Не отводи взгляд // Народ Дороги и Огня

Его превосходительство

Любил домашних птиц

И брал под покровительство

Хорошеньких девиц!!!

"Мастер и Маргарита" М.А.Булгаков

– Еще пять ударов, – холодно бросает смотритель со своего места. Натаниэль крепче сжимает кусок кожи в зубах. Плеть обжигает режущей болью, возрастающей с каждым новым ударом. Икры горят огнем. Девятый по счету удар приходится прямо по старым. У лорда наказаний сегодня особенно тяжелая рука. Челюсть уже болит, но Натаниэль не позволяет себе издать и звука. Наказание незаслуженно и неоправданно жестоко, но волнует ли это хоть кого-то? – В следующий раз будет знать, как нужно разговаривать с благородными господами, – самодовольно бросает тот со своего места, даже не скрывая, что наслаждается его страданием. Натаниэль не спрашивает, должен ли был он, по мнению смотрителя, позволить тому богатому свину разложить себя прямо на кушетке, хотя очень хочет. Пятнадцатый удар проходится по всем нервным окончаниям. Наконец, его отпускают. Слуги, все время державшие его во время наказания не смотрят на него, пряча взгляды. Те же люди, что одевают его и приносят еду, те же люди, что ходят за ним с его четырнадцати, теперь становятся соучастниками. Натаниэль пытается отстраниться от чужих рук и самостоятельно встать на ноги, но пошатывается. Боль ощущается даже стоя. До самого конца праздников танцевать будет пыткой. – Отведите его в комнату. И, Натаниэль, ты меня знаешь, в следующий раз я сам возьмусь за плеть. Сегодня ты свободен от танцев, но завтра я лично прослежу, чтобы никто не прогулял занятия. Я понятно объясняю? – смотритель зло усмехается, поигрывая собственной плетью. Натаниэль выплевывает кусок кожи прямо ему под ноги. Разговаривать с этим куском дерьма ниже его достоинства. Путь до покоев – еще одна изощрённая пытка. По крайней мере слугам хватает совести помочь ему улечься на тахту, выглядя при этом пристыженными. Они говорят, что вернутся вместе с обедом, быстро скрываясь в мраморных коридорах. Ему повезло, что Ичиро еще утром отправился в гости и наложникам сегодня не нужно покидать гарем, давая ему время на восстановление. Натаниэль обводит взглядом комнату. И толку-то от этого богатства, от шелков и золота, если каждый павлин, у которого есть хоть кроха власти может отыгрываться на нем, как ему вздумается? Нат со злостью бьет кулаком по подушкам, скидывая их с кровати. Из-за резкого движения, ноги начинают болеть с новой силой. – Воу, полегче. Жан в последний момент уворачивается от подушки, летящей ему под ноги. – Все не так уж и плохо, раз ты все еще способен драться, – не смотря на ситуацию, он легко улыбается, и Натаниэль неожиданно чувствует облегчение. Он искренне рад, что Жан пришёл не жалеть его. – Я в порядке. Жан закатывает глаза, так, что Натаниэль уверен: он может увидеть собственный мозг. Тем не менее Жан ничего не говорит, молча протягивая ему баночку, от которой даже сквозь крышку тянет резким травяным запахом. – Откуда лекарство? Натаниэль тянется за ней, но Жан поднимает баночку выше, оставляя его руку бессмысленно висеть в воздухе. – Целитель отказался давать мне что-либо, когда я сказал, что это для тебя. Это от госпожи Марты. Жан присаживается на край кровати, взгляд скользит по его ногам: – Повернись на живот. Натаниэль даже не упирается, послушно следуя указаниям, когда Жан открывает баночку и начинает осторожно наносить на его ноги резко пахнущую зеленую жижу. Он тревожно молчит и спустя пару минут Натаниэль уже не может лежать спокойно, начиная ерзать. – Говори, если тебе есть, что сказать. Жан даже не смотрит на него, продолжая внимательно обрабатывать раны. – Даже не будешь ругать меня? – произносит он, утыкаясь носом в одеяло. Голос выходит глухим. – Нет, – Натаниэль через плечо наблюдает, как Жан встает, чтобы взять чистые повязки из нижнего ящика стола. – Но если бы я знал тебя немного хуже, то я бы сказал, что тебе следует наконец-то перестать так трястись над моей задницей и хоть раз в жизни позаботиться о своей. – Мне повезло, что ты знаешь меня слишком хорошо, – начиная перебинтовывать его ноги, Жан снова закатывает глаза. И как это у него не болит еще голова? Такие крупные движения глаз определенно не могут быть... здоровыми? Но у его жалкого положения могут быть и плюсы, верно? Попытка не пытка. – Давай сбежим, м? Жан? – тот затягивает ткань на его ноге сильнее, чем необходимо. Натаниэль шипит. – Ну Жанчик… Неужели тебе совсем не жаль своего бедного раненного друга? – Не порть