Гречанка

Прости меня, дорогой друг, я не выполнил того, что обещал

Впереди уже не вся жизнь, но я требую твоего плеча

Смотри на меня и не стыдись того, чем ты стал

Но я верю, что исправимо всё, верю, что заживёт

Ходи, не умножай скорбь, не умножай скорбь

И чтобы было куда прийти

Вот тебе мой дом, вот тебе мой дом

Бонд с кнопкой «Дом»

Пансионат Эсме Вечерело. Воздух был густой, тёплый, но уже с той самой морской прохладой, которая приходит, когда солнце садится. Пахло солью, дымом от мангала и ещё чем-то домашним — кажется, жарили лепёшки, и этот запах смешивался с запахом нагретых за день досок и старых цветов в глиняных горшках. Открытое пространство возле пансионата будто само просилось для праздника: неровно, по-домашнему расставленные столы. Между ними оставалось место не по линейке, а по сердцу: чтобы дети могли бегать, чтобы взрослые могли подойти друг к другу, тихо сказать пару слов, обнять, улыбнуться без лишних церемоний. Фонарики висели повсюду: на арках, на невысоких столбиках, на деревьях. Они не горели ярко, не требовали к себе внимания — они светили, как рассыпанные светлячки: то тут, то там, будто кто-то бережно разбросал по двору крошечные огоньки. А за всем этим, совсем близко, дышало море. Его шёпот докатывался ровными, неторопливыми волнами — будто оно само старалось говорить потише, чтобы не спугнуть этот вечер. Иногда ветер чуть усиливался, приносил с собой холодок, и тогда казалось, что сама природа затаила дыхание, прислушиваясь к тому, что сейчас происходит между людьми. Свадебная церемония прошла просто. Чиновник говорил обычные слова, без пафоса, и они ложились ровно, как будто так и надо. Эсме держала Адиля за руку. Пальцы у неё чуть подрагивали, но Адиль держал крепко, спокойно, и от этого подрагивание становилось тише — будто он не просто сжимал её руку, а передавал ей часть своего спокойствия, как переливают воду из одного стакана в другой, чтобы ни капли не расплескать. Он смотрел на неё так, будто боялся моргнуть: вдруг исчезнет. В этом взгляде было столько осторожного счастья, словно он всё ещё не верил, что этот день настал, что можно наконец не прятать свои чувства и не оглядываться на прошлое. Когда прозвучало «Объявляю вас супругами», на секунду стало тихо. Не напряжённо, а как бывает, когда все одновременно выдохнули. Потом Адиль наклонился и бережно поцеловал Эсме в лоб. Она счастливо, чуть растерянно, будто сама не верила в происходящее, помахала красной книжечкой свидетельства о браке. И этот её жест — такой живой, почти детский — заставил всех улыбнуться. В нём было столько чистого, незамутнённого счастья, что даже самые суровые лица смягчились. Потом тишина рассыпалась в аплодисменты. Не громкие, не торжественные, а такие, какими хлопают, когда рады за своих. Дети тут же забегали между столами, смеялись, толкались, и это было правильно: пусть бегают, пусть шумят — значит, всё хорошо. Постепенно шум стал тише сам собой. Никто не просил тишины — она пришла, потому что все вдруг захотели услышать Эсме. Она шагнула вперёд, голос звучал легко, без надрыва, но в нём дрожала та самая искренность, которая пробивается сквозь любые слова: — Я очень рада, что жители обеих деревень сегодня с нами. Кто-то знает нашу историю: мы с Адилем были влюблены 20 лет назад, но судьба развела нас. А сейчас мы наконец смогли воссоединиться. И сегодня мы хотим объявить о мире между Фуртуна и Кочари. Пусть наши деревни больше не будут друг для друга чужими. Адиль, не глядя, нашёл её руку и чуть сжал пальцы — крепко, по-мужски, без лишних