Зов крови

— Специальный отряд Кенни отправляется на… особое задание. Их не будет три месяца. Нужно, чтобы Центральный Отдел Полиции прикрыл их отсутствие. Никаких зачисток, просто личная охрана Рейссов. Ну и постоянная готовность, на случай чрезвычайных происшествий. — Понял вас. Я выделю самых способных ребят. — И не самых пытливых и разговорчивых. Мы не будем размахивать короной у них перед носом, но и за каждое слово переживать не хочется. — Хорошо, Ваше Величество. Такие у нас тоже есть. Йохан стоит на костылях, наотрез отказавшись садиться, и все равно умудряется сохранять офицерскую выправку. Каждый раз, когда мне приходится подчеркивать, что королевская семья — это тайна за семью печатями, он улыбается этой мягкой, ребячливой улыбкой. Похоже, он счастлив стать посвященным и не собирается ни с кем делиться этой привилегией. Надолго ли хватит его энтузиазма — покажет только время. — Знаете, а вы очень хорошо скрывались. Никогда бы не подумал, что вы королевской крови. — Ты понимаешь, что это не звучит, как комплимент? Он смеется немного смущенно, и я замечаю, что у него краснеют уши. — Наверное, не звучит. Но все-таки это он. Вы с Родом всегда выделялись на фоне заносчивых лордов. Тихие и рассудительные… по чистой случайности получили поместье в Сине в наследство… — Я услышал тебя, Йохан. Нужно снизить градус скромности и рассудительности, пока это не стало слишком подозрительным. — Именно, — он кусает губы, чтобы снова не рассмеяться. Что ж… по крайней мере, я могу быть королем, с которым приятно иметь дело. В проеме двери, ведущей на террасу, появляется твоя долговязая фигура, скрещивает руки на груди и прислоняется к косяку. Подчеркнуто вежливо ожидает своей очереди на аудиенцию, на расстоянии, которое так и говорит «не хочу вас подслушивать». Опускаешь голову и ковыряешь плитку носком сапога. От наблюдения, как высокие жокейские сапоги удлиняют твои и без того впечатляющие ноги, я забываю, о чем разговаривал секунду назад. — Кхм. Скажи, как в целом настроения в Полиции? — Ну… они, конечно, скорбят. В вашем сопровождающем отряде были хорошие бойцы. И я не припомню, когда мы теряли девять человек разом, это много, — теперь Йохан закусывает губу уже по другой причине. — Но они и в ярости. Понимают, что не готовы к таким открытым нападениям, к организованным мятежам. Теперь тренируются в два раза усерднее. Конечно, отряд пострадал не столько от пуль, сколько от ужаса. И усердные тренировки вряд ли помогут полицейским, если они снова столкнутся с титаном. Но Йохану я об этом не говорю, потому что все его воспоминания о титане уже стерты. — Вот приказ о выплатах семьям погибших. И личные письма с соболезнованиями. Распорядись этим, пожалуйста, — достаю стопку бумаг из-под пресс-папье, украшенного девятиконечной звездой. В детстве мы с Родом играли с этой вещицей, однажды он уронил ее мне на ногу, и я еще пару месяцев хромал. Тогда мы думали, что это просто красивая звездочка. Сейчас я думаю, как такие издевательские намеки остаются незамеченными окружающими. — Так точно. Могу идти? — Да. Сообщи, когда сформируешь отряд на замену. Он кивает, устраивается на костылях поудобнее и не совсем ловко удаляется. Когда равняется с тобой в дверном проеме, вы обмениваетесь сухими кивками, и ты едва поворачиваешь плечи, ровно настолько, чтобы Йохан протиснулся в проход. От двери до меня — шагов двадцать, но ты преодолеваешь это расстояние за двенадцать. Я слишком часто думаю о длине твоих ног. — Опять чирикал со своим смазливым Командиром. — И чего ты на него так взъелся? — Да ничего… хлипкий он какой-то. Случись что, расколется на первом же допросе. — Кенни, ты судишь людей с точки зрения очень талантливого дознавателя. Если его не будешь допрашивать ты, скорее всего, он справится. — Ваше Величество все так любят, потому что вы очень дохрена льстите. Вообще, мне еще не нравится его мнение о разведчиках. Ты слыхал, как он их снабжение считает? Как будто вычитают из его личного кармана. А это интересное замечание. Меня всегда удивляет твоя проницательность в таких мелочах, ты как будто забываешь играть свою роль узколобого головореза. Делаю мысленную пометку о том, что надо провести Йохану разъяснительную беседу о разведке. Чтобы он спустил ее дальше, в казармы. Идею о бесполезности разведчиков пора выкорчевывать. — Кстати, о Разведкорпусе… Присаживайся, хочу кое-что с тобой обсудить. Ты приземляешься в плетеное садовое кресло, через столик напротив меня, и мы наконец оказываемся на одной высоте. Вытягиваешь ноги, надвигаешь шляпу еще ниже на глаза и достаешь из кармана пачку сигарет. На этот раз хорошие, митрские. Прислушался к моим пожеланиям или сам распробовал? — Можно? — Конечно. Можешь снять шляпу? Честное слово, я скоро забуду твое лицо. Ты без лишних вопросов снимаешь и кидаешь ее на плитку, которой вымощена терраса и между которой пробивается трава. Можно попросить садовника