мне настроение еще больше! Нат замечает, как руки Жана подрагивают, завязывая узел. Он мысленно со всей силы бьет себя по голове и прокручивает в голове события последних минут. Как он не заметил, что улыбка Жана не касалась глаз? Парень нервничал гораздо сильнее, чем хотел показать. – Хэй, Жан, посмотри на меня, – тот поднимает на него свои грозовые глаза. – Я в порядке. – Я очень зол на тебя. Я знаю, что ты не виноват в этот раз, но… Боги! Ты бы знал, как я зол на тебя! Натаниэль не видит, но чувствует, как Жан берётся за перевязку его второй ноги. Не смотря на резкие слова, касания Жана так и остаются очень бережными. В груди щемит. Хочется обернуться, но Нат знает, что тот будет ругаться только сильнее, если он будет мельтешить. – Знаешь, что я подумал, когда узнал, что тебя избили кнутом? Что ты снова попытался бежать и тебя поймали! Пока искал лекарство, задавался вопросом, придётся ли мне снова вытаскивать тебя с того света? Как в тот раз, когда ты попытался сбежать отсюда в третий раз? Не помнишь? Я-то помню очень хорошо! Меня пустили к тебе только на второй день, и ты едва дышал. А лекаря впустили только после того, как я пять часов простоял на коленях у палаты наказаний! И в этот раз, когда я услышал, что тебя избили, я подумал, что ты… Натаниэль порывисто обнимает Жана, превозмогая боль в мышцах. – Дыши, Жан. Дыши, Tɑr’vɛnɛ, – Жан резко втягивает воздух, сжимая его в руках. – В гарем слухи приходят быстрее, чем факты. – В этот раз я и правда ничего не сделал, это все этот… евнух, – выплевывает он как ругательство. Жан хмыкает ему в плечо. – И я уже год не пытался сбежать. Ты же знаешь план. Мы не можем бежать, пока… Жан быстро закрывает его рот ладонью. – Тссс, у стен есть уши, Нат. К тому же я ничего не хочу слышать об этом плане. Это меня не касается. – Но, Жан! – Заткнись и перевернись. Дай мне закончить перевязку. Натаниэль продолжает ворчать даже когда Жан заканчивает с ногой. Может, запихнуть Жана в мешок не такая уж плохая идея. Конечно он потом убьёт его, но это если они правда выберутся… Жан сбивает его с мысли, протягивая еще два плотно закрытых флакончика. – Укрепляющая настойка от Джеймса и обезболивающее от Лидии. Натаниэль переводит на друга вопросительный взгляд. – Почему? – только и говорит он. – Знаешь, меня порой поражает, каким гением психологии ты можешь быть, когда от этого зависит чья-то жизнь и в то же время ты абсолютно слепой, когда кто-то хочет с тобой подружиться или… пофлиртовать. – И все же почему они… Хэй! Со мной никто не флиртует! Замечания Жана даже немного обидны. С ним вообще-то правда никогда не флиртовали! – Конечно, – неубедительно соглашается он и весело боромочет себе под нос: – Иногда мне даже немного жаль Роланда. – При чем тут вообще Роланд? – А при чем тут Роланд? – Жан явно насмехается над ним, но Натаниэль не может понять почему. Он прищуривается, подозрительно глядя на друга. – Что касается других наложников, – продолжает Жан, – Ты часто не можешь держать язык за зубами, но помимо неприятностей, которые это приносит, – парень взъерошивает ему волосы, будто он ребенок, – ты отстаиваешь интересы ребят и защищаешь их. Не замечал, что младшие часто приходят к тебе за советом? – Они просят поправить их движения, я ведь старше и хорошо танцую… – Или этим детям просто хочется почувствовать помощь кого-то, кого они считают старшим братом, – Натаниэль замирает под рукой Жана. – Я не сделал ничего, чтобы они так считали. – Ты сделал больше, чем делают другие старшие наложники. Этим детям, выросшим в рабстве, редко удавалось получить руку помощи хоть от кого-то. Им много не надо, – он на долю секунды закусывает губу, явно проводя паралели с самим собой. – К тому же ты всегда раздаешь сладости, которые присылает тебе Ичиро. – Я просто не люблю сладкое. Жан улыбается и на этот раз улыбка доходит до глаз. – Конечно, – он кивает и встает с кровати. – Что ж, меня, в отличии от некоторых, он занятий танцем не освобождали. Прими настойку сейчас, обезболивающие две пилюли перед пиром завтра. Не вставай сегодня, Нат. Позаботься о здоровье. - Что, и помочиться сходить уже нельзя? Натаниэль получает по голове одной из подушек, в гневе выброшенной им ранее. Жан тихо хихикает у двери, но быстро скрывается, когда Натаниэль отправляет в полет еще одну. Снаряд тихо стукается о дверь и падает на пол. Он все же делает небольшую растяжку, несмотря на то, что свежие раны активно протестуют. Что-то, подозрительно похожее на голос Жана в его голове, сообщает, что