слов. Этого хватило, чтобы Эсме снова почувствовала себя спокойно. — Да, — Адиль шагнул чуть вперёд, и в его глазах было такое спокойствие, будто с плеч наконец свалился груз, который он нёс так долго. Но теперь к этому спокойствию примешивалось ещё и облегчение — такое глубокое, что казалось, он впервые за много лет смог по-настоящему глубоко вдохнуть. — Мы пытались договориться о мире, но тогда не вышло. Слишком многое стояло между нами: тайны, боль, гнев и предубеждение. Пусть наши дети растут там, где не нужно оглядываться. Где можно просто жить и быть счастливыми. Адиль взглядом позвал Оруча. Тот поправил пиджак — привычный, успокаивающий жест. Вышел вперёд, улыбнулся просто, тепло: — Мы договорились о мире. Но не только… Мы забрали в семью мою прекрасную невестку, а сейчас отдаём мою прекрасную сестру, — Оруч сначала тепло посмотрел на Фадиме, потом на Эсме. — То есть мы стали одной семьёй. Мы все будто болели этой общей болезнью — она разъедала нас изнутри, капля за каплей. Казалось, другого пути нет. Но мы наконец выздоровели. Пусть так и останется навсегда. Слова прозвучали просто — и от этой простоты в них было больше силы. Снова прокатились аплодисменты — как знак, что все согласны, все рады. Кто-то тихо сказал что-то соседу, и этот шёпот был похож на ровный шум тёплого дождя, смывающего всё лишнее. И тут, будто дождавшись этого момента, запела кеменче — тонко, пронзительно, но не горько, а будто улыбалась. Кто-то подхватил ритм ладонью по столу, кто-то тихо подпевал. И площадка, ещё минуту назад напряжённая от ожидания, теперь дышала свободно. Оруч и Элени стояли чуть в стороне, наблюдая за этим вихрем счастья. Здесь, в тихом уголке, можно было просто быть и смотреть — и в этом уединении шум праздника не резал слух, а становился тёплым фоном, как ровный гул моря вдалеке. — Мне очень нравятся ваши турецкие свадьбы, — сказала Элени. Она улыбалась и смотрела мечтательно, будто пыталась запомнить каждую деталь: как пляшет свет фонариков на лицах, как кружатся дети, и их смех звенит, как колокольчики; как даже воздух сегодня кажется другим — тёплым, послушным, будто сам вечер решил им подыграть. — Тебе точно надо стать свахой, тогда тебя будут приглашать на все свадьбы, — усмехнулся Оруч с лёгкой, тёплой иронией. Но в его взгляде было не подтрунивание, а тихое удовольствие — ему нравилось видеть её такой счастливой. — Оруч, — Элени посмотрела чуть исподлобья, будто собиралась строго его осадить. Но сразу засмеялась, и смех её был лёгким, как ветерок. — Да и в этом нет необходимости: я ведь жена главы Фуртуны, меня и так пригласят, — она подмигнула. — Упаси Боже, не хочу, — сразу открестился Оруч и чуть поморщился, будто даже вероятность такой жизни ему не нравилась. — Мне быть врачом вполне достаточно. Девушка в ответ улыбнулась — так, что в улыбке проступило что-то очень личное, только для него. — Элени. — Что? — она посмотрела на Оруча. — Скажи про меня что-нибудь плохое. Она рассмеялась — коротко, будто он выдал самую нелепую просьбу на свете. — В смысле? — Мы же не идеальные, — Оруч чуть наклонил голову, и в его голосе прозвучала непривычная серьёзность. — Мне кажется, всё слишком хорошо. Мы с тобой даже не ссоримся. Скажи, что во мне самое плохое. — Ладно, ладно, — Элени напустила на себя самый строгий вид и нахмурила брови. — Самое ужасное… Вы все ужасные живодёры, и ты тоже. У Оруча глаза округлились — по-настоящему, искренне, будто его только что обвинили в чём-то немыслимом. — Мало того, что вы едите мясо, — продолжала она, старательно удерживая этот