держать ее в идеальном порядке, но мне нравится так. — Я все понимаю, — бормочешь, чиркая спичкой и затягиваясь сквозь зубы. — Ты хочешь сообщить какую-то охренительную новость и видеть мою реакцию. Манипулятор. Ты фамильярен, но мне и это нравится. Короли редко имеют возможность услышать честное мнение о себе, да еще от человека, который их действительно хорошо знает. — Ну, новость не такая уж ошеломительная. Ты со всем Отрядом Зачистки отправляешься в штаб Разведкорпуса. У вас будет три задачи. — Записываю. — Я уже подготовил приказ об отставке текущего Командующего. Мне нужно, чтобы ты понаблюдал за разведчиками и привез свою личную рекомендацию, кого назначить вместо него. — Ты шутишь? Доверишься моему мнению по такому вопросу? Это ведь не нож для разделки мяса подобрать, — хмуришь тонкие брови и, забывшись, стряхиваешь пепел прямо на землю. Я ненавязчиво подталкиваю по столу пепельницу, которая прописалась здесь специально для тебя. — Только твоему и доверюсь. У меня нет времени разобраться в этом самостоятельно, и нет никаких доверенных лиц в Разведкорпусе, чей совет имел бы для меня вес. А ты… ты прекрасно знаешь, что нам требуется от нового Командира. — Чтобы клювом не щелкал. — Точно. Чтобы четко исполнял новые предписания по экспедициям, выезду, въезду и проверке личного состава. Их я тоже приготовил, отвезешь. Это вторая задача. — А третья? Что ты там оставил на десерт? — Пройдете повышение квалификации. Твой отряд будет переобучаться владению УПМ. И ты будешь ему учиться, Кенни. Давишься дымом и подбираешься в кресле: — Ты это серьезно? Я, по-твоему, собачка, которую нужно учить фокусам? — Слушай, это действительно необходимый навык, который… — Нет. — Да послушай же, — зыркаешь на меня уже с настоящим раздражением, но я набираю в грудь воздуха. — Против титанов имеет шанс только человек с УПМ. Ты сам слышал, что в планах врагов бросить на Стены титанов, прорваться сюда во что бы то ни стало… — Я ни черта не понял из того, что услышал. — Почему не спрашиваешь? — Потому что ты будешь юлить и ничего толком не расскажешь! — Неужели я постоянно игнорирую твои вопросы, что ты так думаешь? Мне не хочется делать лишних жестов, ты слишком наблюдателен, но руки против воли сцепляются на коленях в замок. Мне неожиданно обидно слышать от тебя такой выпад, потому что я только о том и думаю, как бы дать тебе больше ключей, разрешений и доступов. Больше, чем счел бы правильным кто-либо из моих предков. Сразу косишься на мои руки. Кривишься и суешь сигарету в рот, прихватывая ее нижней губой, более полной, чем верхняя, и придающей твоему лицу вечно недовольное выражение. Выдыхаешь дым в сторону. — Нет. Просто не хочу дрочить тебе голову этими вопросами. Вижу, что ты еще в себя не пришел. Да и там столько всего наворочено, что, наверное, лучше мне не соваться… — Кенни, я… просто не хочу тебя потерять в следующем нападении. Ты мой лучший боец. Ты единственный, кому я могу доверить спину в бою. Я хочу, чтобы ты летал, неся смерть титанам и людям, а не оставался беспомощным. Конечно, и я буду делать все, что в моих силах, но… если нападение будет неожиданным, или мы с тобой будем не рядом — без УПМ шансов у тебя не много. Я никак не могу повлиять на твои мысли, но пытаюсь вложить во взгляд всю силу своей просьбы и страх, который стискивает мои внутренности. Это не страх собственной смерти. Для человека, который точно знает, сколько лет ему осталось, это уже не так важно. Я боюсь, что не только не построю рай, но и увижу ад на земле. И ничего не смогу с ним поделать. Чувствую, как от желания убедить тебя, во мне пробуждается сила, и глаза наполняются свечением. Тем самым, которое может сломать чью угодно волю, кроме твоей. — Не смотри на меня так. — Извини. — Я видел гарнизонных с УПМ. Они просто поднимались на Стены, шныряли там по своим обычным делам. Блять, меня чуть не стошнило, — гасишь окурок о землю, снова игнорируя пепельницу, и складываешь его в карман. После паузы выдавливаешь через силу. — Ненавижу такую высоту. Даже не представляю, каково это, оказаться там… Да и вообще, выглядит как дьявольски сложная херня. — Я уверен, у тебя получилось бы. — Тц! Ты всегда так говоришь, когда хочешь меня заставить. — И у тебя всегда все получается. И это уже совсем не лесть. Аккерманы — это сила титана в человеческом теле, недостижимая для обычных людей. Это сквозит во всей твоей биографии — опасный, безжалостный, неуловимый, Жнец Кенни. Это у тебя в крови. А в крови Рейссов — раскрыть твои способности во всей их сокрушительной полноте. И пока в моем теле бежит кровь, я могу дать тебе возможность стать сильнее. Быть сильнейшим. То, о чем ты и грезишь больше всего. — Давай ты просто попробуешь. Если УПМ — это совсем не твое, я не буду настаивать. Но у тебя будет отряд из людей, которые умеют то, чего не умеешь ты. Как такое возможно? Нет ни единого шанса, что ты сдашься. Я вижу по твоим