Гречанка

Ты выбираешь чудеса

Твои заплаканы глаза

Время — моя река

Что мне ещё сказать тебе, тебе

Оставайся навсегда

Оставайся навсегда

Beautiful boys «Ты выбираешь чудеса»

Фуртуна Элени проснулась, и первое, что она почувствовала, — не тепло, а эту странную, почти звенящую тишину. В их доме тишина никогда не была пустой: то скрипнет половица, то звякнет чашка, то Оруч тихо бормочет себе под нос, пока листает ленту соцсетей. А сегодня было так тихо, будто дом на минуту замер, давая ей проснуться без суеты. За окном стоял прекрасный солнечный день. Свет ложился на пол не привычно, а как-то слишком ровно, без суеты — словно мир нарочно замер, чтобы не спугнуть этот момент. — Оруч, — она громко позвала его. Никто не отозвался. На кухне её встретил накрытый на завтрак стол: белая тарелка с тонким ободком, на ней — аккуратно нарезанные ломтики хлеба, ещё тёплый куймак в сковородке и чайник, в котором ещё держалось тепло, будто его сняли с плиты совсем недавно. Рядом лежал аккуратно сложенный листок. От него едва уловимо пахло одеколоном Оруча — как будто он только что стоял здесь, задержался на секунду дольше, чем нужно, и ушёл, оставив после себя этот тёплый, родной запах. «Моя Элени, у меня с утра появились срочные дела. Встретимся в медпункте». Она улыбнулась, но улыбка вышла немного неуверенной, будто пыталась скрыть лёгкое разочарование: ей хотелось, чтобы этот день начался с его голоса, с его «доброе утро», с того, как он смотрит на неё, будто она — самое важное, что есть в этом мире. — Что за такие срочные дела с утра пораньше… — пробормотала она, но тут же покачала головой, прогоняя досаду. Оруч никогда ничего не делал просто так. Если ушёл — значит, надо. Элени налила себе чай в чашку — он был приятно тёплым, не горячим, но и не остывшим, будто Оруч специально всё рассчитал так, чтобы ей хватило ровно на завтрак. Взяла кусочек хлеба, немного куймака — вкусно, привычно, по-домашнему. Собравшись, Элени надела лёгкое розовое платье и накинула на шею тонкий шарфик: утро всё-таки было прохладным. В воздухе ещё держалась ночная свежесть, и первые солнечные лучи пока не могли её прогнать. Выйдя из дома, она вдохнула глубоко: пахло чем-то сладким, едва уловимым — наверное, где-то неподалёку уже раскрылись первые пионы. Но к этому запаху примешивался и другой, привычный, уже родной, солёный и свежий запах Чёрного моря. По дороге в медпункт она шла через деревню, и каждый встречный непременно здоровался: «Доброе утро, госпожа доктор!» Элени улыбалась и отвечала так же просто, будто и не было в этом ничего особенного. В этих привычных словах, в уважительных кивках, в том, как люди чуть отходили в сторону, уступая ей дорогу, чувствовалось признание — тёплое, спокойное, будто она давно стала частью этого места. В медпункте тоже никого не оказалось, но на столе снова лежала записка: «Я заходил, но мне пришлось уйти. Зайди в пансионат, Эсме ждёт тебя». — А позвонить просто нельзя было? — пробормотала Элени. В голосе не было обиды — скорее, привычное ворчание, за которым пряталась лёгкая неловкость от этой цепочки «ищи меня там». Путь до пансионата был недолгим. Она шла спокойно, ветер с моря чуть трогал шарф, шевелил пряди волос, и этого было достаточно, чтобы чувствовать: день идёт, всё на своих местах. Когда она подошла, вокруг было умиротворённо тихо — так, что казалось, и здесь она никого не застанет. Но тишина эта была не глухой, а живой: с моря тянул лёгкий, чуть солоноватый ветер, раскачивающий верхушки деревьев. Элени остановилась у двери. И вот тут, на секунду, её спокойствие чуть дрогнуло. Не от страха, не от дурного предчувствия — а от простой, почти детской