строгий тон, — так вам ещё и на праздник обязательно надо зарезать баранов. Он на секунду застыл. — Шучу, шучу, — она махнула рукой, и улыбка прорвалась сквозь всю эту серьёзность. — Успокойся. Мне, конечно, не очень нравится эта традиция, но не мне судить. — А если серьёзно? — он не отводил взгляда, спокойно, но настойчиво. — Ты пытаешься спрыгнуть с темы. Ответь по-настоящему. — Хорошо, хорошо, — она вздохнула, будто сдаваясь перед этой его упрямой искренностью. — То, что мне больше всего не нравится… это то, что ты оставляешь вещи где придётся. Последний раз я полдома обошла, пока не нашла свою расчёску — в прихожей. Как она туда вообще попала? — Почему ты мне этого не говорила? — Говорила, — она пожала плечами. — А потом поняла, что твой мозг эту информацию просто не воспринимает. И перестала тратить на это время. — Значит, так… — Оруч сделал вид, что эта информация его ужасно задела, но в его глазах плясала улыбка. — А знаешь, самую ужасную вещь про себя? Элени подняла бровь, словно не ожидала такого поворота. — И что же? — Иногда по ночам ты спихиваешь меня с кровати. — Я? Тебя? — переспросила она так, будто услышала что-то совершенно невозможное, как будто ей сказали, что по морю ходят кошки. — Не смотри на то, что ты такая маленькая. Тебе это очень легко удаётся. — И что ты делаешь? — в её голосе уже звучало не отрицание, а скорее изумление: она пыталась представить эту картину и не могла. — Аккуратно перекладываю тебя обратно на твою половину. — Ооо, это так мило с твоей стороны, — Элени вдруг уткнулась ему в плечо, пряча улыбку, но теперь в этом движении была не только нежность — в нём было ещё и облегчение, будто она только что узнала что-то невероятно трогательное, что можно хранить внутри, как маленький секрет. — Я думала, самая ужасная вещь, что я не умею готовить такую же сарму, как твоя мама. — Сарму я и мамину могу поесть — это не проблема, — он тихо провёл ладонью по её волосам, и весь этот маленький спор будто растворился в тепле его руки. — Но я постараюсь следить, куда я что кладу. Честно. — Уверена, у тебя ничего не получится, — сказала она, смеясь, но в этом смехе уже не было насмешки — только нежность, которая обволакивала их обоих, как тёплый вечерний воздух. Они всё ещё стояли, прижавшись друг к другу, будто хотели удержать этот тихий уголок посреди шумного праздника. И правда, вокруг будто чуть приглушили звук — как бывает, когда собственный голос вдруг становится слышнее общего гула. На этом притихшем фоне за спиной особенно отчётливо прозвучало тихое: — Господин доктор, госпожа доктор… Они обернулись. — Асие… — с тёплой, немного удивлённой улыбкой сказала Элени. Асие на секунду задержала дыхание, потом медленно кивнула. В этом кивке было столько старания держаться спокойно, не дать чувствам перехлестнуть через край. — У меня всё никак не было возможности поблагодарить вас. Я помню тот день как в тумане. В больнице мне сказали, что вы спасли мою жизнь. Пусть Аллах будет доволен вами. — Всеми нами, — тихо, но твёрдо добавил Оруч. Асие чуть улыбнулась. Улыбка вышла маленькой, осторожной, будто она боялась, что если улыбнётся чуть шире, слёзы всё-таки прорвутся. Она протянула небольшой свёрток. — В знак благодарности примите это. Элени бережно развернула его. На ладони у неё лежали маленькие вязаные пинетки — такие аккуратные, что казалось, каждая петелька была сделана с особенным старанием. На секунду она замерла, не отводя взгляда от этих крошечных вещей. — Я их уже после всего вязала, — тихо продолжила Асие, глядя не на пинетки, а куда-то