Гречанка

Пансионат Эсме Элени с Оручем заглянули на обед к Эсме. Они давно не собирались вот так просто — посидеть вместе и поболтать обо всякой ерунде. В комнате пахло свежеприготовленной едой: царили домашний уют и спокойствие. Эсме как раз раскладывала приборы, когда на столе зазвонил телефон Элени. Резкий звук нарушил тёплую тишину. Взгляд Оруча скользнул на экран, и он нахмурился. — Адиль Кочари… Зачем он тебе звонит? — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала насторожённость. — Поставь на громкую. Взгляды Элени и Эсме встретились. В глазах Эсме читалась лёгкая обеспокоенность. Элени почувствовала тоже самое. «Только бы он не сказал ничего лишнего…» — пронеслось у неё в голове. Она на мгновение замерла, сжала губы, потом решительно нажала кнопку. — Господин Адиль… — её голос прозвучал ровно, но пальцы чуть дрогнули. Голос мужчины звучал тревожно, торопливо, будто он говорил на бегу: — Элени, нужна срочная помощь. В нашей деревне у девушки начались преждевременные роды. Мы вызвали скорую, но они могут не успеть из-за снега: дорогу замело, машины буксуют… Оруч и Элени переглянулись, понимая друг друга без слов. — Мы с Оручем выезжаем. — Ждём вас! — коротко бросил Адиль, и в трубке раздались гудки. Оруч уже поднялся. Его лицо стало сосредоточенным, профессиональным — врач в нём проснулся мгновенно. Он окинул взглядом комнату, будто проверяя, ничего ли не забыл, затем подошёл к вешалке и начал застёгивать пальто. — Пойдём, — коротко сказал он. Эсме отставила тарелку, которую держала в руках. Движения её стали резкими — она явно волновалась. — Можно я пойду с вами? — в её глазах читались тревога и одновременно решимость, почти вызов. — Вдруг понадобится какая-то помощь? Элени внимательно посмотрела на женщину. Воспоминание о прошлом Эсме — о её собственных родах и потере — вспыхнуло в памяти, заставив сердце сжаться. — Ты уверена? — тихо спросила она. Оруч обернулся от двери, бросил короткий взгляд на обеих женщин. — Сестра, если хочешь, то поехали, — поторопил он. — Давайте быстрее! Они вышли из пансионата. Морозный воздух обжёг лица, снежинки кружились в воздухе, оседая на волосах и плечах. Элени смотрела на Эсме и всё ещё не могла избавиться от сомнений: стоило ли позволять ей ехать вместе с ними?