боязни: а вдруг она снова придёт, а там никого? Вдруг эта цепочка записок приведёт её к ещё одной пустой комнате, и тишина снова станет слишком громкой? Ей вдруг стало важно, чтобы это утро перестало казаться таким странно-пустым. Она на мгновение задержала руку над ручкой. А потом глубоко выдохнула и толкнула дверь. И мир взорвался. Пам-пам-пам! — щёлкнули хлопушки, и в воздух взметнулись тонкие блестящие конфетти, закружились, оседая на плечи, на волосы, на складки платья. Тут же откуда то сверху мягко спланировали воздушные шары — розовые, белые, золотые, будто кто-то собрал в них весь свет этого дня. — С днём рождения, Элени! С днём рождения тебя! — запели все разом, и голоса слились в тёплую, шумную волну. Она накрыла её, и на долю секунды Элени даже не смогла ничего понять, не сразу поверив, что это всё — для неё. В зале стояли Оруч, Исо с Фадиме, Адиль с Эсме. Комната была украшена с настоящей заботой: гирлянды из живых цветов — нежных пионов, воздушной глицинии и тонких веточек тамариска — тянулись вдоль стен, жемчужные бусины мягко поблёскивали в лучах солнца, ловя и рассыпая свет по углам. Казалось, что сама комната улыбается. Оруч сразу подбежал, обнял её сзади и поцеловал в щёку. — С днём рождения, любимая… — прошептал он, глядя ей прямо в глаза. Элени всё ещё была в лёгком шоке, но этот шок уже смешивался с радостью, которая поднималась изнутри, как пузырьки в бокале. — Я не ожидала… — прошептала она, и голос чуть дрогнул. И только после этого, когда Элени уже стояла в кольце этого тихого, личного тепла, к ней подошла Эсме, держа перед собой торт. Он был простой и совсем не идеальный: бока чуть неровные, крем кое-где лёг бугорками — видно, что Эсме торопилась и не стала переделывать, лишь бы успеть. По всему торту были расставлены горящие свечи. Пламя дрожало и плясало, отбрасывая тёплые блики на крем. И пахло от торта уютно и знакомо — ванилью и чуть-чуть корицей, как пахнет в доме, где тебя ждут. Эсме остановилась прямо перед Элени, чуть наклонив торт, чтобы пламя не погасло от сквозняка. — Ровно 22, — прошептала она, улыбаясь. — Загадывай желание. Элени застыла, глядя на это море огня. Она закрыла глаза. В темноте под веками плясали отсветы пламени. И когда она снова открыла глаза, она глубоко вдохнула и дунула. Часть свечей погасла, но часть, покачнувшись, продолжала гореть, упрямо цепляясь за свет. И Элени ещё раз подула. На этот раз все свечи погасли, а потом все зааплодировали, кто-то засмеялся, кто-то закричал: «Ура!» — Я думала, они не сдадутся, — тихо сказала Элени, всё ещё не отрывая взгляда от тёмных фитильков, от которых поднимался тоненький дымок. — Они держались до последнего, — улыбнулся Исо. — Оруч сказал, какой торт ты любишь, — тихо сказала Эсме. — Я не стала мудрить. Надеюсь, получилось… — Конечно, я уверена, что он очень вкусный, — ответила Элени, и в её голосе звучала не просто благодарность, а что-то большее: чувство, что её знают, её помнят, её любят. Они сели за стол и стали резать торт. Куски выходили не совсем ровные — так всегда бывает, когда режут от волнения и радости. В какой-то момент Оруч чуть отодвинул стул и поднялся. — Я хочу сказать пару слов. Элени, моя любимая… Как хорошо, что ты есть. Как хорошо, что ты родилась в этот день. Ты — самое прекрасное, что случалось в моей жизни. Я говорил тебе это много раз, но готов повторять снова и снова. Сейчас я понял: что бы ни было, какими бы ни были обстоятельства, я всё равно должен был бы найти тебя. Потому что мы с тобой словно половинки одной души. Будь счастлива, пусть всё, о чём ты мечтаешь, сбывается, а я обязательно в этом помогу. — Оруч… Ты меня до слёз хочешь довести? — в