нахмуренным бровям и упрямо сжатым губам, что такие же мысли проносятся и в твоей тщеславной голове. Наверное, ты очень близок к истине, когда называешь меня манипулятором. — Ладно. Попробую, — и не успеваю я облегченно вздохнуть, как краешек твоего рта дергается. — Но с условием. — Озвучь? — Если я справлюсь с УПМ, ты выделишь мне целый вечер и ответишь на мои вопросы, без увиливаний. Про все, что было на допросе. Про мир за Стеной. Хоть я и сам предлагал тебе спрашивать пять минут назад, ты выбиваешь почву у меня из-под ног. И ты хочешь не вырвать пару случайных фактов, а устроить полноценный допрос — уже мне. Это серьезная ставка; я вспоминаю всех людей, кроме Рейссов, которые так или иначе узнали о существовании Марлии и о том, что представляет собой Парадиз. Все из них, до единого, пытались вырваться на «свободу» и отправить нас на тот свет. Но тебе я уже доверил слишком многое. Позволил говорить с человеком оттуда. Если я не дам тебе разъяснений об услышанном, их даст кто-нибудь другой. Достаточно одного раза, когда тебе рассказали о непримиримой ненависти короля к Аккерманам, и ты бросился на меня с пистолетом и ножом. — Хорошо. Я отвечу на все вопросы, на которых нет крайней степени запрета. Как раз успею прийти в себя за три месяца… — Три месяца? Хер ли там делать так долго?! — Вообще-то кадеты учатся по три года. У тебя будет крайне ускоренный курс. И раз уж мы торгуемся… — предательская улыбка лезет на мое лицо, и я прикусываю щеку изнутри, чтобы ее удержать. — Я должен увидеть что-то достойное внимания. Не как ты висишь на учебных тросах, пытаясь удержать равновесие. Хотя бы пролет на тренировочном полигоне. — Мне придется упахаться до смерти? — Есть такая вероятность. Но если выживешь, станешь вторым человеком, после короля. В плане осведомленности. — По рукам. Ты очень азартный человек, и это твое слабое место. Я уже вижу в твоих холодных глазах разгорающийся огонь, который зажигает тебя доказать, что ты лучший в своем деле. И этот огонь — мое слабое место. Поднимаешь шляпу и встаешь, чтобы уйти. Мне приходится невозмутимо смотреть на тебя снизу-вверх на всю высоту твоего роста: — Возьми, здесь все распоряжения по деньгам и снаряжению. Новое руководство по экспедициям. И личное письмо Командующему Разведкорпуса. Не пытайся вскрывать, там ничего особенного про тебя нет. — Спасибо за предупреждение, у меня уже чесались руки. Забираешь бумаги и неаккуратно складываешь их во внутренний карман плаща. Уже разворачиваешься, чтобы уйти, и вдруг бросаешь из-за плеча: — Можно один вопрос сейчас? В качестве аванса. — Если он не попадет в число запрещенных. — Почему ты решил не разыскивать остальных нападавших? Почему эту девку освободил? От меня это по-идиотски звучит, ты ведь и меня вроде как помиловал… Но их ты милосердием не впечатлишь. Не боишься, что они тебе еще устроят проблем? Скрытое за деревьями солнце бросает золотистые блики на твою фигуру, и я позволяю своему взгляду задержаться на этом красивом, мимолетном зрелище. Думать о том, что произошло в темнице, все еще больно. Меня преследует ощущение, что я чего-то недопонял, что-то сделал не так, что-то упустил — и оно нарастает всю мою жизнь. — Знаешь, я сразу после выстрела подумал, что и убийство Густава, возможно, было напрасным… — Не пори чушь, — выплевываешь зло, но сразу же прикусываешь язык. — Не было оно напрасным. Если бы ты его отпустил, мало ли, кому и что он бы растрепал. Устроил бы нам еще одно Ополчение… — Возможно. Но разыскивать и убивать остальных вообще не имеет смысла. Они уже не выйдут за пределы Стен и никому про Рейссов не расскажут. Когда придут те, кто должны перехватить у них информацию — мы сразу это поймем по нападению титанов на Стены. Тогда и будем пресекать их встречу. Будем следить за курсантами, которые поступят в том году. А пока… я не хочу быть причиной напрасных смертей, Кенни, — перевожу дыхание. Ты так и не оборачиваешься, но слушаешь внимательно, поэтому я продолжаю. — Я долго не думал об этом, меня больше занимала моя… сила. Фантазии об идеальном мире. Я закрывал глаза на то, что делалось от моего имени. Потом встретил тебя и понял, что глаза нужно открыть. — Почему? — Это уже второй вопрос авансом? — Да. Почему ты понял, что нужно открыть глаза? — Я не знаю. Просто что-то во мне изменилось. Я понял, что чья-то смерть — это ошибка, которую невозможно исправить. И потом… разве милосердие — не то качество, которое заставило тебя остаться? — Черт его знает, что меня заставило. Но иногда мне кажется, что милосердие тебя погубит. — Надеюсь, не в случае с тобой? — Не дождешься, Ваше Величество. В случае с кем угодно, только не со мной. Мы прибываем в штаб Разведкорпуса утром третьего дня в пути. Кому-то дорога из Сины к южной окраине Розы показалась бы утомительной, но не Роду и мне. Наслаждение от поездки верхом перекрывает даже его недовольство целью — посмотреть, как там дела