***

Кочари Морозный воздух обжёг лица, когда все трое выбежали из машины. Вдалеке, на крыльце небольшого домика, стоял Адиль — он обхватил себя руками, пытаясь согреться, дыхание вырывалось белыми облачками. Когда он заметил Эсме в компании врачей, брови его удивлённо приподнялись, но он лишь молча отступил в сторону, пропуская их. — Заходите, — коротко бросил он, открывая дверь. Элени и Оруч переступили порог, и сразу же их окутал тёплый, влажный воздух дома, смешанный с запахом пота и страха. В прихожей они наткнулись на какого-то мужчину — судя по всему, мужа роженицы. Тот преградил им путь, лицо его исказилось от внутреннего конфликта. — Брат, они же Фуртуна, нельзя! — запротестовал он, голос дрожал от напряжения. Оруч лишь закатил глаза, но прежде чем он успел что-то сказать, из-за спины послышался твёрдый голос Адиля: — Они в первую очередь врачи. Никто другой Асие сейчас не поможет! Мужчина на мгновение замер, сжал кулаки, потом отступил, пропуская докторов. В спальне было душно. Асие лежала на кровати, бледная, с испариной на лбу, её пальцы вцепились в край простыни. Оруч сразу подошёл к ней, присел рядом и мягко, но уверенно заговорил: — Асие, мы врачи, и мы постараемся помочь тебе. Сейчас посмотрим, как идут дела. Ты не одна, слышишь? Асие подняла глаза. В них читался страх, но и проблеск надежды. Она коротко кивнула, сжала пальцы сильнее. Эсме опустилась на стул рядом с кроватью и взяла девушку за руку. — Дыши, — тихо сказала Эсме, поглаживая её ладонь. — Просто дыши. Мы здесь, мы рядом. Всё будет хорошо. Внезапно Асие схватилась за живот — лицо исказилось от боли. Простыня под ней уже промокла алым. Оруч мгновенно оценил обстановку: быстро проверил пульс, осмотрел роженицу, нахмурился. — Подозрение на отслоение плаценты, — тихо сказал он. — Кровотечение сильное, артериальное. Элени кивнула, её лицо стало сосредоточенным. Она склонилась над роженицей, быстро оценила ситуацию: бледность кожи, учащённый пульс, холодный пот. Тень тревоги пробежала по её лицу. Обернувшись к Эсме, она коротко бросила: — Готовь тряпки. Горячую воду. И найди что-то острое — может, придётся разрезать пуповину. И ещё — чистые полотенца, много. Кровь идёт сильно, нужно остановить кровопотерю. Эсме молча кивнула и бросилась выполнять указания. Оруч встал рядом, начал помогать: проверял давление, давал короткие указания. — Давление падает, — пробормотал он. — Пульс слабый, нитевидный. Нужно ускорить роды, но аккуратно. Асие, слушай меня: тужься плавно, не резко. Раз… два… три! Комната наполнилась тяжёлым дыханием, прерывистыми стонами, скрипом кровати. Элени поддерживала роженицу, направляла её дыхание, успокаивала. Эсме стояла рядом, подавала воду, вытирала пот с лица женщины. Её взгляд то и дело обращался к Элени и Оручу — она искала в них уверенность, что всё под контролем. Схватки участились. Оруч хмурился — он видел, что кровотечение не останавливается. Он посмотрел на Элени, и в её глазах прочитал то же понимание: в домашних условиях шансы малы. И вот, наконец, ребёнок появился на свет. Элени ловко подхватила его, перевернула. Оруч тут же проверил сердцебиение, прислушался. Тишина. Ни звука. Ни движения. Оруч закрыл глаза на мгновение, потом посмотрел на жену. Его голос, обычно такой уверенный, теперь звучал глухо: — Пульс отсутствует. Начинай реанимацию. Элени быстро, но аккуратно сделала искусственное дыхание — раз, другой. Потом ещё массаж крошечной груди. Безрезультатно. Время будто остановилось. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Асие. Элени подняла глаза, её голос, обычно такой уверенный, теперь звучал бесконечно устало: — Он не дышит… Асие замерла. Её губы задрожали, глаза наполнились слезами. Она протянула руки, словно всё ещё надеялась почувствовать тепло своего малыша. Элени осторожно положила маленькое неподвижное тельце ей на грудь, накрыла его краем одеяла, будто стараясь укрыть от всего мира. — Мы сделали всё, что могли, — прошептала она. — Прости. Женщина горько заплакала. Её плечи содрогались, слёзы катились по бледным щекам. Она прижала крохотное тельце к себе, замерла, обнимая его, словно пытаясь передать ему хоть каплю своей любви. Адиль, ждавший на улице, услышал крик и зашёл в дом. По лицам всех, находящихся внутри, он понял, что случилось. Элени почувствовала, как к горлу подступает комок. Она сжала руку Оруча, ища в нём опору. Он молча обнял её за плечи, привлекая к себе. Эсме, всё это время стоявшая у стены, сделала шаг вперёд. Она опустилась рядом с Асие и молча взяла её за руку, крепко сжимая пальцы. Элени невольно перевела взгляд на Эсме. Та смотрела на Адиля. В её глазах застыла такая глубокая боль, но не только она — ещё тоска, и ещё что-то, почти неуловимое: желание найти в нём опору, поддержку, защиту. «Она страдала так же… И молчит. Молчит, чтобы не ранить его», — пронеслось в голове у Элени. На секунду в комнате повисла такая мёртвая тишина, что даже дыхание казалось слишком громким. И именно в эту паузу, сквозь горе, пробился другой, не менее опасный сигнал: кровь. Оруч, который всё это время не сводил глаз с Асие, вдруг резко выпрямился, взгляд его стал жёстким и собранным. Он будто усилием воли стряхнул с себя оцепенение и снова стал врачом — тем, кто обязан видеть главное. — Нужно остановить кровотечение, — твёрдо сказал он, и в этом голосе уже не было ни тени усталости. Его слова прозвучали не как просьба, а как команда, которая разбила оцепенение. Элени вздрогнула, будто очнулась. Она тут же подалась вперёд и переключила внимание на Асие: на её бледность, на то, как быстро пропитывается простыня, на едва заметные, но опасные признаки шока. Они работали слаженно, сосредоточенно, почти не переговариваясь — лишь короткие, чёткие фразы, привычные жесты, отработанная синхронность. Постепенно кровотечение замедлилось. Асие ослабла, её дыхание стало ровнее. Через полчаса подъехала скорая. Врачи быстро оценили ситуацию, подключили капельницу, аккуратно переложили Асие на носилки. — Вы молодцы, — сказал врач скорой помощи, обращаясь к Оручу и Элени. — Вы стабилизировали её состояние. Без вас она могла бы не дожить до нашей помощи. Когда машина скорой помощи скрылась за поворотом, все четверо стояли на крыльце, глядя ей вслед. Морозный ветер шевелил волосы, снежинки падали на плечи. Элени глубоко вздохнула, подняла глаза к серому зимнему небу. — Пойдём домой, — тихо сказал Оруч, обнимая жену. — Ей теперь помогут. А нам нужно отдохнуть и прийти в себя.