глазах Элени уже стояли те самые слёзы. — Если это слёзы счастья, то тогда ладно, — он улыбнулся и приобнял её сбоку. — Невестка, кажется, придётся ещё поплакать, — Исо подошёл и обнял её с другой стороны, и теперь она оказалась между двумя тёплыми, надёжными объятиями. — Ты наше самое прекрасное чудо. Благодаря тебе мы сейчас тут все вместе: ни мы с Фадиме, ни Эсме с Адилем сейчас не были бы рядом друг с другом. Ты даже не представляешь, сколько ты значишь для нас. — Наша соединительница сердец, — добавила Эсме. — Именно так, — продолжил Исо. — Пусть твоя жизнь будет такой же светлой, как этот день, и пусть ты никогда не сомневаешься в том, сколько ты значишь для нас. Ты умеешь говорить нужные слова, когда другие уже не находят ни одного. Спасибо, что ты с нами. Пусть у тебя будет всё самое лучшее. Фадиме тут же подхватила: — А я желаю, чтобы каждый твой день был чуточку волшебным. Пусть даже в самой обычной минуте прячется что-то хорошее: запах свежего хлеба, луч солнца на подоконнике, чей-то искренний взгляд. Пусть таких минут будет как можно больше. Адиль, немного смущаясь, добавил: — Пусть тебе хватает сил на всё, что ты задумала. Ты столько делаешь для других, что хочется просто пожелать: пусть мир будет к тебе не менее внимательным, чем ты к нему. — Спасибо за эти прекрасные слова, — проговорила Элени, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я вас всех очень люблю. Знаете, когда я собиралась сюда приехать, в моей голове было единственное сомнение: правильно ли я поступаю по отношению к родителям, ведь они столько вложили в меня. Но потом я поняла: помощь нужна везде. А ещё иногда нужно лечить не только тела людей, но и их души. Если я смогла вам хоть немного помочь, значит, я не зря приехала. И ещё… Вы стали для меня настоящей семьёй. Никогда в жизни меня не любило столько человек. И это самый прекрасный день рождения в моей жизни. После этих слов в комнате на секунду стало тихо, но это была не неловкая тишина. Это была тишина, в которой все поняли, что она сказала самое важное. А потом Фадиме рассмеялась, нарушив эту паузу самым правильным образом: — Ну вот, теперь точно надо есть торт, а то он обидится, что мы на него только смотрим! И все снова заговорили, уже о каких-то пустяках: кто-то восхищался потрясающим вкусом торта, кто-то спорил, чья очередь брать кусочек побольше, Адиль заглядывался на эту семейную обстановку, Исо, как всегда, шутил о чём-то, а Эсме всё подливала Элени чай, будто хотела, чтобы чашка никогда не пустела. В этой уютной суете Элени на секунду закрыла глаза и просто слушала голоса — ровно столько, чтобы запомнить этот день до последней секунды, до последнего вздоха, до последнего смеха. А потом она заметила тень за приоткрытой дверью. Элени нахмурилась и осторожно вышла наружу. Солнце било прямо в глаза, и она на секунду зажмурилась. А когда снова посмотрела — увидела Шерифа. Он стоял чуть в стороне, будто специально держался на границе света и тени, и едва заметно усмехался — так, как умел только он: будто весь мир немножко смешной, и он единственный это заметил. — Господин Шериф, что вы здесь делаете, почему стоите так? — спросила она с лёгкой улыбкой. — Не хотел заходить внутрь и портить всем настроение. Я пришёл поздравить тебя с днём рождения. С днём рождения, желаю всего того, что обычно желают. Это тебе, — он протянул бумажный пакет, будто это был не подарок, а какая-то мелочь, которую он просто не знал, куда деть. — Спасибо, но откуда вы вообще узнали? — Я всё знаю, — произнёс он с нарочитой серьёзностью, а потом скосил глаза и чуть приподнял бровь, будто поддразнивал: мол, ну а ты сомневалась? — Ладно, давай открывай