у Кенни-тоже-мне-важная-птица-Аккермана. Пока я наблюдаю, как Род красуется и гарцует на своем Буйном во дворе штаба, на меня накатывает волна нежности, будто мы подростки, которые выбрались на прогулку по окрестностям поместья. Он всегда был замечательным всадником, а я всегда ему завидовал. Я напрочь забываю о том, что мне самому нужно спешиться. — Ури Рейсс? Разрешите позаботиться о вашей лошади? — высокий темноволосый разведчик останавливается в нескольких шагах и выдергивает меня из ностальгии. — Ах, да. Конечно. Я спрыгиваю на землю, и он берет под уздцы Льдинку. Она принюхивается к незнакомцу и разрешает ему погладить свою морду, мягко фыркая, чего за десять лет удостаивалась всего пара человек. Говорят, все разведчики прекрасно ладят с лошадьми и относятся к ним как к полноправным боевым товарищам. Глядя на аккуратные и ласковые движения этого человека я охотно в это верю. — А вы сразу вошли к ней в доверие. — Это лестно слышать. У вас великолепная чистокровная скаковая. Еще и такого редкого окраса. Как ее зовут? — Льдинка. Мы с ней с детства, — отвечаю на его смеющийся взгляд, и разведчик понимающе кивает. Впрочем, по мне и не скажешь сразу, что я вышел далеко за пределы детского возраста. — Рене, предоставь этой красавице лучший сервис, на который способен Разведкорпус, — он передает лошадь другому, молоденькому разведчику и снова поворачивается ко мне. — Кит Шардис, рад знакомству. Вы за отрядом Аккермана? — Да. Хотелось бы посмотреть, как у них успехи. И если они достаточно подтянулись во владении УПМ, то мы не будем больше нагружать Разведкорпус и заберем их с собой. — О, там действительно есть, на что посмотреть. Пройдемте сразу на тренировочное поле? Или, может, вы хотите отдохнуть с дороги? — Можно сразу на поле. Это была на редкость необременительная поездка. — К нам нечасто заглядывают гости из столицы. Еще и в таком бодром состоянии. Все-таки, несколько дней в дороге. Ваш брат, похоже, вообще не хочет выбираться из седла… Род переговаривается с другими разведчиками, все еще сидя верхом, и его гнедой жеребец нетерпеливо перебирает ногами, как будто рвется проскакать еще пару часов без устали. — Эй, Род! Слезай. Нам еще возвращаться, успеешь насидеться! Когда мы втроем приближаемся к тренировочному полигону разведчиков, у меня на секунду захватывает дух. Я ни разу не видел Разведкорпус в деле — не считая некоторых смазанных воспоминаний Прародителя — и не бывал в его сердце. Предыдущие короли тоже не жаловали его вниманием. Меня охватывает жгучий стыд, потому что недостаток финансирования этого подразделения можно объяснить только одним: владельцы денег никогда не видели этого размаха. Поле в несколько гектаров, усеянное препятствиями, опорными столбами и деревьями, между которых можно маневрировать на УПМ, мишенями, подвешенными на разных уровнях над землей и иссеченными зарубками от мечей. Только теперь я понимаю, почему штаб располагается за пределами Троста, а не в самом городе — внутри застройки просто нет площадей, на которых можно воспроизвести реальные боевые условия. — Колоссально… — Род тоже впечатлен и озирается, широко раскрыв глаза. — …Иногда мы проводим тренировки в городской среде, но это редкость, если честно. Не хочется тревожить горожан нашими полетами. Хотя это неоценимо с точки зрения моделирования обороны. Конечно, прецедентов нападения титанов на Стены и города нет, но задача разведчиков — быть готовыми ко всему… Шардис рассказывает увлекательные вещи, но я слушаю его вполуха. Взгляд цепляется сначала за разведчиков в воздухе, которые издалека выглядят птицами, стремительными росчерками в небе; а потом — за группку людей на земле, которые бурно обсуждают что-то, не обращая внимания на наше приближение. — …Да это херня собачья! Титаны же еле шевелятся, чем они отличаются от неподвижных мишеней? — Ты это скажи новобранцам, у них с первых вылазок возвращается только половина бойцов… — Так-то есть еще аномальные титаны, говорят, они бывают охренительно быстрыми. — По мне, так все титаны — одна сплошная аномальщина… — Ладно, ты предлагаешь сделать движущиеся мишени? Еще скажи, в натуральную величину титанов. Это нереализуемо! — Все, блять, реализуемо. Если бы тут были инженеры с мозгами, и кое-какие уроды не тырили деньги… Я одновременно и вижу тебя, несмотря на то, что ты стоишь к нам спиной, и слышу твой хриплый голос, призывающий бороться с коррупцией. Некоторые вещи не меняются, да, Кенни? — Эй, Аккерман! По ваши души пришли. Ты взвинченно оборачиваешься, прожигая Шардиса взглядом, а потом натыкаешься на меня. Клянусь Имир, мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не уставиться на тебя с открытым ртом. Не видел тебя три месяца, это самая долгая наша разлука с момента знакомства — но не только в этом дело. Пока ты стремительно идешь нам навстречу, я пытаюсь удержать глаза сфокусированными на твоем лице. Но они предательски