***

Дом Оруча В комнате царила уютная полутьма — только мягкий свет торшера разливался по стенам тёплыми пятнами, а на экране телевизора мерцали кадра фильма периода Йешилчама. Воздух был пропитан запахом свежесваренного чая: чашка, уже остывшая, стояла на журнальном столике рядом с нетронутым печеньем. За окном медленно падал снег, бесшумно ложась на землю, и его безмятежное кружение словно задавало ритм этому вечеру — медленный, успокаивающий. Элени и Оруч лежали, обнявшись, на диване. Элени устроилась у него на плече, Оруч чувствовал, как его рубашка становится всё более влажной от её слёз — тихих, беззвучных, которые она даже не замечала. Её пальцы слегка дрожали, когда она машинально перебирала ткань его рукава, будто ища в этом простом движении опору. Он крепче прижал Элени к себе, провёл ладонью вдоль спины, стараясь немного успокоить её. В груди всё ещё давил груз пережитого дня. — Ты ведь знаешь, что мы не могли спасти этого ребёнка? Но нам удалось спасти его маму… — тихо сказал Оруч. Его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась усталость — физическая и душевная. — Знаю… — ответила Элени и чуть позже добавила: — Просто фильм грустный. На экране герой в длинном пальто драматично прощался с возлюбленной под меланхоличную мелодию. Элени смотрела на это, но видела перед собой другое: Асие, прижимающую к груди безжизненное тельце, взгляд Эсме — такой глубокий, полный невысказанной боли… — Вот они расстаются и, может, никогда не встретятся больше… — тихо, почти шёпотом произнесла она. Её голос чуть дрогнул, а пальцы крепче сжали рукав рубашки Оруча. Он задумался, не отрывая взгляда от экрана. Оруч понимал, что дело не в фильме — просто увиденное сегодня отозвалось в душе Элени острой болью, и эта боль искала выход в словах, в жестах, в попытках облечь её в какую-то форму. — Если бы все люди были рядом со своими любимыми, то Земля стала бы раем… — произнёс он, осторожно подбирая слова. Элени вздохнула, задумчиво провела пальцем по шву на его рукаве, словно вырисовывая невидимую линию. — Но у каждого в этом мире свой ад и рай… — тихо ответила она. Он слегка повернул голову, приподнял её подбородок и заглянул в глаза. В его взгляде читались нежность и забота. Оруч видел, как тяжело ей, и хотел забрать хоть часть этой боли. — Мой рай в твоих объятиях… — прошептал он, наклонившись, и легко коснулся губами её лба. Эти слова будто тронули какую-то струну в душе Элени. Не говоря ни слова, она тихо запела: Если бы ты услышал мой голос, Если бы ты увидел моё лицо, Если бы взял мою руку, Ты стал бы моим раем. Если бы ты любил, я бы расцвела цветами. Я бы стала птицей и улетела в небеса. Я бы прожила всю жизнь в твоих объятиях. Она умолкла, прижавшись лбом к его плечу. Он молча гладил её по волосам, чувствуя, как постепенно её дыхание становится ровнее, а тело расслабляется в его объятиях. Тепло их тел сливалось, и где-то на границе сознания Элени ощутила, как напряжение дня тает, уступая место покою. — Красивая песня… — тихо произнёс он. — Я так люблю, когда ты поёшь… — Правда? — она улыбнулась, шмыгнув носом, и сжала его руку. — Конечно, правда, — он осторожно вытер слезинку с её щеки. — Твой голос — мой самый любимый звук на свете. Она закрыла глаза, отрешившись от всего, кроме ощущений рядом с ним. Из телевизора доносилась какая-то песня о любви, но она стала просто фоном, обрамлением для главного: его руки мягко лежали на её плечах, его дыхание чуть шевелило пряди волос у виска, а от соприкосновения их тел разливалась приятная, уютная теплота. Ей было так хорошо — просто вот так лежать, чувствовать его рядом, впитывать эти мгновения без суеты и тревоги. Ни о чём не нужно было думать, ни к чему стремиться — всё уже было здесь, в этом тепле, в этой близости. И именно в этой полной гармонии, когда каждая клеточка тела отзывалась покоем, ещё острее встал вопрос, который сам собой всплыл в голове. — Ты назвал мои объятия раем… А ад — это когда меня нет? Оруч помолчал, его пальцы слегка сжали её ладонь, будто пытаясь передать через прикосновение то, что трудно выразить словами. — Ад… — тихо произнёс он. — Ад — это не просто твоё отсутствие. Ад — это знать, каково это: держать тебя в объятиях, чувствовать твоё дыхание, понимать, что ты рядом… А потом потерять всё это. Познать счастье — и лишиться его. Это хуже, чем никогда не знать его вовсе. — Хорошо, что у нас не так, — прошептала Элени. Они снова прижались друг к другу, продолжая смотреть фильм. Элени вдруг остро почувствовала, как ей повезло. Оруч был прав: ад — это не просто отсутствие счастья, а память о нём. Именно этот ад и проживали Эсме и Адиль… Фильм шёл своим чередом: кадры сменялись, герои говорили о чём-то, музыка то затихала, то нарастала вновь. Элени не следила за сюжетом — она ловила лишь отдельные жесты, взгляды, паузы между репликами. На экране герои наконец обнялись. Камера отдалилась, показывая их силуэты на фоне рассвета. «Рассвет… — подумала она. — Говорят же, что даже после самой тёмной ночи всё равно наступает рассвет. Может иногда нужно, чтобы кто-то помог солнцу подняться…»