Зов крови

Мы редко собираемся втроем за одним столом, чтобы вы с Родом не портили друг другу аппетит. Но сейчас вваливаемся в обеденный зал одновременно, не сговариваясь, и наводим на слуг панику оголодавшими глазами. Обратная дорога стоила нам тех же трех дней, но уже менее приятных. Весь твой отряд мы снабдили хорошими лошадьми, почти такими же быстрыми и выносливыми, как у разведчиков — и все-таки они не могли идти наравне с нашими. Приходилось держаться общего, медленного темпа и скакать буквально от рассвета до заката. …Перед отъездом в Разведкорпус я привел тебя в личную конюшню семьи, как и обещал. Ты не стал долго выбирать и смотреть лошадям в зубы — тебя будто вообще не впечатлили два десятка безупречных породистых скакунов, чьих предков привез с большой земли еще Карл Фриц. Сразу приметил темно-гнедого жеребца, от которого даже другие лошади держались подальше из-за его злого нрава. — Он уже пару объездчиков покалечил, — предупредил конюший, но ты пропустил это мимо ушей. Отец рассказывал, что первого такого жеребца Рейссам подарил клан Азумабито, еще до того, как на них и Аккерманов начались гонения. С тех пор линия этих демонических животных тянулась непрерывно, но никто из семьи на них не ездил. Однако и пресекать такую великолепную породу не решались. Темный, с лоснящейся шерстью, мощной шеей и длинными ногами — Дамар подошел тебе, как отражение в зеркале. Но мгновенной любовью к тебе он не проникся. Вставал на дыбы и пытался сбросить и в первый, и во второй раз, я уже начал переживать, что он сделает то, что не удавалось полицейским и ополченцам — наконец, свернет тебе шею. Но ты удержался в седле, и первый раз, и последующие. А через пару дней отправился на нем в штаб разведки. Теперь, по дороге из Троста в Сину, у меня было чувство, что я отдал тебе лучшего потомственного скакуна семьи. Королевский подарок, ничего не скажешь. По вечерам на нем не было ни следа усталости, в отличие от людей и других лошадей, а по утрам он рыл землю копытом, чтобы скорее отправиться в путь. — Вы в таком виде собрались есть? Ури, ты же король, а не кавалерист, — Род окидывает нас недовольным взглядом, успев переодеться в соседней комнате во все чистое. Это у него тоже с детства. Послушный, аккуратный ребенок вырос во взрослого, который не может проходить два дня подряд в одной рубашке. В трехдневной поездке, на ночевках в гарнизонах, он умудрился вымыться и переодеться ровно трижды. — Это ты белоручка. А король должен быть ближе к народу, — поддеваешь его, развалившись за столом и принимаясь раскачиваться на стуле на задних ножках. Знаешь, что это доводит Рода до белого каления. Твои плащ и шляпа брошены на соседний стул мокрой кучей, местами на ткани сохранились капли дождя, и они сверкают в свете свечей, как бриллианты. Слуга тактично делает вид, что он глух и нем — все поместье привыкло к вашим пререканиям. Я отдаю ему свой плащ, который из белого превратился в серый. Сажусь в кресло у камина, и прямо тут переобуваюсь из дорожных сапог в домашние, мягкой кожи, которая обнимает ногу. Краем глаза вижу, как ты ерзаешь и поправляешь ремни на плечах и груди. Интересно, помнишь ли еще о брошенном мной мимоходом распоряжении? У меня и в мыслях нет тебя одернуть или напомнить. Я и сам уже десять раз подумал, что это было неуместно с моей стороны. Но ты замечаешь. Даже один быстрый, любопытствующий взгляд замечаешь — и скрещиваешь руки на груди, чтобы держать их под контролем. Все-таки, память у тебя отменная. Особенно на приказы. Когда приносят еду, ты набрасываешься на мясо с животной жестокостью. — Можешь не скрежетать ножом по тарелке, будто пытаешься ее распилить? Это не горло очередной жертвы… — Да он тупой, как титанья башка! Может, мне пойти на кухню и наточить вам ножи, как следует? — Это столовая посуда. Она не должна быть заточена, как бритва. Ей людей не свежуют… — Я могу использовать свой нож. — Не вздумай. — …Или есть без ножа. Но раньше тебя именно это и бесило. — Ох, ешь уже как-нибудь. Только заткнись. Я наблюдаю за тем, как жадно ты впиваешься в кусок оленины, сок течет по губам, и ты прикусываешь нижнюю, чтобы его собрать; забываю подносить собственную вилку ко рту. Ты никогда не был образчиком манер и всегда вел себя за столом развязно, громыхая посудой и щедро заливая в себя вино. Но сейчас я вижу жадность человека, которого держали на голодном пайке, и он наконец дорвался до настоящей пищи. — В Разведкорпусе настолько плохо кормят? От Рода это мог быть язвительный комментарий, почти оскорбление. Но я спрашиваю с другим подтекстом, и ты даже не ощетиниваешься, отвечаешь спокойно: — Да, паршиво. Я в толк не возьму, на чем они там выживают… Хотя, после целого дня тренировок — уже что угодно в себя закинешь, чтобы кишки к позвоночнику не прилипали. — Мясо как часто дают? — Раз в неделю, — бросаешь взгляд исподлобья, кривишься. — Ну, мясом это сложно назвать. Обычно вяленое да дичь, которую сами и ловят. Но пару раз в месяц делают сносное жаркое. Говорят, этот обычай только в последние полгода завели. Видно, после твоего приказа. В такие дни даже стаканы за короля поднимают… Значит, я иду в верном направлении. Вот бы еще идти туда быстрее, чтобы разведчики не умерли от голода раньше, чем они нам понадобятся во всеоружии. Мне хочется расспросить тебя еще о миллионе подробностей, прямо здесь и сейчас. Но решаю отложить это на более спокойный день. Мысли уплывают