сползают ниже. На белую рубашку, перетянутую ремнем на груди. Еще ниже. На ремни по бокам, с креплениями для рукоятей УПМ. И еще ниже, туда, где боковые ремни крепятся к поясу, сидящему на бедрах, как смертный грех. Мои глаза хотят еще ниже, но я понимаю, что дальше падать некуда. Хотя бы не сейчас. Возможно, все финансирование Разведкорпуса уходит на эту зубодробительную форму? — Ваше Ве… — ты запинаешься так откровенно, что Род панически дергается. Прикусываешь губу и впериваешь в него взгляд. — …ве-е…сьма занятое семейство… с проверкой пожаловали? — Все строго по плану, три месяца прошло. Надеюсь, сегодня не первый день, когда ты нацепил УПМ? — огрызается Род. — Определенно, это его не первый день. У него и для трех месяцев есть весомые успехи, — хотя ты кривишься на это замечание, Шардис, похоже, тебе симпатизирует. — Давай покажем пролет по второму маршруту, Кенни. Там есть и мишени на поражение, и сбор флажков, и сложное маневрирование в лесополосе. Согласен? — Кхм. Да, комбинация из самых интересных. — Отлично. Сначала пусть пройдет весь отряд, потом покажешь свою программу. — Хочешь меня унизить в глазах влиятельных людей, Шардис? — А ты отработай в полную силу, Аккерман. Тогда унижение будет не так велико. Ты же не безнадежен, — у этого разведчика удивительное сочетание мрачного лица и насмехающегося взгляда. Похоже, вы за этот месяц здорово друг друга занозили. — Просто хочу обсудить с господами твои предложения, сразу после шоу. Чтобы у них картинка еще стояла перед глазами. Ты сухо киваешь и возвращаешься к своим людям, раздаешь им команды, пока я разглядываю твою спину. Сзади защита у разведчиков более основательная, накладка на всю спину с продетыми через нее перекрестными ремнями создает впечатление брони. Две металлические пластины на пояснице, распределяющие нагрузку от рывков на всю систему креплений. Широкий пояс, защищающий бедра от постоянного трения с кейсами сменных лезвий. И еще ремни, плотно охватывающие ноги, подчеркивающие сильные натренированные бедра в светлых брюках. Цепляющиеся к высоким сапогам, полностью закрывающим голень и уязвимую коленную чашечку. Да, форма Разведки просто кричаще эстетична, что не противоречит ее функциональности. А я, оказывается, ни разу не видел тебя в одежде, которая не сидела бы на тебе мешком. В рубашке, заправленной в брюки. Не знал, что существует такой контраст между развитыми, широкими плечами и узкой поясницей, которую, кажется, можно обхватить руками. Даже моими. Самое смешное, что Полиция тоже носит УПМ. Больше в декоративных целях, и все-таки я вижу это снаряжение каждый день да через день. Но как будто я до сих пор его в упор не замечал. — Ури. Умоляю, скажи, что ты пялишься не на его задницу уже целых пять минут, — поддевает Род, когда Шардис отлучается проверить расположение мишеней. И хотя это тысячу раз не в моем характере, и Род ожидает, что я шикну на него со словами «помолчи, пошляк», я вдруг выдаю то, что действительно крутится на языке: — Тоже заметил, что там есть, на что посмотреть? Он таращится на меня такими глазами, что меня разбирает смех. Как в детстве, когда у меня хватало наглости стащить пирожное и стоически молчать, когда мать спрашивала, кто это сделал. Пережив первоначальный шок, Род морщится: — Он тебе не даст. Очевидно, что он по бабам. — Я знаю, — с легкостью соглашаюсь я. — …Или даст. Кто его знает, он же отмороженный. Боже, не хочу об этом думать… На его счастье, к нам возвращается Шардис, отвлекающий от размышлений хотя бы на некоторое время. — Подходите ближе, лорды. Здесь очень удачный обзор на все этапы маршрута. На каждом этапе есть наблюдающий разведчик, который следит за выполнением упражнения. Первая секция — самая простая, это десять мишеней, которые нужно поразить мечом, на разной высоте, препятствий — никаких. Каждая мишень, которая засчитана, отмечается звуковым сигналом от наблюдателя, с нашего расстояния не всегда видно подробности и нюансы. Вторая секция — сбор десяти флажков, препятствий все еще нет, но флажки расположены в несколько… труднодоступных местах. Обратите внимание на деревянный настил, под которым находится один из них. Под ним похоронено довольно много кадетских зубов, — по Шардису видно, что он горит этим делом и может рассказывать о тренировках часами. — Или вот коридор из деревянных ящиков, тоже интересная точка, после которой — резкий набор высоты за флажком на опорном столбе. Последний этап — самый сложный, это маневрирование по лесистому участку, где дополнительно натянуты сигнальные красные ленты, в качестве препятствий. Их расположение меняется между тренировками, так что запомнить его невозможно. Этап считается пройденным отлично, если ни одна лента не сорвана. — Звучит опасно для здоровья и жизни, — отмечает Род, и Шардис пожимает плечами. — Так и есть. Наша работа — чрезвычайно опасна для здоровья и жизни, к этому нужно готовиться. Думаю, и