было удобнее, и продолжает поглаживать его член, вновь вернувшись к неторопливому темпу. — Тебе нравится? — еле слышно шепчет Гувер, невольно повторя его вопрос, и осторожно кидает взгляд на лицо друга. — Очень... — мычит он, и это заставляет Берта застенчиво улыбнуться. Хочется растянуть удовольствие хоть как-то, чтобы иметь возможность прикасаться друг к другу хотя бы на одно мгновение дольше, — Бертольд думает о том же самом, поэтому ни о чём не просит, ни ускорить темп, ни сжать сильнее: ему всегда достаточно того, что даёт Райнер. Его прикосновения словно окутывают его в кокон уюта и невероятного тепла; он даже не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько расслабленным, — довольно забавно, учитывая, что ещё минут десять назад он был готов под землю провалиться от стыда и напряжения, и куда это всё привело теперь? Браун наслаждается ласками также, полностью растворившись как в их принятии, так и в отдаче, ведь и то, и то удовлетворяет его почти в равном обьёме, когда это касается Бертольда. Если приятно Гуверу — приятно и Райнеру, и так было всегда, если задуматься. Всё это кажется таким особенным: делить дыхание на двоих, смотря глаза в глаза; стараться не шуметь, вновь, хоть и невольно, сплотившись общей тайной, о которой, на этот раз, действительно знают только они двое; доставлять столь желаемое блаженство руками, которые не знают ничего, кроме жестокости — но не в отношении друг друга. Друг к другу они были нежны всю жизнь, и ничто этого не изменит. Ничего из того, что они делают, не вызывает сопротивления. В этих ощущениях хочется раствориться, оставив все проблемы. Они словно занимались этим постоянно — настолько естественно это ощущается, будто они там, где действительно должны быть. Берт сглатывает и ведёт пальцами чуть пониже, выбрав своей целью столь манящие взгляд соски, уже топорщащиеся от возбуждения. Он думает, что они у Райнера выглядят довольно мило: такие розовые, твердеющие ещё сильнее под его фалангами, и ему хочется их облизать, те словно сами просят об этом. Но пока что он лишь сжимает один из них между пальцами, слегка покрутив, срывая с губ Брауна ещё один сладкий низкий стон, поразивший его в самое сердце. Этот звук подбадривает Гувера, и он повторяет свои действия ещё и ещё, то выкручивая, то слегка оттягивая соски, с восхищением замечая, как они становятся краснее. Парень извивается под его руками; дыхание заметно учащается; собственное возбуждение больно пульсирует между ног, но он не хочет сейчас отвлекаться на себя: наоборот, ещё больше внимания уделить Берту. Мало того, что он не отказал ему в столь экстравагантной просьбе, — он понимает, что Гувер почти никогда ему не отказывает, потому что всецело доверяет, но ему действительно хочется верить, что Бертольд тоже был не против всего это и не заставлял себя, — так ещё и сам ласкает его, хотя он об этом даже не просил... Поэтому ему хочется сделать для Бертольда что-то такое... Что-то, что ему точно понравится... Он в очередной раз осматривает член Гувера, который всё это время механически продолжал гладить, хоть и совсем сбился с ритма, и его ладонь почти не двигалась, лишь обозначала своё присутствие лёгкими касаниями; на пару секунд задумывается. Пришедшая идея кажется отличной, как и все его идеи в целом. Он не может обделить вниманием такой красивый, большой член; хочет дать ему всё, на что только способна его фантазия, и сделает это. Ухмылка расползается по лицу, и Райнер слегка приподнимается, шепча успокаивающим тоном: — Я хочу кое-что сделать для тебя. Попробовать... — Для меня? — на секунду он поднимает брови в искреннем удивлении, — Да ради меня не стоит, Райнер... — заикается было он, слегка нахмурившись, как обычно от всего отказывающийся в угоду другим, но Браун качает головой; на мгновение прикладывает палец к губам друга, и тот действительно замолкает, хоть всё ещё не уверен. Райнер сползает чуть ниже, перемещаясь на уровень чужих бёдер под внимательным взглядом Берта. Он размышляет пару секунд, а после располагается между ног друга, и Бертольд на это слегка дёргается, ошарашенный и взволнованный, но его сразу же успокаивает извиняющийся голос: — Не переживай, я не буду ничего делать без твоего согласия... Я не собирался... — и Берт кивает. Не то чтобы он боялся, что у Райнера могут быть плохие намерения, просто его действия его удивили, и после всех