к казначейским книгам и тому, откуда можно выкроить еще немного продовольствия и денег. Глаза следят за тем, как ты обмакиваешь свежий хлеб в мясной соус, отправляешь его в рот, капаешь на подбородок в опасной близости от рубашки, бурчишь ругательства и хватаешь салфетку, которой обычно не пользуешься и под дулом ружья. — …А ты теперь постоянно будешь в этой сбруе ходить? Не хочешь снять, передохнуть? Давлюсь от вопроса Рода. — А я от нее не устал. Я скакать трое суток затрахался. А сбруя… я в ней еще спать лягу. Быстрее вырублюсь, чем все это расстегну… Даже не поднимаешь на меня взгляд, с недовольством или с насмешкой, да хоть какой-нибудь. Словно ты действительно сидишь тут при полном параде по своей воле, потому что пообвыкся со снаряжением. Как будто это теперь твоя вторая кожа. И это не ты несколько дней назад жаловался, что у тебя натерты все приличные и неприличные места. Я на секунду теряюсь, не понимая, то ли это наша игра с ничего не подозревающим Родом, то ли твоя игра со мной. И еще на несколько секунд — представляя полосы покрасневшей, стертой кожи на твоих плечах или на внутренней стороне бедер. — Меня не отпускает чувство, что все эти ремешки нужны просто для украшения. Ну какую там нагрузку они могут выдержать? — Дубина. Если бы они не распределяли рывки и удары по всему телу, из человека дух вытрясло бы при первом же полете. — Сам дурак. Я просто пытаюсь понять, как работают сложные инженерные конструкции. В отличие от некоторых неучей… — Давай наденем ее на тебя и пустим полетать с крыши? Сразу разберешься… — Кенни, не советую грубить человеку, который собирается спонсировать разработку твоего нового УПМ. Подпилит какое-нибудь жизненно важное крепление… Род расплывается в ухмылке, а уголки твоего рта наоборот ползут вниз, нижняя губа капризно выпячивается. Не могу сдержать смешок от того, насколько у вас обоих всегда и все написано на лицах. Как будто вы разыгрываете эту комедию специально для зрителя. На самом деле, это просто в ваших характерах, немного похожих, хотя вы никогда этого не признаете. Ты вообще не считаешь нужным сдерживаться и соблюдать какие-либо приличия. Род — с самого детства открытая книга, любимец всех взрослых, именно потому, что понять его непосредственные эмоции ни для кого не составляло труда. Качество, которого у меня не было и близко. Из уст взрослых я лучше всего запомнил слова — тихий, себе на уме. Непонятный. Интересно, насколько решение отца передать Прародителя мне зависело от этих характеристик. Ведь он наверняка знал, что быть понятным для короля — значит, подписать себе смертный приговор. Ты опрокидываешь в себя бокал подогретого пряного вина, выпиваешь его в два шумных глотка. Потягиваешься, так, что хрустят позвонки и скрипят натянувшиеся кожаные ремни — еще одна твоя привычка, которая не соответствует аристократическим ужинам при свечах, но мы привыкли к этому меньшему из зол. Я вижу, что тебя повело от тепла и сытости. Наверное, и правда единственное, о чем ты сейчас думаешь — как бы добраться до постели и проспать следующие сутки. С одной стороны, мне хочется дать тебе такую возможность. С другой — искушает твое несосредоточенное состояние. Вернуть тебе долг, прямо сейчас, пока твой ум не вернулся к обычной остроте и не поставил передо мной слишком сложные вопросы. — Род… Одолжишь нам бутылку хорошего бренди из своих запасов? Я хочу обсудить с Кенни некоторые подробности его поездки. — Что, сейчас? — Да. — Это что-то новенькое. Не припомню, чтобы ты просил у меня алкоголь… А сам будешь пить? — Возможно. — Что ж, придется поискать бутылку без мышьяка… — Я мышьяк пью на завтрак, для бодрости. Это тебе на будущее, — встреваешь, разваливаясь на стуле и подпирая щеку кулаком. Род даже ухом не ведет: — Какого года хочешь? — Ну, на запасы прапрадедов мы не покушаемся, никакого торжественного повода нет. — Понял, значит, двенадцатилетнего будет достаточно. — Ты даже слишком щедр. — Не могу же я травить родного брата восьмилетним недоразумением… Пришлю к тебе в комнаты. Только не засиживайтесь слишком. Ты себя и так не бережешь, не хватало еще по ночам решать стратегические вопросы… Лицо Рода вдруг принимает похабно-брезгливое выражение, точь-в-точь, как в штабе, когда мы обсуждали завлечение девушек в Отряд Зачистки. А может, мне это только кажется в полуосвещенном пространстве зала, из-за причудливых теней, которые отбрасывает огонь камина. — Ты, наверное, дьявольски устал. И злишься, что я притащил тебя еще что-то обсуждать. — Тц, брось. Я полон сил. Сказал бы еще, что свеж, но это уж откровенное вранье. Кресло у рабочего стола принимает мое тело в привычные объятия — и мне хочется застонать от облегчения. Только сейчас понимаю, насколько ломит все, от икр и коленей, боль простреливает через поясницу — и до каменно напряженных плеч. Не могу вспомнить, когда в последний раз проезжал такие расстояния, и что может вытащить меня за пределы Розы в принципе. Наверное, хороший король должен проехать все свои владения вдоль и поперек. Узнать, как живут люди в каждом уголке. По крайней мере, я так думал, будучи подростком. Доехать до Марии, а потом еще дальше, за ее пределы. На самом деле, я никогда не видел Марию вживую. Оказалось, что расстояния между Стенами исчисляются днями. А дорога становится опаснее с каждым днем, отдаляющим от Сины. По крайней мере, если ты всадник на породистой лошади и в добротном плаще. Но