работа отряда Кенни не из прохладительных. Десять человек в полной экипировке выстраиваются в очередь, и демонстрация начинается. Первой стартует девушка, с каштановыми волосами, и с расстояния видно, что удивительно красивая. Интересно, как девушки справляются с такой грязной работой, которой занимается Зачистка? Я знаю не всех бойцов из отряда, его набором занимаешься единолично ты — полностью на свое усмотрение. И людей приходится время от времени заменять. Значит, что-то в ней есть подходящее для выслеживания, запугивания и убийства людей? Что именно, я понимаю в следующие пару минут. Девушка взлетает в воздух, и я даже не успеваю понять, когда она выпустила тросы. Тонкий характерный свист отмечает попадание по мишеням каждые три секунды, а я вижу только вспышки лезвий, когда на них попадает солнце — как молнии среди белого дня. Следующие два этапа пролетают так же быстро, и она уже возвращается на УПМ, в облет маршрута. Приземляется недалеко от очереди и дразняще помахивает ей десятью флажками, зажатыми в руке. — Это лучшая выпускница кадетского корпуса, позапрошлого выпуска. Не знаю, чем ваш Кенни ее заманил, у нее было блестящее будущее в официальной Полиции. Род косится на меня с невыразимо скабрезным выражением лица. Мне все равно, чем ты ее заманил, если она настолько хорошо рубит головы людям и шеи — титанам. Почти все равно. Следующие бойцы проходят экзамен с разной степенью успешности. Я понимаю, что ты подбирал их не по уровню владения УПМ, не по кадетским оценкам и даже не характеристикам в личном деле. И все-таки, все они летают сносно. Один оставляет лезвие в мишени («У него не очень хорошая меткость и пробивная сила, зато с ловкостью все в порядке»). Другой вписывается плечом в том самом коридоре, где нужно сорвать флажок («Ну, это шкаф, ничего удивительного. Зато упрямый, всегда поднимается и продолжает»). Почти все вылетают из леса, нацепляв на себя несколько ленточек («Перестали тренироваться сразу, как ушли в Полицию, а высокую маневренность нужно поддерживать»). Когда на стартовой линии остаешься только ты, Шардис поднимает руку, подавая тебе сигнал подождать. — В первый же день ваш подопечный заявил, что мечи, дословно: «дерьмо, и он не намерен учиться с ними обращаться, тратя на это время». Кое-как, но он приладил к рукоятям УПМ свои пушки и… В общем, он стреляет на лету, — на лице разведчика написан скепсис, но он продолжает, словно переступив через себя. — Я бы мог воспринять это как простое своеволие и даже самодурство. Но если быть честным, идея не лишена смысла. Если ваш отряд нацелен не на титанов, а на людей… Мечи имеют ограничения, им нужно открытое пространство и близкий контакт. Пуля нетребовательна и поражает издалека. А если взять калибр покрупнее, то можно и шею титана пробить. Я наблюдал за Кенни все эти месяцы, он — прирожденный стрелок. И он убедил меня передать эту идею выше. Людям, которые могут заняться реализацией. — Значит, новый вид УПМ? Это вполне в его стиле… Правильно ли я понимаю, что, отказавшись от мечей, можно избавиться от громоздких кейсов со сменными клинками? — Верно. Это может стать большим преимуществом. Как видите, у Кенни их уже нет, слишком бессмысленная нагрузка. Но конструкция не сбалансирована, из нее убрали важный компонент. Нужно отдать ее на доработку хорошим оружейникам. — У вас есть такие на примете? — спрашивает Род, и я понимаю, что у него перед глазами счеты. Кому заплатить, сколько заплатить и как скоро это окупится. — Да, в Шиганшине есть оружейники, которые работали еще с Анхелем Аалтоненом, создателем оригинального УПМ. Эта задачка как раз для них. — Звучит многообещающе. Посмотрим на эту задумку в действии? — Я должен предупредить еще кое о чем. Все члены отряда работают в Полиции, а значит прошли трехлетнее обучение. Аккерман обучался всего три месяца, его навыки на минимальном базовом уровне. Не судите его слишком строго. Я киваю. Внутренне я уже готов считать, что твоя часть договора выполнена, если ты не оставишь свои зубы где-нибудь на маршруте. Шардис дает отмашку широким взмахом руки, и ты взлетаешь в воздух. У меня вдруг падает сердце, как будто это я отрываюсь от земли на сумасшедшую высоту. Ты проходишь мишени медленнее, чем все предыдущие бойцы. Гораздо медленнее. Я вижу, как в каждом перерыве между свистками наблюдающего ты задерживаешься на опорных точках, балансируя на вертикальных поверхностях. Пролет — свисток — задержка на вышке. Пролет — свисток — остановка, уцепившись за пятиметровую стену. Пролет — свисток — пролет без паузы — осечка. От неудачного выстрела твоя траектория смазывается, ты едва успеваешь уцепиться за самый край деревянной платформы, раскачивающейся на цепях на высоте, и вкатываешься на нее кубарем, не удержавшись на ногах. Несколько секунд, чтобы выдохнуть — и снова цепляешься, к следующему опорному столбу. Пролет — свисток — остановка. Рискованный пролет, задевая