событий сегодняшнего дня он не был уверен, что ещё тот может выкинуть. Но после его заверений он вновь расслабляется, пытаясь отгадать, что же он хочет сделать. Браун качает головой и, наконец, ложится на живот между бёдер Гувера, оперевшись на локти, чтобы находиться лицом примерно но одном уровне с членом друга. — Райнер! — словно позабыв о собственных переживаниях об их обнаружении другими кадетами, тихо восклицает Берт, выпучив глаза, когда к нему приходит осознание. — Что ты..? — он не договаривает; дыхание снова перехватывает. Румянец, кажется, только-только немного сошедший с лица, вновь охватывает его с прежней силой. Он несколько секунд паникует, не зная, куда деть глаза, руки, ноги, что вообще предпринять, чтобы не опозориться никаким образом. Неужели Райнер действительно собирается сделать ему..? Когда Браун нежно берёт его за ладонь, ему приходится сделать глубокий вдох, пытаясь опять отогнать от себя лишние страхи и волнения, а затем осторожно взглянуть в его глаза. Парень улыбается ему, а после подмигивает с озорной ухмылкой. Свободной рукой он, приложив палец на этот раз к собственным губам, вновь просит Бертольда соблюдать тишину; обхватывает его член и прижимается к нему языком. Оба юноши застывают, и даже последние мысли покидают их головы, оставив там лишь смущение и желание. Никто из них не знает, что делать дальше, но Райнер рассуждает так, что раз уж он взял на себя инициативу, то в таком духе и продолжит, разбираясь по ходу. Он выдыхает и, не долго думая, полностью погружает головку в рот, сжимая её губами, изучая языком и как следует покрывая слюной. Гувер мычит, пытаясь сдержать стон; сжимает чужую ладонь и выгибается в пояснице, но удерживая бёдра на месте, всеми силами останавливая себя от того чтобы не толкнуться вперёд, как того хочется — понимает, что Браун с этим не справится. Он закусывает нижнюю губу и оттягивает её, лишь бы отвлечься от столь сладостного рта, всепоглощающего тепла и нежной стимуляции: кажется, что Райнер просто хочет высосать из него способность трезво мыслить и сохранять хоть какой-то контроль над ситуацией. Браун только начал, а Бертольд уже чувствует, что сходит с ума — и впервые это можно отнести к чему-то хорошему. Он судорожно выдыхает, бегло оглядывается по сторонам, убеждаясь, что никто не подглядывает, но его внимание моментально возвращает назад то, как Райнер двигается дальше, беря в рот ещё глубже, видимо, поверив в себя. Хочется выругаться вслух, но он лишь зажимает рот рукой, — второй сжимает простыни под собой, — и смотрит: как Браун, глядя ему прямо в глаза, — не без тени смущения, но в основном с его характерным упрямством, — понемногу пытается принять его член; его язык извивается, всячески лаская и дразня. Гувер чувствует себя на вершине блаженства, разморенный удовлетворением; он желает кончить, но это означало бы, что Райнер вскоре после отправиться спать, оставив его наедине с самим собой, а это последнее, чего ему хотелось бы. Берт никогда не любил лишнего внимания к себе, но от Брауна он жаждет его постоянно, он готов получать его сутками и не устал бы от него. Наверняка это эгоистично, возможно, неправильно по отношению к его другу, но он ничего не может поделать: такой шанс выпадает раз в жизни, поэтому он собирает всю свою прокачанную годами изнурительных тренировок выносливость и заставляет, умоляет самого себя держаться до последнего. Язык друга настолько проворен, что Берта это даже удивляет: то, как он лижет его щель, поглощая сочащуюся семенную жидкость; как, оголив крайнюю плоть, обводит кругами под головкой; как с нужным давлением проходится по выступающим венам; будто чувствуя или зная заранее, что ему понравится... Все его действия ощущаются слишком правильными; ему так хорошо... Поговорка «талантливый человек талантлив во всём» точно верна, потому что Райнер — явное тому доказательство. Да он же сейчас из него все соки выжмет такими темпами, с его-то старательностью... Браун выглядит словно искуситель, самый настоящий чертёнок, скользя ртом по нескольким дюймам его длины, но даже этого Бертольду хватает — все мысли заполнены только им, его действиями, его телом, фантазиями о нём; внезапно он чувствует острую нехватку в прикосновениях. Он думает о том, что, раз уж сегодня вечером ему позволено столь многое, то ничего страшного не случится, если он вновь потрогает предмет