особенно, если ты — Рейсс. Это уже не сбросишь, как неподходящую рубашку. Ты выглядываешь на тихий стук в дверь и забираешь у прислуги бутылку и два стакана. Подходишь, позвякивая, и ставишь их передо мной. С минуту разглядываешь вопиющий бардак, который я оставил, сорвавшись в Разведкорпус. Груда из доходных книг, отчетов и налоговых ведомостей, карт и бесконечных черновиков писем и приказов. Потом небрежно сдвигаешь их вглубь стола и присаживаешься на край, одним бедром. — Надеюсь, нам не нужно завтра на заседание Совета? — Завтра — нет. Только в конце недели, — отвечаю без тени иронии, уставившись на твою полусогнутую ногу, которой ты покачиваешь в воздухе. За три с лишним года ты ни разу не позволял себе такой бесцеремонности, и меня тянет спросить, в честь чего это происходит сегодня. Но вспоминаю, зачем позвал тебя, и что мы собираемся обсуждать. Вряд ли после этого между нами останутся хоть какие-то церемонии, а в худшем случае, ты опять захочешь меня прикончить. Рот закрывается сам собой. — Вот проклятье. Не успели вернуться — и сразу встречаться с этими кабинетными крысами… — Имей совесть, Кенни. Ты и так пропустил целых три заседания. — Уверен, ко всеобщему удовольствию. — А вот это правда, не буду тебе врать. Бросаешь невыразимо самодовольный взгляд, сверху-вниз. Как будто раздражать всех без исключения членов Совета — часть твоих служебных обязанностей, и тебе за них хорошо приплачивают. Очередное неправильное чувство в моем списке — предвкушение того, как эти лица скривятся, когда ты снова заявишься на круглый стол. Совсем уж неуместная, мелькает мысль, что нужно заставить тебя приехать на заседание в УПМ. В таком виде, в каком я наблюдаю тебя сейчас. Даже представить сложно, какая смесь эмоций захватит лордов и командующих. Вопреки здравому смыслу, я знаю, что сделаю это. — Южный сектор Стены Сина, 823 год… Внутренние виноградники? А у твоего братца изысканный вкус на выпивку, — ты вертишь бутылку в руках, примеряешься и хватаешься за пробку, жилы на предплечьях натягиваются. — Да, у него вообще хороший вкус на все, что касается простых земных удовольствий. На самом деле, он выбрал скромный вариант, — усмехаюсь, вспоминая винный погреб с батареями бутылок, в который только Род и спускается. — У него есть такие коллекционные вещи, за которые ты бы душу продал. — Нет, за бутылку не продал бы. Даже если бы она была из чистого золота, и в ней плескался райский нектар. Пробка наконец поддается, и ты наливаешь темно-янтарную жидкость в один бокал. Толстое стеклянное дно преломляет свет и разбрасывает радужные блики по поверхности стола. — Тебе наливать? — Вообще-то я не пью крепкое. Сказал, что буду, чтобы Род не подсунул тебе какую-нибудь гадость. — Почему не пьешь? Боишься, что язык развяжется? — Я не пьянею. — В смысле? — вздергиваешь бровь и упираешься локтем в бедро, покачиваешь бутылкой, опасно держа ее за горлышко тремя пальцами. — Обычно это моя реплика. А тебя после пары стаканов можно будет грузить в кровать, как мешок картошки. Готов поспорить. — Тогда наливай. Ты недоверчиво щуришься на мое невинное выражение лица и щедро плескаешь во второй стакан. — На желание? — Не будем спорить. Вряд ли у меня есть желания, которые ты не выполнишь по моему распоряжению. Они все в пределах твоих должностных обязанностей. Так самозабвенно я не врал никогда в жизни. Но почему-то мне не становится перед собой стыдно. Хотя я действительно не способен опьянеть, я знаю ощущения разного алкоголя на языке. Сейчас у меня внутри разрастается что-то, похожее на митрское игристое вино, щекочущее нёбо. — Ладно. Тем более, что у нас уже был спор. Точнее, договоренность, — прерываешься на глоток, и по движению под твоей челюстью я вижу, как ты катаешь его на языке. — Я выполнил поставленное условие, Ваше Величество? — Перевыполнил, — отвечаю честно. У меня нет сил выдумать какую-то колкость или игру слов, чтобы тебя потомить. Все, что мне хочется говорить об увиденном в штабе — это слова восхищения. И, как раньше у меня дрожали руки, когда я принимал у тебя окровавленные монеты за этим столом — теперь я замечаю, что дергается твоя рука, держащая стакан. — Серьезно? Не считаешь, что это было… убого? Особенно на фоне остальных. У меня в отряде, конечно, не разведчики, но летуны приличные. — Я очень доволен твоим отрядом. Но больше всего я доволен лично тобой. Если честно, не рассчитывал, что ты подойдешь к этому серьезно. Мне теперь хочется подпинывать Рода каждый божий день, чтобы он отправил письмо в Шиганшину, и там занялись доработкой УПМ для тебя. И… я просто хочу еще раз увидеть тебя в воздухе. Ты слушаешь с таким растерянным видом, что мне становится смешно. Приходится схватить стакан и спрятать за ним разъезжающиеся в улыбке губы. Я делаю глоток, по языку разливается жидкий огонь, ничуть не дерущий горло, а мягкий, отдающий дубовой бочкой и сухофруктами. Очень теплый, уютный вкус. Мне доставляет радость тот факт, что я могу оценить его без помутнения, которое неизбежно ударяет в голову другим людям. — Похоже, я все-таки пьянею. Причем, стремительно, — ты хмуришься и встряхиваешь головой, пытаясь разогнать несуществующий туман. — Значит, я могу задавать свои вопросы?.. — Можешь. Для этого мы здесь. Хотя могли бы лечь спать после сытного ужина, как нормальные люди. Подносишь стакан ко рту и допиваешь залпом все, что оставалось, на фалангу пальца. Наливаешь себе еще. Ерзаешь