сапогами землю и взметая облако пыли — тишина, промахнулся. Пролет под деревянной балкой на двух шестах, поднятой над полем метров на пятнадцать, и с подвешенной на ней же мишенью. Этот выстрел я вижу — БАХ — от мишени фонтаном рассыпаются щепки, она задумчиво раскачивается пару раз, а потом с грохотом падает вниз. — Крепления перетерлись… — бормочет Шардис, как будто мы инспекция по безопасности, которая приехала проверить условия тренировок. Следующая цель — на крутящейся ферме, к которой ты цепляешься, прокручиваешься вместе с ней — и красиво попадаешь по мишени, летя спиной вперед. По следующей, конечно, мажешь, рисоваться тебе еще слишком рано. Последний пролет без выкрутасов — свисток — приземляешься перед следующим этапом. Упираешься руками в колени, и я мысленно слышу твое загнанное дыхание. — Минута пятьдесят, семь из десяти, — констатирует Шардис. — В плане меткости он может лучше, было пару раз, что и все выбивал. Но сегодня очень уж торопится, — он косится на меня своими проницательными глазами и наверняка считывает, что я весь натянут, как струна. — Смотрите, дальше будет интересно. Когда ему не нужно стрелять и заботиться о попеременном использовании рук. На сборе флажков предыдущие члены отряда выделывались, кто как мог. Раскручивались в сальто, боком, ныряли вниз головой с самых верхних точек, едва не касались земли в самых нижних. Я боюсь, что ты начнешь изощряться тоже, но, когда ты стартуешь, понимаю, что тут все будет иначе. Ты цепляешься сразу двумя тросами и поднимаешься в воздух гораздо резче, чем на первом этапе. В пиковой точке одной рукой хватаешь флажок, а другой — сразу цепляешься к следующей опоре и летишь дальше, без малейшей заминки. Флажок — два троса — флажок — один трос — флажок… Не отвлекаешься на исполнение трюков, которых и не умеешь исполнять, твое прохождение этого этапа строго утилитарно. Я ловлю себя на том, что немного расслабляюсь, и сразу попадаю под очарование твоих движений. Да, они совсем непохожи на безупречные движения разведчиков или отточенную технику людей из твоего отряда. Да, они грязные и смазанные, часто на грани промаха. Но я помню замечание Шардиса — это всего лишь три месяца! У тебя есть способности к УПМ, это очевидно. Твое тело как будто приспособлено для полета, худое и ловкое, оно вонзается в воздух, как стрела, обходит препятствия и группируется, синхронизируясь с натяжением тросов и выбросами сжатого газа… И именно в тот момент, когда я начинаю любоваться, ты на полной скорости врезаешься в опасный коридор, который уже пошатнули предыдущие бойцы. Одна стена кренится, и огромные деревянные ящики, из которых она состоит, складываются внутрь коридора. Ты едва успеваешь выскользнуть наружу, но флажок погребен. Через пару пролетов — та самая платформа, в двух метрах над землей, под которой установлен флажок. Ты проскальзываешь под ней, так близко к земле, что мне кажется, я вижу твои волосы, подметающие пыль. Проходишь препятствие, но на флажок уже не остается сил и внимания. Делаешь затяжной рывок через мертвую зону — большое пространство без опор, где флажок торчит на высоком шпиле — долетаешь до него на инерции, хватаешь и камнем падаешь вниз. Дергаюсь вперед от неожиданности и животного страха, но на середине падения тебя дергает вперед — зацепился. За балку, которая установлена над окончанием этапа. Тормозишь по песку и гравию ногами, не щадя казенные сапоги, так что скрежет долетает до нас. — Восемь из десяти, — Шардис довольно улыбается. Похоже, он считает твои успехи своей личной заслугой. — Тут он расстарался, это его максимум за все тренировки. Ну, а на лес можно даже не смотреть, там он соберет все. И навыков слишком мало, и выдохся уже. Я все-таки смотрю, как твоя фигура мелькает между деревьев, отдаляясь и приближаясь, поднимаясь и опускаясь, огибая стволы и ветви. Вылетаешь на финише, перемотанный красными лентами, как и предсказывал Кит. Цепляешься за опоры других тренировочных площадок и приземляешься прямо перед нами, весь серый от пыли, с волосами, облепившими лицо. — Я тебе говорил подстричься? — Ага, блять… Бегу и спотыкаюсь, — огрызаешься задыхающимся голосом и пятерней зачесываешь волосы назад. — Семь, восемь и… — Шардис пробегается глазами по твоему туловищу, считая. — Три пройденные ленты, так? Неплохой результат, Кенни. Мог бы и лучше, конечно, но уж что есть… — Да я там чуть не сдох! — ты разворачиваешься к нам с Родом и отвешиваешь шутовской поклон, в конце которого тебя покачивает от потери координации. — Все для Вас. От этого подчеркнутого обращения и твоих горящих глаз на вымотанном, грязном лице меня прошибает разрядом, направленным прямо в низ живота. — Ладно, дуй к своим. Сходите помойтесь, от вас воняет хуже, чем от титанов… А лорды, может быть, захотят забрать вас в цивилизованный мир. Нечего там горожан распугивать… Ты размазанно ухмыляешься, как будто мысль, что от тебя