своих мечтаний. Возможно, отвага всё-таки может передаваться воздушно-капельным путём наравне со слабоумием, если дело касается Райнера, — иначе своё поведение Берт не может объяснить никак: он наверняка заразился этим от своего безумного друга. Он слегка приподнимается, устроившись полулёжа, опираясь на локоть, а второй рукой тянется к груди парня, который на его действия тут же расплывается в довольной улыбке, начиная стараться ещё усерднее: хоть и немного замедляется, зато пытается протолкнуть член глубже в горло, прикрыв веки и закатывая глаза от удовольствия. Ему до ужаса нравится, как Гувер играет с его грудью, да и член в глотке доставлял какой-то странное, но явное удовольствие. Возможно, от осознания того, что он полезен, что он приносит Бертольду наслаждение; но всякие размышления — это не то, что волнует его сейчас. А пальцы, вновь начавшие терзать его сосок — вот это, ох, другое дело... Браун чувствует, как подёргиваются мышцы живота, принимая импульсы возбуждения, как сами собой напрягаются грудные мышцы, реагируя на ласку, и может с уверенностью сказать, что никогда ещё не испытывал такого удовольствия. Он, конечно, слышал от других парней из казармы, что секс с человеком, которого ты по-настоящему любишь — это что-то невообразимое, но чтобы настолько... Парень, не выдержав этого напряжения, всё-таки отпускает свободную ладонь в нижнее бельё и пару раз оглаживает пенис, лишь чтобы меньше на него отвлекаться; стонет с набитым ртом, — Берт дрожит от прошедшей вибрации, что-то бормоча себе под нос, — а после возвращает руку на бедро друга. Райнер набирает побольше воздуха и пробует взять ещё больше, постепенно привыкая к этому странному ощущению чего-то инородного в глотке. Но теперь, когда Бертольд вновь решил уделить особое внимание его груди, полностью сосредоточиться на минете оказывается занятием трудным — горло сжимается, мешая протолкнуть член дальше, дыхание перехватывает при атаке на соски, а стоны готовы срываться с его губ при каждом удачном прикосновении. И вдруг Брауна озаряет: раз уж Бертольду так нравится его грудь, то можно постараться приласкать его по-особенному... Возможно, будет неудобно, может, странно, но почему бы не попытаться? Эта идея кажется ещё гениальнее, чем предыдущая. Он полностью вынимает член изо рта, глубоко вздыхает, пытаясь отдышаться, и откровенно залипает на несколько секунд на то, как чужая головка блестит в ночном свете. Затем парень встряхивает головой, когда рука на его груди тоже останавливается, и переводит взгляд на лицо друга. Райнер понимает, как именно сейчас выглядит, и, чувствуя себя довольно игриво, в последний раз, показушно, облизывает головку, что всё ещё находится так близко к его губам, и подмигивает Бертольду, чьи глаза моментально расширяются от такой картины. Он смущённо отворачивается, словно не Райнер только что буквально сосал и принимал в горло его член; а Браун только тихо хихикает, ощутив, как дёрнулся от его маленького представления член Берта, который он продолжает сжимать у основания. — Хэй, Берт... — пытается шептать он охрипшим голосом, — это ещё не всё... У меня есть одна идея. Гувер медленно поворачивается назад, действительно заинтригованный. Этот вечер и так прекрасен, что ещё Райнер мог придумать? Закусив губу, он наблюдает за тем, как Райнер сначала размазывает собственную слюну и семенную жидкость Берта по всей длине его члена, затем возится, садясь между его ног на колени, сгибается пополам; следить за всем этим даже довольно занимательно, и он залипает. Выглядя довольно смущённым, Браун кидает быстрый взгляд на лицо Бертольда, но потом, будто ничего не было, в очередной раз сосредотачивается на его паху. Райнер вздыхает, обхватывает свою грудь с боковых сторон, наклоняется максимально близко к члену Гувера и зажимает его между своих грудных мышц. У Берта буквально перехватывает дыхание, когда он наблюдает за этим, словно в замедленной съёмке. Кажется, ничего больше, кроме этого, в эту секунду не имеет значения. Стоп, это сейчас... действительно происходит? Ему точно не снится всё это? Он мог бы попробовать ущипнуть себя, но вместо этого просто замирает, не чувствуя, что в принципе может сделать хоть что-то. Хотя, навряд ли это сон: даже он, не смотря на свою манию, не смог бы додуматься до подобного... Если кто и был способен на это, то именно Браун. Бертольд, погружённый