на столе, усаживаясь на нем чуть основательнее, и твое колено, обтянутое белой тканью, наполовину скрытое в голенище сапога, настырно лезет в мое поле зрения. — Вот черт… у меня за эти месяцы все выдуло из башки. Погоди минуту, соберусь с мыслями. — Просто вспомни допрос. И спрашивай все, что было в нем непонятного. Вертишь в руках стакан, гипнотизируя перекатывающийся в нем алкоголь, а потом вскидываешь на меня глаза: — Кажется, это было так давно. Будто во сне. Да, Кенни, мне тоже так кажется. Но, в отличие от тебя, мне нельзя об этом забывать. Каждое слово этого допроса пылает у меня в голове и пугает одновременно непредсказуемостью и неминуемостью. — Значит, за Стенами живут другие люди. И есть целое государство? — Да. Марлия. — Оно ведь не единственное? — Нет, есть много других. Полагаю, сейчас они заняты взаимной грызней, как и во все времена. Насколько я знаю историю, войны в большом мире не прекращаются никогда. — А… мы? Ты как-то называл нас. Со второго же вопроса сюжет закручивается слишком лихо, и я задумываюсь, как бы разложить его по полочкам. Пригубливаю бренди — и вот теперь, может, самую малость жалею, что он никак на меня не действует. — Мы — Элдия. Ты и я — элдийцы. — Неожиданно узнавать о себе такое, когда всю жизнь считал себя просто головорезом и Аккерманом… То ли еще будет за сегодняшний вечер. Боюсь, что ты можешь получить не одну новую характеристику свой личности. — И в чем же различие? И почему мы — здесь, в Стенах, а они — снаружи? — Когда-то давно элдийцы завоевали Марлию, и управляли ей довольно… тоталитарно. Настолько, что один из элдийских королей раскаялся и решил покончить со враждой, собрал свой народ и увез нас… — я запинаюсь, пытаясь сам для себя сформулировать, что же тогда произошло. Может, впервые в жизни облекаю это в словесную форму. — В резервацию. На остров. — Остров? — Земля, со всех сторон окруженная большой водой. Морем. — То есть, это все — только маленький клочок земли, плавающий в воде… — Да. Снаружи его называют Парадиз. — Райский… остров? Как романтично, — хмыкаешь ты. Твой взгляд блуждает по столу, бумагам, скользит по мне, не замечая, перебирается на стены; я вижу, как ты пытаешься уложить в своей голове все, что на нее обрушивается. И я искренне хочу тебе в этом помочь. Поэтому не говорю ничего лишнего, ни шага в сторону — только то, что мы с Родом знали, будучи детьми. Широкие мазки на карте. — Король возвел Стены, чтобы изолировать элдийцев. И защитить их от Марлии, которая, конечно же, хотела возмездия. По сути, это двусторонний гарант ненападения, мы больше не трогаем их, они не могут напасть на нас. По крайней мере, так задумывалось изначально. — Но теперь они снова лезут, чтобы нас добить? Им эта колония покоя не дает? — В целом, да. Если опустить некоторые нюансы. Ты быстро схватываешь. — Без этого в Подземном городе долго не протянешь. Да и разведчики меня поднатаскали схватывать всякое на лету, — ты замолкаешь, потом выныриваешь из задумчивости. — Значит, титаны — это не главное, что удерживает нас здесь? — Титаны опасны, и они дополнительно сдерживают и нас, и марлийцев. Но с ними можно было бы справиться, если бы мы хотели выйти за пределы Стен. — Но мы не хотим? — Мы… не можем, Кенни. Это означало бы новую войну с Марлией, к которой мы больше не готовы. Мы пробыли в добровольном изгнании сто лет, а они все это время собирались с силами, получив свободу. — Значит, последний оплот некогда великой империи? — кривишься ты, и я киваю. — Да уж, мрачно. Считать себя последними выжившими, а на деле быть загнанными в угол. Ладно, к черту политику… Всегда думал, что это поганое занятие, так и оказалось. Расскажи еще про титанов? Откуда они взялись? Что они вообще такое? — Вопросы, которые задаёт себе каждый ребенок в Стенах? — Каждый взрослый тоже, просто не вслух. Уж на что мне было плевать на проблемы Верхнего мира, но титаны даже у меня вызывали вопросики. — Они были нашим оружием в войне с Марлией. Если отбросить мифические и мистические трактовки — это симбиоз человека с другим видом. Каким-то неизвестным животным. Или паразитом. Мы так и не разобрались. — Погоди, притормози… Симбиоз человека..? Это что, человек с какой-то дрянью… — неопределенно машешь руками, в попытке изобразить нечто непристойное. — Нет-нет, это… не половое скрещивание. — Черт, и на том спасибо… У меня бы совсем крыша поехала. Значит, что-то вроде… заражения? — Да, это ближе к сути. Никто не знает, как случился первый контакт. Это не было делом рук людей, просто случайностью. Но получив первого титана, элдийцы поняли, обладателями какой силы они стали. И не захотели ее терять. — Еще бы они ее проворонили… Какое-то хитровыебанное племя. Они додумались, как титанов создавать? Проглатываю напоминание о том, что мы оба относимся к этому племени непосредственно, и киваю: — Конечно. Ввели кровь первого титана другим людям, наугад. И это сработало, — упрощаю, но не потому что мне жаль для тебя информации. Вижу твои глаза, ошалевшие и без тонких подробностей. — Оказалось, что любого элдийца можно трансформировать в титана. С их помощью Элдия захватила огромные территории, и марлийцам нечего было противопоставить. Естественно, титанов стали штамповать как военную силу. Ученые создали целую науку, разработали специальную сыворотку. Никому уже не было дела, что обращенный человек утрачивает сознание, и обратная трансформация невозможна. Судя по