чуть мимо, в одну точку, словно снова видела тот день. — Тогда я поняла, что надо за что-то держаться. Пальцы сами помнили, как петли считать. А потом подумала: почему бы не сделать их красивыми. Вы дали мне эту возможность — жить, снова хотеть чего-то хорошего. Вы ведь муж и жена, я знаю. Может, не сейчас, но потом пригодятся… В этих словах не было ни намёка на давление, ни ожидания чего-то взамен — только тихая, искренняя благодарность и робкая надежда, что эти вещи найдут своё место в чужой, но ставшей такой важной для неё жизни. Элени медленно подняла глаза. В её взгляде было столько тепла, что у Асие на мгновение дрогнули ресницы, будто от этого тепла становилось легче дышать. — Спасибо, Асие. Мы их обязательно сбережём. Асие кивнула, быстро, будто прогоняя подступающие слёзы, и привычно махнула рукой — так, как делают, когда хотят показать, что всё в порядке, даже если внутри всё ещё немного дрожит. — Ну, я пойду… Пусть Аллах хранит вас от всякого зла. Она повернулась и пошла, не спеша, шаг за шагом растворяясь в толпе, смешиваясь с праздником. Оруч чуть крепче прижал Элени к себе, будто хотел этим жестом сказать, что плохие дни заканчиваются, уступая место надежде на будущее. Элени прижалась щекой к его плечу, всё ещё держа пинетки на ладони — как что-то очень хрупкое и бесконечно ценное. — Чего стоите в сторонке? — воскликнула Фадиме, подлетая к ним так стремительно, будто её принесло порывом ветра с моря. Она окинула Оруча и Элени весёлым взглядом, а потом её глаза вдруг округлились, зацепившись за пинетки в руках Элени. На лице тут же расцвела такая широкая, заразительная улыбка, что, казалось, от неё стало светлее даже среди мигающих фонариков. — Или… Элени не сразу поняла, куда она клонит, и на секунду растерялась. Но тут же рассмеялась, уловив ход её мыслей, и покачала головой, будто пытаясь сбросить с себя это внезапное смущение: — Да нет, Фадиме! — Что «нет»? А это что у тебя в руках? — Подарок. Если бы это было правдой, я бы не стала скрывать. Честно. — Ладно, ладно, — Фадиме тут же подняла руки, будто сдаваясь, но улыбка ни на секунду не сходила с её лица. — Но а что такого? Вы разве не муж и жена? Оруч тихо хмыкнул, и в этом звуке было столько спокойного веселья, что Элени невольно улыбнулась ещё шире. Он чуть наклонил голову, глядя на Фадиме с той самой лукавой полуулыбкой — и тут же ударил её же оружием: — Невестка, — протянул он мягко. — А от вас когда ждать хороших новостей? Фадиме на секунду замерла. Глаза у неё стали круглыми, а рот приоткрылся — будто она сама не ожидала, что кто-то вот так, играючи, повернёт её же шутку против неё. — Всему своё время! — По-моему, тоже, — спокойно кивнул Оруч, будто выносил врачебное заключение. — А я и не знала, что ты такой правильный, Оруч! — Фадиме шутливо ткнула его пальцем в плечо, будто хотела этим жестом сбросить неловкость и вернуть себе инициативу. — Я думала, это Элени у нас такая… — Мы оба правильные, — Оруч чуть притянул Элени к себе, легко обняв за плечи, — нашли друг друга. А вы с Исо — не очень правильные. Тоже неплохо. — Да, мы такие, немного сумасшедшие, — раздался рядом знакомый голос. Исо подошёл бесшумно, но уверенно и тут же подхватил этот лёгкий, весёлый тон. Фадиме тут же схватила его за руку, будто только и ждала, чтобы кто-то её поддержал, и снова повернулась к Элени и Оручу: — Но теперь хватит стоять в сторонке! У моего брата свадьба, сегодня нужно веселиться! Смех прокатился между ними — лёгкий и тёплый — и смешался с шумом праздника, с плеском волн и с тихим светом фонариков.