уже. Она заглянула в пакет. Там лежала книга Умберто Эко «Имя розы» и закладка в виде жёлтого кролика. Кролик был простой, но аккуратный: с ушками, которые смешно топорщились, и с крошечной петелькой. Элени вытащила его и на секунду сжала в пальцах — он оказался неожиданно мягким, как маленький кусочек уюта, который можно носить с собой. — Кролик? — подняла она бровь, сдерживая улыбку. Шериф развёл руками, будто это самое логичное, что можно было положить, и в глазах у него плясали смешинки. — Ты разве не кролик? — Ну, если с вашей точки зрения — да. Она открыла книгу, и на первой странице аккуратным почерком было выведено: «Моей прекрасной маленькой греческой невестке. Хотел написать какую-то красивую цитату, как ты любишь, но ничего не нашёл. Но мне вспомнилось кое-что другое, не знаю, кто автор. Но пусть она останется в этой книге. «Тот, кто помогает другому подняться, сам становится выше». От Шерифа. 15.05.2027». — Как вы узнали, что я хочу эту книгу? — Я же сказал, что всё знаю… — он снова сделал вид, что держится абсолютно невозмутимо, но тут же чуть прищурился, словно подначивая: мол, не пытайся меня раскусить, я непробиваем. — Большое спасибо, и ещё хотела сказать, что мне нравится, когда вы называете меня маленькой греческой невесткой. — Учту на будущее. Я думал, что тебя это раздражает. — Нет. Может, я не сразу оценила, но, по моему, это мило. Шериф немного замялся, и в этом замешательстве было что-то трогательное: даже такому человеку, который всё контролирует и всё про всех знает, бывает неловко говорить о важном. Но именно эта неловкость и делала его слова настоящими. — На самом деле я хотел сказать спасибо. Моя жизнь как-то налаживается, всё словно какой-то новый смысл приобрело. Благодаря тебе… — Я очень рада… Правда, — прошептала Элени. Ей хотелось обнять его, но она знала, что он этого не любит, поэтому просто кивнула, будто принимая его слова и бережно укладывая их в сердце. Она радовалась тому, что смогла хоть чуть-чуть изменить его мир, сделать его светлее. Скрипнула дверь, и на порог вышел Оруч, который не мог понять, куда так надолго исчезла Элени. — Ну, я пойду, — коротко бросил Шериф и, проходя мимо Оруча, положил ему руку на плечо. Не похлопал, а просто задержал ладонь на секунду. — Береги её. И ушёл, шагая по залитому солнцем двору. Элени ещё несколько секунд смотрела ему вслед, а потом снова сжала в пальцах жёлтого кролика. — Пойдём ко всем, — тихо сказала она, поворачиваясь к Оручу. Но он мягко удержал её за запястье. — Подожди. Раз уж мы тут вдвоём, я хотел тебе кое-что сказать, — Элени внимательно посмотрела на него. — Ты хочешь поехать в Америку на учёбу? — Оруч, я тебя не понимаю. Я ведь поэтому и приехала сюда — потому что не хотела расставаться с тобой. А сейчас, когда всё наладилось, ты предлагаешь мне уехать? — Нет. Я поеду с тобой. Я никогда не хотел быть тем, кто мешает тебе идти вперёд. По-моему, настало время исполнять твои мечты. — Вместе… в Америку… — прошептала Элени. Она мечтательно улыбнулась, будто уже видела их вдвоём на незнакомой улице, под другим небом. Но потом реальность вернулась, как холодный ветер. — Оруч, они, наверное, уже не готовы меня взять. Целый год прошёл. — Готовы. Я говорил с твоей мамой. Она договорилась, чтобы они подождали. Элени резко подняла на него глаза и сказала с усмешкой: — Мама точно думала, что мы расстанемся. — Разве это имеет уже какое-то значение? И она очень обрадовалась, когда я открыл эту тему. Так что ты думаешь? Элени помолчала, и в этой тишине было слышно, как внутри неё борются два чувства: желание лететь вперёд и страх оторвать себя от того, что стало домом. — Не знаю… Как мы оставим