всему, сейчас тем же самым занимается Марлия. — Ты не шутишь? Все эти уроды за Стеной, которыми нас всю жизнь пугают… Все до единого — люди? — К сожалению, да. Все они когда-то были людьми. — И они не сами появляются? Не рождаются такими? Их всегда создают? — Без исключений. — Вот это действительно паршивый секрет, Ури. — Ты прав. Мне становится тяжело смотреть на твою ссутулившуюся фигуру, как будто придавленную новым знанием. Опускаю глаза. Меня охватывает какое-то новое для меня чувство, гнетущее и опустошающее, и я понимаю, что это стыд. Но не повседневно-мимолетный, и не абстрактный стыд перед человечеством, для которого я не могу сделать больше. А весь груз вины, за все деяния моих предков, которые я никогда не совершил бы сам, но также никогда не смогу исправить — и все это перед одним человеком. Чье мнение мне глубоко небезразлично, а порой и весомее моего собственного. — И кем они были, что с ними такое сотворили? Не со всеми же подряд?.. — В основном, преступники, для которых насильственная трансформация — это мера наказания. На мой взгляд, куда хуже смертной казни. Либо военные, пушечное мясо, которых ни о чем не спрашивают. — Ну а ты? Ведь ты — тоже титан, но сознание у тебя на месте. Как и человеческое тело. Снова поднимаю на тебя взгляд. Ты буравишь меня исподлобья своими холодными светлыми глазами, как будто распиливая на кусочки. И какой новый образ меня ты соберешь из этих кусочков в конце вечера? Я допиваю бренди, и теперь, вместо тепла и дуба, чувствую в его вкусе горький дым. Поднимаюсь и протягиваю тебе стакан: — Налей еще. — Что, хочешь сказать, тебе еще не дало в голову? — откупориваешь бутылку и наливаешь, не отрывая от меня глаз. — Я как стекло, Кенни. Просто хочется чем-нибудь руки занять. На стене за столом висит потемневший от времени гобелен с изображением Стен. Дрожащий теплый свет играет на золотистых нитях вышивки, выхватывает из полумрака гербы округов, выступы укрепленных городов, в которых находятся ворота. Шиганшина, Трост, Эрмих — артерия жизни, по которой циркулирует все — деньги, продовольствие, военные и разведчики. И которая может превратиться в дорогу смерти, когда Марлия приступит к выполнению плана. На южное направление обрушится вся сила их удара. На этой карте за пределами Стен — только пустошь, но я знаю, что где-то внизу — южное побережье с марлийским блокпостом, куда они привозят своих обреченных элдийцев и оставляют их на Парадизе навсегда. И однажды, уже скоро, они привезут туда кого-то из Восьмерых. Главное, чтобы не всех сразу. Впрочем, это вряд ли — мир не ограничивается ими и нами, и Марлию тоже кто-то должен охранять от внешних врагов. Которых у них, скорее всего, предостаточно. Я поворачиваюсь к тебе и прислоняюсь к книжной полке. Ты пересаживаешься поудобнее, лицом ко мне, вытягиваешь наверняка затекшую согнутую ногу, а другой упираешься в ящики стола. Сапог оставляет грязную полосу на темном дереве, но вряд ли ты сейчас осознаешь, насколько распоясался. Да и мне нет до этого никакого дела. — Есть девять особенных титанов. Их носители не теряют разум и могут трансформироваться по своей воле. Эти титаны гораздо сильнее бессознательных, у каждого — своя особенная сила. Например, непробиваемая броня или колоссальный размер. Они были главным оружием Элдии столетиями. Не штамповались, передача каждой силы возможна только одному носителю. — И ты — один из девяти? — Да. И сейчас единственный, оставшийся у Парадиза. Кстати, это причина, по которой я могу выпить три таких бутылки и не опьянеть. Организм носителя невосприимчив к алкоголю, — пожимаю плечами и подношу стакан к губам. — И какая твоя особенная сила? Кроме поглощения бренди в неограниченном количестве. — Ну же, Кенни. — А?.. — Управление памятью и волей людей. — Черт. Я привык связывать это с тем, что ты, на минуточку, король. — В общем, ты недалек от правды. Еще одна особенность этого титана — его носителем может стать только потомок королевской крови, — и снова наполовину ложь, наполовину правда. Не знаю, почему произношу это именно так. Если бы я знал тебя на каплю меньше, решил бы, что боюсь твоей жадности до силы. Боюсь, что ты начнешь искать способы забрать Прародителя себе. Изучаю твое хищно вытянутое, но всегда какое-то неуловимо печальное лицо. Нахмуренные тонкие брови. Взгляд, в котором сейчас ни тени расчетливости - а я знаю, как выглядит расчет в этих глазах. Может, он появится позже. Сейчас там только напряженная работа мысли. Наверное, если бы тебе в руки впихнули шприц с сывороткой и сказали отожрать мне голову, чтобы завладеть титаном - я бы и тогда тебя не боялся. Всего лишь пытаюсь рассказать тебе очень сложные вещи простыми словами. Краткий экскурс. Собираюсь ли я когда-нибудь его расширять? Пока и сам себе не могу ответить. — Не зря я в нашу первую встречу подумал: «Вот же опасный сукин сын». Похоже, я тебя еще и недооценил. И даже сейчас ты заставляешь меня улыбнуться. Все-таки человек — самое загадочное существо на земле, иногда эта тайна интересует меня больше тайны Путей, Координаты, титанов, всего вместе взятого. Человек адаптируется ко всему. Только что мои мысли были заняты скорой гибелью мира, который я знаю и люблю — и вот они уже дрейфуют к тому, как ты балансируешь на краю стола, закидывая ногу на ногу. Ремни туго впиваются в расслабленные мышцы бедра, подчеркивая, что это тело не такое уж сухое, как бы его ни морили голодом в