несет за километр, доставляет тебе удовольствие. Отходишь к отряду, который наблюдал за твоим пролетом полным составом, и на ходу демонстрируешь им кипу ленточек и флажки. Они дружно галдят и улюлюкают: — Капитааан… Ну как так?! — Кажется, вы собрали двенадцать из десяти лент… — Блестяще! Так облажаться могли только вы! — Развал стены войдет в сказания и легенды Военной Полиции… — Да ладно вам, на тренировках было еще хуже… — А ну, захлопнулись все! — рявкаешь на них беззлобно. — Шуруйте мыться, стадо, а то нас тут оставят мотать второй срок… Ты уже на ходу начинаешь расстегивать крепления и выпутываться из ремней, и я успеваю заметить, что рубашка на тебе мокрая насквозь. На обратном пути ты сразу подъезжаешь ко мне, оттирая недовольного Рода в сторону. Какое-то время мы едем молча, и я любуюсь солнцем, клонящимся к закату. — Никогда не видел тебя на этой лошади, — выдаешь наконец, поворачиваясь ко мне. — И вообще в таком… виде. Прям светишься весь. — Хм. Я пытаюсь понять, что ты имеешь в виду. Хотя в первое время ты видел меня только в монашеском одеянии, теперь ты уже давно знаешь, что я одеваюсь и как обычный человек. Но сегодня я действительно расстарался. Когда выезжаю на Льдинке, хочется соответствовать ее платиново-белой масти. На нас двоих темным пятном — только мои сапоги для верховой езды. Остальное — ее сбруя, мои рубашка, брюки и накидка — исключительно белое. — Это моя любимая лошадь, ее мне подарил отец лет десять назад. Я вывожу ее по особым случаям, или на прогулки, которые доставляют мне удовольствие. Люблю дорогу из Сины до Троста. — А я было подумал, что особый случай — это я. Не впечатлил, получается? — Обсудим… позже. Краем глаза замечаю, как дергается уголок твоего рта и понимаю, что ты понял. — Заметано, Ваше Сиятельство. Тебе нужно почаще ее выгуливать, она тебе подходит, очень, — мажешь по мне оценивающим взглядом, потом отворачиваешься и морщишься. — А я вот мечтаю только об одном: доехать и снять это ебучее снаряжение. Оно уже натерло все, что можно и нельзя называть в приличном обществе. На кой черт мы еще и поехали в нем? — Шардис советовал привыкать к езде верхом в УПМ. Это, скорее всего, станет частью твоей работы теперь. — Вот же пыточное устройство. Может, использовать его во время допросов?.. Мне оно в кошмарах будет сниться, ей-богу… Единственное, чего мы в нем не делали, так это не мылись. Спали несколько ночей подряд в полной экипировке! Так даже лошадей не мучают, чтобы в сбруе на ночь оставлять. Все-таки у этих разведчиков непорядок с головой… Пока ты разглагольствуешь о тяготах, которые пережил в казармах Разведкорпуса, я разглядываю тебя. Ты снова надел шляпу и плащ поверх формы, но он ничего не скрывает — ни бедра, охваченные ремнями, стискивающие бока лошади, ни подчеркнутую формой талию, ни грудь, в которую с каждым вдохом впивается поперечный ремень. В расстегнутом вороте рубашки по-прежнему сверкает серебряная цепочка, выделяясь на еще больше загоревшей коже. Смотрю так долго, что во рту скапливается вязкая слюна. Чувствую, как уехавший вперед Род задерживает на мне недовольный взгляд, который я предпочитаю проигнорировать. Может, из-за того, что мы с тобой не виделись так долго, во мне с новой силой вспыхивает и закручивается желание, которое ты всегда во мне пробуждаешь. Делать то, что я считаю правильным. Говорить то, что думаю. Желание и способность быть собой. Но что есть я? Король, который отдает приказ убивать? Король, который хочет спасти свой народ, спрятав его в окружении Стен и делая вид, что эта идиллия — навсегда? Титан Прародитель, имеющий власть над умами Элдии? Подросток, мечтающий увидеть мир без границ? Ребенок, пожравший своего родителя? Человек, который боится пачкать свои руки в крови, или тот, который больше не хочет крови вовсе? Все это вместе. А прямо сейчас я еще хуже, чем человек — животное, которое хочет видеть тебя связанным этими ремнями. И бесконечно дорисовывать в мыслях, что можно было бы сделать со своим Аккерманом, если бы он понимал служение королю чуть более широко. — Кенни, — как только ты слышишь свое имя, сразу направляешь своего жеребца ближе к моей лошади, они идут синхронной рысью, и мы чуть не соприкасаемся сапогами. Я опускаю глаза, чтобы скрыть свечение, которое вызывает у тебя такую неприязнь, и которое я сейчас не могу контролировать. — Хочу отдать приказ, который будет звучать эгоистично в свете твоих жалоб. — Ты разрешения спрашиваешь? Да не вопрос. Кому-кому, а тебе немного эгоизма не повредит. — Даже за твой счет? — Особенно за мой счет. Я вообще-то работаю на тебя, если ты вдруг забыл. И я сам на это подписался. Я киваю. Еще понижаю голос, так, что тебе приходится наклониться вправо и ниже ко мне. Роду это не прочитать по губам, как бы он ни таращился - даже я сам не до конца осознаю, что говорю это вслух: — Когда приедем в поместье, останься в этой одежде. Снаряжение не снимай.