здесь всех? Исо, Фадиме, Эсме, Адиля… Они будут скучать. И я буду. Каждый день. Я только-только почувствовала, что нашла свой дом, а теперь мы оставим его? А медпункт? — Мы же не навсегда уезжаем, да и будем периодически приезжать, и они к нам будут приезжать. А медпункт — найдём кого-нибудь нам на замену. Элени помедлила, прислушиваясь к себе, а потом кинулась Оручу на шею. — Спасибо тебе, — выдохнула она, уткнувшись ему в плечо, и голос её дрогнул. Оруч обнял её, крепко, но бережно, словно боялся, что она сейчас рассыплется от собственных чувств. — Да не за что. Я ведь ничего не сделал. — За то, что ты есть… — Элени прошептала в ответ. — Нас уже, наверное, потеряли. Пойдём поделимся новостью. И они пошли обратно, рука в руке. — Где вы пропадали? — чуть недовольно спросила Эсме, но в её голосе сквозило любопытство. — Нигде… — Элени посмотрела на Оруча, и он едва заметно кивнул. Она улыбнулась — немного нервно, но искренне. — У нас есть для вас новость. Ещё в прошлом году мне предлагали поступить в Гарвард на магистратуру. Но тогда я отказалась. Сейчас мы решили, что поедем вместе. Фадиме подошла и обняла Элени, прижимаясь к ней так крепко, будто хотела удержать момент. — Поздравляю… Но я буду очень скучать, — в её глазах появились слёзы, прозрачные и честные, как у ребёнка. — Фадиме, не плачь, потому что я тоже уже почти плачу… — Элени погладила её по спине, а сама старалась не моргать, чтобы не дать слезам пролиться. — Но, во-первых, мы ещё не уезжаем, во-вторых, вы же приедете в гости? — Конечно, невестка, — Исо подошёл, чтобы обнять их двоих, и его голос звучал твёрдо, но по-домашнему спокойно. — Я очень рад за тебя, ты заслуживаешь самого лучшего. — Спасибо. — Мы тоже поздравляем тебя, пусть твой путь будет открыт, — улыбнулась Эсме, и в её улыбке было столько тепла, что на мгновение даже тревога отступила. Девушки утёрли слёзы, будто по молчаливому уговору решили, что сегодня плакать можно, но только чуть-чуть. Но Эсме вдруг снова заговорила, и в её голосе была та самая дрожь, которая бывает, когда хочется сказать что-то очень важное, но боишься спугнуть счастье. Она посмотрела на Адиля, и тот слегка кивнул — тихо, уверенно, как будто давал ей своё молчаливое согласие. — Раз уж сегодня день новостей, мы тоже поделимся новостью. У нас будет ребёнок. Фадиме замерла всего на миг — а потом её прорвало. Она бросилась к Адилю, обняла его так, что он чуть не пошатнулся, и засмеялась сквозь слёзы: — Я что, тётей стану?! Ты слышишь?! Я буду тётей! Адиль рассмеялся, прижимая её к себе: — Слышу, слышу! Только дай мне дышать! Элени обняла Эсме — осторожно, будто в этом объятии нужно было удержать и радость, и лёгкую осторожность, чтобы не сглазить это выстраданное счастье. — Это самая прекрасная новость… Пусть родится здоровым. — Обязательно, солнышко… — ответила Эсме, уткнувшись ей в плечо. Её голос дрожал, но в нём уже не было тревоги — только тихое, глубокое счастье. Оруч шагнул ближе, будто хотел стать частью этого круга, не нарушая его. — Сестра, ничего не знаю, — сказал он с улыбкой. — Мы с Исо будем считать его своим племянником. Эсме подняла глаза на Оруча и улыбнулась — так, что морщинки у глаз стали глубже, а в улыбке было столько тепла, что хватило бы на всех в комнате. — По-другому и быть не может. Оруч чуть кивнул, будто принял эти слова как что-то очень важное. И вдруг чуть усмехнулся, чтобы снять с момента лишнюю важность — и чтобы самому не дать себе расчувствоваться. — Если мы сегодня будем плакать из-за хороших новостей, я, пожалуй, тоже скоро начну. Фадиме всхлипнула, потом рассмеялась сквозь слёзы и сказала: — Правда, хватит плакать! Сегодня у нас праздник!