Разведкорпусе. — Слушай, у нас, конечно, серьезный разговор. Но… — стакан замирает у тебя в пальцах, и на лицо вдруг наползает усмешка. — Никогда бы не подумал, что тебе настолько нравится вся эта снаряга для УПМ. Ты сейчас на слюну изойдешь, ей-богу. — Прости. Не узнаю свой вмиг осипший голос. Неужели эти подростковые черты меня никогда не покинут? Вот уже шесть лет, как я получил самого могущественного титана и стал королем, а взять под контроль голос и краснеющее лицо не представляется возможным. Оставляют простор Роду для бесконечных подколов. И как ты собираешься управлять тьмой титанов, интересно знать? Или это другое, Ури? — Не стоит извинений. Знал бы, что это услаждает взор короля — надел бы раньше… — беззлобно хмыкаешь, не вкладывая никакого подтекста, но у меня трепыхается что-то в животе. — Может, тебе надо взять в телохранители настоящего разведчика, который в этом родился? — Знаешь, я не первый год в Совете сижу, и людей в УПМ вижу регулярно. Но что-то пока не проснулось такое желание, — огрызаюсь неожиданно для самого себя. — Ага, то-то этот Йохан вокруг тебя скачет, и постоянно при параде. Чувствует что-то, собака… Желание хочет разбудить… — Кенни! — Лорд Рейсс то, Ури Рейсс се, как будто у него ни один вопрос без тебя не решается. И это еще до того, как он узнал, что ты король, — ворчишь, игнорируя мое предостережение. Лениво вливаешь в себя бренди, подливаешь, и я замечаю, что в бутылке осталось меньше половины. — Был бы здесь Род, он бы прочитал тебе лекцию о том, что такой напиток нельзя глушить, как портвейн в кабаке. — Отличное пойло, надо было одалживать две бутылки. А будь Род здесь, он бы поучал тебя, что нельзя раскрывать секреты короны такому отродью, как я. — Ну, это, к счастью, не ему решать. Мне ты не давал поводов сомневаться в твоей благонадежности. — И не дам. Кстати, можешь подойти, посмотреть поближе, если хочешь. — Что? У меня чуть стакан из рук не вываливается. Я играю с тобой, или ты играешь со мной? Или ты просто наконец напился, хотя и не должен так быстро, по той же причине, по которой не пьянею я. — Можешь посмотреть снаряжение, раз оно тебя так интересует. — Я могу посмотреть его на ком угодно другом, не обязательно жертвовать собой. — Да, но мы с тобой друзья. Это будет не так предосудительно, как если ты примешься разглядывать и обшаривать какого-нибудь… — …Йохана, — язвительно прерываю тебя. — Я тебя понял. У меня в голове ни единой идеи о том, что ты задумал. Но меня словно что-то толкает в спину, вперед. Подхожу и ставлю стакан сбоку от тебя, к стопке бумаг и чернильнице, ты отставляешь туда же свой и опускаешь обе ноги на пол, разводя колени в стороны, чтобы мне было удобнее подойти. Дьявол. Вблизи эта сбруя выглядит основательнее, чем издалека, и язык уже не поворачивается назвать ее бессмысленным украшательством. Ремни из плотной, толстой кожи нигде не проминаются под давлением тела и наверняка не растягиваются ни на миллиметр. Догадываюсь, что она еще и тяжелая, с учетом всех пряжек и креплений из оружейной стали, и что разведчики в этом случае жертвуют легкостью во имя надежности. Но на темно-коричневом цвете прекрасно видны многочисленные потертости и царапины, говорящие о том, что снаряжение не новое и не такое безупречное, каким казалось при беглом взгляде. Меня очаровывает блеск металла, вплетенного в узор ремней, а потом глаза упираются в вырез рубашки. Вот все эти детали, которые отталкивали и притягивали, расшатывали меня черт знает, сколько времени — возможно, с первой нашей встречи — убийственно близко. Чуть смуглая кожа, редкие темные волоски, уходящие под рубашку, дешевая серебряная цепочка, змеящаяся в выемку ключиц. … Что-то щелкает у меня в голове, и я вспоминаю, ты — Кенни Аккерман. Представитель клана, который связан с Рейссами и Фрицами столетиями, и человек, который по своей воле сказал, что хотел бы мне служить. Жнец Аккерман из трущоб, который поднялся на поверхность и пытал для меня, убивал для меня, проливал кровь своими руками, чтобы мои руки оставались чистыми. Человек, рядом с которым — из-за магии крови или из-за его личных черт — я забываю, что вообще означает бояться. Впервые за долгое время, возможно, за все три месяца твоего отсутствия, я чувствую, что вернул себе полный контроль над собой. Голос звучит ровно, когда я уточняю: — Можно потрогать? — Можешь снять. Меня заебало уже оно. Где-то в глубине сознания я поражаюсь тому, что у меня не дрожат руки. Расстегиваю пряжку на груди и, прежде чем вытащить ремень, натягиваю его сильнее. Ты вдыхаешь, только усиливая давление, и под рубашкой очерчиваются грудные мышцы — но только на секунду. Распускаю ремень, и ты благодарно бормочешь: — Твою мать, какое же это облегчение… — Болит? — я чуть надавливаю пальцами на линию, по которой проходил ремень, и ты кривишься в молчаливом «не очень». А потом вдруг резко шипишь, когда я нечаянно провожу ниже: — Шш, полегче! Я вскидываю на тебя глаза и сталкиваюсь со злым и каким-то растерянным взглядом. Меня простреливает догадкой, которая рассыпается искрами в паху. Не отвожу взгляд, наблюдая за твоими расширяющимися глазами, и кладу ладони тебе на грудь. Медленно, как на норовистого коня, который вздрагивает шкурой, и его нужно успокоить. Под рубашкой ты обжигающе горячий, как будто кровь кипит от выпитого. Не укладывается в голове, что я могу так запросто к тебе прикоснуться - и ты ничего с этим не