в размышления, пропускает это мимо себя, но его друг вновь кидает на него взгляд, — вид того, как Гувер поражён, немного мотивирует его, поэтому довольно быстро малейшие сомнения по поводу некоторой странности того, что он придумал, отпускают Райнера и он вновь понемногу смелеет. Бертольд же сейчас может осознавать и ощущать только то, что, наконец-то, как даже никогда не мечтал, зажат между прекрасными, крепкими грудями его друга: они обхватывают его пенис почти полностью! Идеальное давление, плотнее, чем во рту, намного интереснее, чем рукой; немыслимо, экстравагантно, окрыляюще. Кажется чем-то тайным, запретным от своей необычности, и это разжигает в Берте какое-то неведанное ранее пламя, азарт, потребность. Сейчас ему по-настоящему плевать, что вокруг спят несколько десятков других парней, будить которых им категорически нельзя; что у них могут быть проблемы, если они не продолжат стараться вести себя максимально тихо, как мыши под веником; ещё ни разу до этого он не чувствовал себя настолько уверенным и желающим. Браун видит страсть в глазах напротив, и это наполняет его такой же решимостью; он обещает себе, что точно закончит начатое и доведёт Бертольда до оргазма, во что бы то ни стало. Он думает о том, что хорошо, что решился на такой эксперимент и всё-таки опробовал свою задумку: Берт уже в восторге, хотя он ещё почти ничего не сделал! Райнер должен дать такому красивому, большому члену столько внимания, сколько тому понадобится. Но, понятное дело, что он думает так и делает всё это не просто из-за возбуждения. Мало что может настолько отвлечь Гувера от проблем и принести так много радости: обычно он всегда напряжён и бдителен, почти не позволяет себе расслабиться, и потому Браун действительно сделает ради него, своего самого лучшего друга и возлюбленного, всё что угодно, — чтобы тому не пришлось тащить весь этот груз ответственности лишь на своих плечах. Кто ж знал, что на самом деле ему не так уж и много было нужно для счастья? Улыбка расползается по его лицу, и парень, наконец, начинает скользить своей грудью по члену партнёра: благо, смазки из предъэякулята и слюны оказывается достаточно. Член так и наровит выскочить из плена, но Райнер сжимает его своими мышцами ещё сильнее и скрещивает между собой пальцы обеих ладоней, перекрывая путь спереди. Он начинает двигаться медленно: от этого лёгкого трения по всей длине Бертольд, всё ещё опирающийся на локти, откидывает голову назад и долго выдыхает, таким образом пытаясь не застонать. Как же прекрасны эти ощущения... Впервые кто-то проявляет к нему столько внимания, так, можно сказать, заботится о нём: впервые за долгое время Берт чувствует себя по-настоящему значимым, важным и в принципе живым. Но как бы восхитительно ни было ощущать всё это, наблюдать ещё лучше: парень убеждается в этом снова, когда тело само собой возвращает взгляд на происходящее, — так сильно оно манит его, — ведь Браун начал ускорять темп. Бертольд еле сдерживает громкий стон от чрезмерной стимуляции, но вовремя сжимает губы, поэтому с них срывается лишь протяжное мычание, — от этого звука член Райнера возбуждённо дёргается, а сердце заколотилось пуще прежнего; он еле заставляет себя продолжить в том же ритме, а не наброситься на друга с поцелуями. Хоть с каждым движением соображать становится всё труднее из-за абсолютного удовольствия, Гувер не может оторвать взгляда от залитого румянцем лица Брауна, от его закушенной нижней губы, от горящих энтузиазмом глаз, ну и, конечно же, от того, как двигаются его упругие мышцы, вверх и вниз, унося его сознание куда-то далеко-далеко, туда, где его не беспокоят никакие тревоги. Берт хмурится, кусает губы, шумно пыхтит и скулит, но в какой-то момент всё-таки отпускает себя, начав двигать бёдрами в том ритме, что установил друг, на что тот удивлённо охает, но не прерывается. Он снова поднимает на него взгляд и еле удерживается от стона, когда видит, насколько нуждающимся выглядит Бертольд. Его толчки хаотичные; грудь Райнера горит от трения, но это приятный жар; он чувствует, как болезненно пульсирует собственное возбуждение, но лишь усерднее движется по чужому члену. В один момент Гувер хватает парня за плечо и сильно сжимает; с его губ неконтролируемо срывается только одно слово, и он бормочет, словно в лихорадке: «Райнер, Райнер, Райнер...», — всё сливается в единый поток, который трудно