***

Вечер опускался на Чёрное море спокойно, без спешки. Солнце ещё не касалось воды, но свет уже стал мягким, будто сам день, отшумев праздничными тостами и смехом, теперь тихо переводил дыхание. — Оруч, можно я кое-что попрошу? — тихо сказала Элени, не отрывая взгляда от моря, где вода уже темнела, становясь густой и глубокой. — Конечно. Я в любой день сделаю всё, что ты захочешь. Но сегодня тем более. — Я хочу поплавать на лодке, скоро как раз закат. — Это легко. Они сели, мотор мягко загудел, и лодка пошла вперёд, оставляя за кормой светлую дорожку, будто прокладывая для них отдельный путь среди моря. Оруч у руля, спокойный и собранный, будто только здесь, между морем и небом, всё становилось на свои места; Элени — на корме, опустив пальцы в воду. Та ещё хранила дневное тепло, но с каждым мгновением становилась чуть холоднее, напоминая, что день уходит. Над Чёрным морем закат разгорался не робко, а сразу на полную: небо полыхало алым, будто кто-то пролил в него расплавленное золото, и эта жаркая полоса медленно стекала в воду. Волны ловили свет и возвращали его дрожащими бликами — будто море тоже не хотело отпускать день. Ветер с моря стал резче, и Элени невольно подтянула плечи. Оруч заметил это сразу — не по словам, а по тому, как она чуть сжалась, будто хотела удержать внутри это тепло. Он молча снял пиджак и накинул ей на плечи. — А то замёрзнешь. Она запахнулась, уткнулась носом в ткань. Пахло Оручем — чем-то своим, надёжным, и от этого запаха ей захотелось улыбаться, а ещё — замереть вот так, в этом мгновении, чтобы оно не кончалось. Он сел рядом, не слишком близко, но так, чтобы видеть её глаза, в которых отражался закат — будто внутри Элени тоже зажглись эти тёплые, дрожащие огоньки. Она чуть помолчала, будто собирала слова, чтобы они легли правильно. И потом сказала тихо, но очень искренне: — Сегодня такой прекрасный день был… Знаешь, обычно счастье рассыпается по мелочам, а сегодня оно будто наоборот — всё собралось в один комочек. Как будто его специально сконцентрировали именно для меня. С утра я расстроилась, что ты куда-то ушёл, подумала, может, ты забыл… Оруч на секунду замер — а потом вдруг приподнял бровь так картинно, будто его задели в самое сердце, и чуть театрально прижал ладонь к груди. — Ты обо мне так думала? Что я мог забыть? Элени не выдержала и рассмеялась — тихо, счастливо, и этот смех лёг на вечерний воздух, делая его ещё теплее, будто смехом она согревала и себя, и море, и даже этот стремительно темнеющий горизонт. — Нет, просто ты меня слишком избаловал. Я уже привыкла, что ты всегда рядом. Оруч чуть улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то вроде виноватого облегчения. — Пришлось принести маленькую жертву для сюрприза. Элени посмотрела на него, и в её взгляде было столько нежности, что у Оруча на секунду сбилось дыхание — как будто он вдруг понял, что именно ради этих мгновений и стоит жить. — Ты сегодня кое-что сказал… Я тоже думаю, что должна была бы найти тебя в любом случае. Потому что я всегда ждала именно тебя, Оруч Фуртуна… По-другому просто не могло быть. Он чуть наклонил голову, будто хотел запомнить не только слова, но и то, как они прозвучали в этом вечернем воздухе, рядом с шумом волн, под этим огромным, медленно гаснущим небом. — Не могло… — тихо повторил он. — Помнишь тот первый раз, когда мы вместе плавали на лодке? — Элени улыбнулась этому воспоминанию. — Конечно… — У нас мог быть такой романтичный первый поцелуй, но ты всё испортил. На этот раз Оруч не стал даже делать вид, что оправдывается. Он чуть улыбнулся — спокойно, уверенно, без тени смущения. — Да… Так получилось. Но знаешь, воспоминания же можно восполнить… Он наклонился, не спеша, давая ей почувствовать каждый миг приближения: как воздух между ними становится гуще, как время будто растягивается в эту бесконечную секунду, когда даже ветер замирает. Элени задержала дыхание — не от волнения, а от того, что вдруг почувствовала: она будто вернулась в тот самый день. Та же лёгкая дрожь пробежала по коже, как тогда. Их губы встретились — легко, почти невесомо, как первый тёплый дождь по нагретой земле. Оруч чуть задержал движение, будто прислушиваясь к этому мгновению, а потом коснулся её ещё раз — мягко, бережно, давая понять, что не торопится, что у них впереди целая вечность. И Элени ответила так же — не спеша, будто хотела запомнить не только прикосновение, но и тишину вокруг, и то, как закат, казалось, задержал дыхание вместе с ними, а небо стало глубже, темнее, и в нём зажглись первые звёзды. «Жили они долго и счастливо» — так, как говорил Оруч, обычно заканчиваютмя сказки. Но у них не было готовых концовок. Они сами писали свою историю — строчку за строчкой, день за днём. Потому что это не конец. Здесь всё только начинается...