делаешь. Веду ладонями вниз, пока большие пальцы не задевают затвердевшие соски. Вниз — осторожно, вверх — надавливаю чуть сильнее. — Ури, — выдавливаешь сквозь стиснутые зубы. — Извини. Но это только на словах. А на деле — не могу себе отказать, обвожу эти маленькие выпуклости по кругу. И еще раз, ощущая, как они становятся тверже. Чувствительные. Нравится тебе это или нет. Глажу сами горошины сосков, невесомо скользя по ткани — вверх, чуть царапая ногтями — вниз… — Ури! — хватаешь меня за запястья, не больно, но ощутимо. Глаза у тебя бешеные. — Прости… правда, прости. Больше не буду, — я сам отвожу руки еще дальше от тебя, и ты сразу отпускаешь. Смотришь на меня, тяжело дыша, и кажется, я никогда не видел, чтобы у тебя так ходили желваки. Я точно знаю, что мои глаза сейчас обычного цвета и не излучают никакую древнюю магию, но ты вглядываешься в них так, будто пытаешься прочесть, что на меня нашло. — Не знаю, что там у тебя на уме… но прекращай. Ты, конечно, король, но это не значит… — Как скажешь, Кенни. -… Что я буду спускать тебе такое дерьмо. -… Я могу продолжать? Мы договариваем синхронно, и ты смотришь на меня, как на сумасшедшего. Между нами повисает мертвая тишина, в которой слышно только потрескивание свечей и далекое стрекотание ночных цикад. Мне кажется, что прошло уже много часов с тех пор, как мы обсуждали войны, Стены, Элдию и Марлию, титанов и другие важные вещи — все из которых померкли перед желанием развести рубашку на твоей груди, сжать твои соски без преграды ткани и медленно покатать их между большими и средними пальцами. Потереть, пока они не припухнут и не покраснеют, и посмотреть, какими тогда станут твои глаза. И если бы ты мог прочитать мои мысли в эту долгую минуту — возможно, ты бы больше не подошел ко мне на пушечный выстрел. Но ты не читаешь — как и я не могу прочитать твои. Поэтому наконец откидываешься назад, опираясь руками на заваленный бумагами стол, и настороженно бросаешь: — Валяй. Я снова подхожу, но не притираюсь, соблюдаю безукоризненное расстояние между телами. Пробегаюсь пальцами и глазами по боковым ремням, изучая крепления. — Ослабь под руками, иначе не выпутаюсь. Расслабляю пару маленьких ремешков под мышками, ты поводишь плечами и выскальзываешь из верхней части снаряжения. Защита со спины и металлические пластины с глухим стуком падают на приказы. Я невозмутимо берусь за пряжку поясного ремня и звякаю ей, мысленно повторяя: Это не смешно. Это не смешно. Это не смешно. Это… … действительно не смешно, но мне невыразимо трудно сдержать усмешку. От абсурдности ситуации в целом. От того, как вздрагивают мышцы на твоем животе, когда тебе кажется, что я могу задеть их пальцами. От того, как ты уже десять раз мог мне врезать или приставить дуло ко лбу, чтобы хоть припугнуть — но и не думаешь этого делать. — Сними нож. С ним я действительно сплю. Отстегиваю от пояса твои личные ножны — я их уже видел, и от остального снаряжения они отличаются цветом кожи и потрепанностью. Ненадолго задерживаю их в руках, пробегаюсь пальцами по ребристой рукояти из черного дерева и металлическому навершию. В голове вспыхивают картины того, как ты ломаешь им чьи-то пальцы, и я откладываю нож в сторону. — А с пистолетом нет? — киваю на кобуру с другой стороны ремня. — Не хочется будить тебя выстрелом, в случае чего. Меня тут вообще держат только для того, чтобы я берег сон твоего Величества. — Не только, — возражаю, примеряясь к оставшимся ремням на ногах. — Еще чтобы бесить Рода и пугать прислугу. — Ах вот оно что… Понимаю, что расстегивать эту мелочь, наклонившись — сомнительное удовольствие, и просто опускаюсь на колено, оказываясь с твоими бедрами на одном уровне. Ты давишься словами и рефлекторно разводишь ноги шире, чтобы дать мне пространство. Я поднимаю на тебя глаза и осознаю сразу несколько вещей. Кенни, тьма его забери, Аккерман тоже умеет краснеть. Именно таким, раскинувшимся на моем столе с приглашающе раздвинутыми ногами, я хочу тебя видеть. Не только, но в частности. От этой мысли у меня откровенно и окончательно встает. … У меня никогда не было секса с мужчинами, и очень мало — с женщинами. Мы покуролесили на пару с Родом, когда повзрослели и смогли выезжать за пределы поместья, но он пристрастился к дорогим борделям, а я почти сразу это забросил. Всегда находились дела поважнее. Поэтому вообразить что-либо из своего опыта я не могу. Но образ этих ног, закинутых мне на плечи, настолько ярок, что я понимаю — это воспоминание есть в моей голове. Просто оно не мое. Смазанное, вырванное из переживаний какого-то другого носителя, слишком интимное, воспоминание о том, как хорошо изгиб колена ложится на плечо — чужое. Ощущение того, как приятно было бы вжать чье-то тело в этот стол — чужое. А вот мысль о том, что это можно сделать с тобой — моя собственная. Не знаю, что ты читаешь в моих глазах, но у тебя на щеках вспыхивают такие пятна, как будто тебя по ним отхлестали. — Ури… — Что? Брось, я к тебе даже не прикасаюсь. — Ури, — ты повышаешь голос. — Какое-нибудь лишнее движение, и я снова буду целиться тебе в башку. И на этот раз не промахнусь, — но голос у тебя скорее испуганный, чем кровожадный. — Никаких лишних движений. Просто мне так удобнее, — меня ведет одновременно и от жара твоего бедра у лица, и от того, как легко тебя спровоцировать. Это то, что обычно ты делаешь с другими людьми, но никто не может провернуть с тобой. — И да, поаккуратнее