разобрать, но Райнер всё слышит и понимает. С отчаянием на лице Бертольд толкается ещё несколько раз, и после этого Браун чувствует, как его шея и грудь покрывается спермой, горячей и липкой, сразу начавшей медленно стекать по мышцам вниз. Он замедляется, расцепляет слегка затёкшие пальцы, немного отодвигается от пытающегося отдышаться друга и, уже чувствующий дискомфорт, всё-таки решает разобраться и со своей эрекцией. Его хватает ненадолго: Райнер тихо шипит, когда снова касается члена после долгого игнорирования; пару минут дёргает рукой, уделяя больше внимания особо чувствительным зонам, чтобы достичь разрядки побыстрее, и совсем скоро добивается этого, излившись в ладонь с громким, тяжёлым выдохом. Он слегка морщится и вытирает руку об свою простынь у ног; вытирает этой же ладонью сперму с шеи и избавляется от неё тем же образом, — потом уже разберётся с чистотой своей койки, — затем грузно, но всё ещё недостаточно громко, чтобы наделать действительно много шума: звук в основном заглушает одеяло, — валится на постель и какое-то время переводит дыхание. Собирается с мыслями, изучая взглядом потолок. Он слегка нервно жуёт губу и прислушивается к другу, лежащему рядом: тихо. Райнер раздумывает ещё немного, а после всё-таки поворачивается лицом к Бертольду, лежащему неподвижно и также пялящемуся в потолок. — Эй, Берт... — окликает он, не уверенный, не заснул ли парень, — На самом деле... Не было у меня никакой теории. В темноте Браун кое-как различает, как друг, слегка поёрзав, немного хмурится. Он молчит какое-то время, а затем всё же спрашивает: — В смысле? О чём ты? — он действительно не понимает, о какой теории ему толкуют; в целом, не удивительно: после такого отменного времяпрепровождения думать о чём-либо — это не то, чего хочется в первую очередь. — Про соотношения роста человека и размера члена, я это вообще в моменте выдумал! Я просто хотел... Стать с тобой ещё ближе... Ну, и самого тебя тоже хотел. — он опять краснеет и жмурится, видимо, понимая, что несёт ересь, — Прости. Если тебе станет от меня противно, то я пойму. Райнер невольно задерживает дыхание и снова обращает взгляд наверх. Он уже хочет развернуться к другу спиной и корить себя всю ночь за болтливый язык, за руки, живущие своей жизнью, не зависимой от мозга и здравого смысла, за своё существование в целом, но Берт, кажется, осознаёт, что Браун говорит серьёзно. Гувер, с неловкостью спрятав член в штаны, быстро переворачивается к другу и вперивается в его лицо внимательным взглядом; Райнер встречается с ним с лёгкой опаской. — Подожди, Райнер, ты... Ты что-то чувствуешь ко мне? Он не может распознать эмоции на его лице; хоть и боится увидеть там презрение на своё откровение, но понимает, что хочет быть честным в любом случае, поэтому кивает, говоря, что думает, не пытаясь говорить красиво: — Да, думаю, я влюблён в тебя. Не знаю точно. Раньше не чувствовал чего-то такого, но мне кажется, это оно. — хочется отвести взгляд, ведь говорить о чувствах неловко, но он удерживает себя от этого, смиренно ожидая приговора. Глаза Бертольда расширяются от этих слов. Пару секунд он открывает и закрывает рот, словно рыба, но затем несмело придвигается чуть ближе, уменьшая расстояние, образовавшееся между ними после того, как они закончили. — Я тоже. — он замолкает, но потом спохватывается, понимая, что этого, наверное мало, и начинает смущённо бормотать, — Ну, то есть, влюблён в тебя. Ты тоже мне нравишься. Оба замирают, глазея друг на друга и не веря, что такое возможно, боящиеся, что это всего лишь сон или очередная фантазия. Райнер сглатывает и также подползает ещё немного, заворожённый, с губ слетает несмелое: — Ты не шутишь? — Я бы не стал. Оба подаются друг другу навстречу одновременно, снова оказываясь максимально близко. Их дыхание совсем тихое, но сердца бьются так громко, что даже становится немного страшно. Бертольд делает первый шаг и ложится максимально вплотную, почти касаясь его носа своим; осторожно нащупывает его широкую ладонь и переплетается с ним пальцами. На лице Райнера наконец появляется улыбка, с каждой секундой становящаяся всё мягче и нежнее, а взгляд — теплее, пока он смотрит в глаза Берта. Он сжимает его ладонь крепче, довольно вздыхает; прижимается к нему ещё сильнее, почти наваливаясь, и закидывает на него ногу, чувствуя, что эта ночь точно будет самой спокойной в его жизни.