***

Дом Оруча Было уже совсем поздно, когда Элени и Оруч вернулись домой. В комнате стоял тот самый тихий полумрак, когда день будто окончательно сдаёт свои права ночи, и любые слова звучат громче обычного. Элени достала пинетки и ещё раз посмотрела на них. Пальцы скользнули по мягкой ткани, будто хотели запомнить это ощущение уюта. — Какие же они маленькие… — почти шёпотом сказала она, а потом чуть громче добавила: — И какой же сегодня был прекрасный день… Оруч стоял у окна, смотрел на тёмный двор и кивал — будто соглашался не с её словами, а с тем, что день просто закончился. — Да, и о мире объявили… — тихо ответил он. — Пусть больше ни один ребёнок не остаётся без отца. В этой фразе не было надрыва. Она прозвучала как усталое, почти будничное пожелание — такое, которое повторяют про себя много раз, чтобы оно хоть немного сработало. Элени повернулась к нему, и в её взгляде было столько настойчивости, что он невольно замер. — Почему ты так делаешь? — Как? — он чуть приподнял бровь, будто и правда не понимал. — Молчишь о своей боли. Он помолчал, потом пожал плечами — но это был не жест равнодушия, а скорее попытка удержать внутри то, что рвалось наружу. — Элени… Жизнь бывает разная. Толку говорить о том, что не вернуть? Это не изменит прошлого. — Дело ведь не в этом, — она шагнула ближе, не сводя с него глаз. — Одно дело, когда человек умирает из-за болезни, и совсем другое — когда его убивают. Я помню, как тогда, в первый день нашего знакомства, я увидела в твоих глазах эту глубокую боль. Но ты никогда не говорил об отце. Только вскользь. В глазах Оруча вдруг вспыхнули все те чувства, что он столько лет прятал где-то глубоко внутри. — Я помню его… отрывками. Какими-то фрагментами: запах табака, грубые, но тёплые руки, как он смеялся… Но я очень хорошо помню тот день... Слёзы, крики, чужие голоса, которые всё повторяли и повторяли одно и то же, будто хотели, чтобы я наконец поверил. А мне так не хотелось верить, что всё это правда… Исо был ещё совсем маленький, он толком и не понял ничего. Когда мы росли, я хотел быть для него опорой, чтобы он ничего не боялся, чтобы за его спиной всегда был старший брат. — Но ты сам был без этой опоры… — на лице Элени появились слёзы. Они покатились по щекам сразу, без предупреждения, но она не стала их вытирать. — Элени, не делай так, — Оруч почти прошептал, и в его голосе прозвучала настоящая, почти паническая просьба. — Я терпеть не могу, когда ты расстраиваешься, а тем более из-за меня. Поэтому я и не хотел ничего говорить на эту тему. — Оруч, но ведь так нельзя, — она подошла вплотную, и голос её дрожал, но в нём была твёрдость. — Ты же знаешь, что, если болью делиться, она становится меньше. Он поднял на неё глаза, и в них читалась вся его усталость — и вся его любовь к ней. — Ладно… Самое главное, что мы смогли выйти из этого замкнутого круга ненависти. Что не стали такими, какими нас хотела сделать эта вражда. — Ты ведь спрашивал меня о своей самой плохой черте, — Элени чуть наклонила голову. — Так вот, на самом деле самое худшее — это то, что ты молчишь о своих чувствах. Ты хочешь, чтобы все твои близкие, все любимые люди были счастливы, и ты сделаешь это любой ценой. В такие моменты ты совсем не думаешь о себе. — Кто бы говорил, — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла горькой. — Ты сама такая же. Всегда думаешь о других. — Может, ты в чём-то прав, — она тихо вздохнула. — Я привыкла проживать все свои чувства в одиночестве. Но с тобой у меня всё по-другому. С тобой я готова делиться всем… Поэтому просто скажи, что чувствуешь. Скажи, что скучаешь по папе… Потому что я очень скучаю по своему папе… — её голос дрогнул, и слёзы покатились с новой силой. — Я скучаю по папе, — сказал он, и слово вышло хриплым, будто прорвалось сквозь что-то жёсткое внутри. Слёзы покатились по его щекам, и он не смахнул их. Не потому что сдался, а потому что наконец позволил себе не прятать. — Очень… А ещё… ещё иногда я боюсь, что ты исчезнешь, словно это всё один очень хороший сон. Что я проснусь, а здесь снова будет только эта пустота и тишина. Элени не сказала ничего лишнего. Она просто шагнула вперёд и обняла его, крепко-крепко прижалась к его груди, так, будто хотела своим теплом закрыть каждую его рану. — Тогда нам с тобой снится один и тот же сон, — прошептала она, уткнувшись ему в плечо.