с такими заявлениями. Как ты только что узнал, я один из сильнейших титанов человечества и все еще могу переломить тебя, как спичку. Ты и пушку достать не успеешь. — Напомни, какого хрена я на тебя работаю?! — Тебя покорило мое милосердие. — Тц! Не вздумай снимать сапоги, я в них уже целые сутки. Я тихо смеюсь и берусь за первую пряжку. Ты нервно дергаешься от прикосновения. — Кенни, я все-таки мужчина. И я скакал эти трое суток вместе с тобой. Ты правда думаешь, что меня можно напугать грязными портянками? — Я не хочу, чтобы ты умер от удушья, а меня за это казнили без суда и следствия. Так что ограничься проклятым УПМ. Оно же тебя интересовало? — Если честно, сапоги интересовали тоже. Но я тебя услышал, — хочется погладить тебя по внутренней стороне бедра, так, чтобы ты расслабился, а не взвился, но такого варианта не существует. Поэтому я расстегиваю следующий ремень, крепления к сапогу — и снаряжение съезжает с одной ноги. А я упираюсь взглядом в темно-бурые, застаревшие полосы, которые скрывались под ремнями. Очевидно, что это кровь, которую много раз застирывали, но она не выводилась со светлой ткани полностью и наслаивалась неделя за неделей. Особенно сильно на внутренней стороне, которая постоянно в контакте с другой ногой или крупом лошади. — Даже не начинай. Нормально все. — Я бы не заставлял тебя ехать в них верхом, если бы знал, что это настолько болезненно. — Значит, хорошо, что не знал. Я не хрустальная ваза, не надо с меня пылинки сдувать. На мне даже быстрее, чем на других, заживает… Ну еще бы. Пожалуй, единственная слабость, которую я ощущаю рядом с тобой — это желание сделать тебе приятно. Продемонстрировать, что я не считаю тебя мусором из Подземелий и пылью под сапогами, которой тебя видят окружающие. Да и ты сам до сих пор себя считаешь. Меня угнетает мысль о том, что я не могу сделать это руками, прикоснувшись тысячей способов, которыми мне хотелось бы. Очевидно, тут Род прав, ты никогда этого не позволишь, потому что это против твоей природы. Но у меня все еще есть слова. И мне вдруг до умопомрачения хочется рассказать что-нибудь о тебе. Что-то такое, что даст тебе почувствовать себя исключительным, как ты это любишь. И есть, что; за три года с нашей встречи я зарылся в память предков так далеко, как мог, только чтобы понять, что из себя представляют Аккерманы. Загадок оказалось еще не на один такой вечер. Но ты никогда об этом не спросишь, если я тебе не подскажу. Поднимаюсь на ноги, покончив со всеми ремнями — теперь тебе достаточно привстать, чтобы вытряхнуть себя из амуниции. Тянусь через твою ногу, стараясь ее не задеть, к бутылке и разливаю остатки бренди по двум стаканам. Забираю свой и делаю шаг назад, чтобы ты мог двигаться свободно. — Да не шугайся ты так, не буду я в тебя стрелять… — Вообще-то я не хочу, чтобы шугался ты. — Слишком много на себя берешь, Ваше Величество. В конце концов, кто я такой, чтобы отказывать тебе в праве на тайну твоего происхождения? И вряд ли после этого ты захочешь сбежать на континент, такого островного дьявола там точно никто не ждет. — Раз уж у нас сегодня вечер откровений… Знаешь, почему на тебе все так быстро заживает? — Род сказал бы, потому что я псина. — О, он бы точно так сказал. Но я про другое. А почему почти не чувствуешь опьянения, что бы ты ни пил? — Потому что во мне два метра роста? — пожимаешь плечами и почти доносишь стакан до рта, но замечаешь мой непроницаемый взгляд. — Вот блядство. И тут что-то нечисто? — отставляешь стакан обратно, рывком вытаскиваешь из-под себя ремни и грудой закидываешь их на стол, чудом не сворачивая подсвечник и чернильницу. Снова складываешь ногу на ногу и даже не морщишься от стертых в кровь бедер. — Ну, рассказывай. — Нас обоих алкоголь не берет. И любая царапина на мне тоже заживает через день. Перелом перестаю чувствовать дня через два, серьезное ранение – через неделю. Наверное, у тебя немного медленнее. Возможно, ты думаешь про себя, что просто никогда ничего не ломал. — Все верно. Ну и почему? Кончай интригу разводить. — Потому что сила титана ускоряет регенерацию, — отвечаю просто, и по твоему не изменившемуся лицу вижу, что ты ничего не понял. Неудивительно. Набираю воздуха в грудь и озвучиваю, не имея вообще-то ни малейшего понятия, понравится тебе это или нет. — У меня эта сила есть напрямую, потому что я — носитель королевского титана. Но помимо носителей, она есть у представителей особой крови. Когда-то элдийские ученые экспериментировали с гибридами людей и титанов, хотели создать идеального воина. Такого, которому даже не нужно трансформироваться, он и в человеческом теле был бы нечеловечески силен и вынослив. Вводили разные сыворотки, разные дозировки, блокировали трансформации… Тьму людей извели на эти попытки. То, что я чувствую, рассказывая это тебе, похоже на гордость фамильным клинком. Такой не ломается и выбрасывается, как сменные клинки УПМ, а переходит из поколения в поколение — и в каждом поколении используется в бою. Только мои ощущения гораздо более захватывающие, потому что ты — не оружие, а человек. — И... как? — запинаешься. — Создали толковое что-нибудь? — Создали. Целый клан воинов. Самый приближенный к королевской семье, их называли щитом и мечом короля. А побочным эффектом изобретения было то, что этим людям невозможно стереть память. Так что… У тебя тоже есть сила титана, Кенни. Потому что она — в крови у семьи Аккерман.