у него шило в заднице, но он игнорирует этот голос. У него ранены только икры, а не все тело, ладно? Он не беспомощен. Натаниэль только возвращается в кровать, когда внезапно кто-то стучит в его комнату. Это странно, потому что обед ему уже принесли, а время ужина еще не настало. Посетители, однако, явно не собирались ждать разрешения войти. Дверь открывается и слишком большое количество людей заполняют его комнату. Здесь десяток слуг, несколько лекарей в серо-голубых накидках, смотритель и госпожа Мартой во главе этой странной группы. – Видите? Он в полном порядке! Даже в сознании! – брызжет слюной тот, обращаясь к женщине. – Я вижу пока лишь то, что наложник господина выглядит болезненно и не может даже встать с кровати! – госпожа Марта пыщет гневом. По сравнению с высоким худым смотрителем, эта невысокая дородная женщина выглядит на много более грозной. Вместе они смотрятся даже забавно и Натаниэль посмеялся бы, если бы хоть немного понимал, что вообще здесь происходит. – Осмотрите его, – она гневно кивает целителям и те спешат к нему, выполняя указание. Через несколько минут один из них возвращается к парочке. Со своего места Натаниэль может хорошо слышать диалог: – Докладываю госпоже и господину надзирателю: раны уже были должным образом кем-то обработаны. Шрамов не останется, однако нельзя пренебрегать внутренними повреждениями. Несколько следующих дней гиматомы могут серьезно беспокоить при ходьбе. На данный момент время – лучшее лекарство. Я бы советовал принимать укрепляющие настойки и больше отдыхать. Пока лекарь произносит эту фразу, надзиратель закипает все больше и больше: – Кто посмел ослушаться моего приказа?! После наказания запрещено обращаться к целителям! Лекари одновременно падают на колени, склоняя головы: – М-мы бы не посмели! – Вам бы, впрочем, следовало поблагодарить того, кто это сделал, господин надзиратель! Если бы этот мальчик не смог сегодня явиться к господину, когда тот позвал его, вам пришлось бы ответить за это самоуправство головой! Молитесь Богу, чтобы он ничего не узнал! Госпожа Марта выходит из покоев, хлопая дверью, и Натаниэль хочет поаплодировать ее актерским способностям. Кто бы теперь мог поверить, что она была одной из тех, кто передал ему лекарство? После того, как надзирателя отчитали, как младшего служку, он то краснеет, то бледнеет и Натаниэлю трудно сдерживать смех. Этот вид, пожалуй, стоил всего. Тем временем мужчина наконец решает, какую эмоцию испытывать и хватает коленопреклонённого лекаря за грудки, встряхивая его: – Сделайте так, чтобы к ужину этот мальчишка явился к хозяину как ни в чем не бывало. Иначе мы все сложим головы рядом друг с другом! Лекарь кланяется еще ниже, моля о пощаде. Надзиратель бросает на Натаниэля последний убийственный взгляд перед тем, как уйти. Внезапно Нат вспоминает о послании, которое вчера попросил слугу передать. А ведь он надеялся, что у него будет больше времени. Ичиро должен был вернуться только завтра к утру. Ему конец, да? Дальше него вливают какие-то горькие настойки и дают три таблетки обезболивающего просто чтобы он смог сделать несколько шагов самостоятельно. Возможно, тратить силы на растяжку было все же плохой идеей. Его одевают в более плотные штаны без разрезов. Как будто если Ичиро начнет его раздевать, то не заметит бинты. Они держат его за идиота? Хотя, возможно, тот был так зол, вызывая его, что мысль о том, что его зовут просто ради выполнения супружеского долга, не пришла никому в голову. Натаниэль считает этот вариант вполне вероятным. Беда, однако, никогда не приходит одна, да? Слуги больше тащат, чем ведут его к покоям хозяина, оставляя за поворотом, чтобы не показываться страже на глаза. Нат опирается на ближайшую колонну и переводит дух. Обезболивающее уже должно было начать действовать, но каждый шаг все еще дается с трудом. Он сжимает зубы и старается отрешиться от боли, выходя из-за угла. Ему нужно верно прочесть Ичиро, чтобы правильно подобрать слова. Жану нужна свобода. Если его снова продадут, он никогда больше не получит шанс избавиться от кандалов. У двери стоит Роланд. Ну конечно. Когда нужно, то ищи-сыщи, а как не надо – так сразу. Тот бросает на него нервные взгляды, которые Натаниэль игнорирует. Ему надо сосредоточиться. В кабинете у Ичиро, как всегда, идеальный порядок. Все вещи лежат ровно на своих местах и даже рабочий беспорядок на столе идеально продуман. Из окна в центре комнаты льется мягкий свет. Сам Ичиро стоит к нему спиной и кормит птиц, расположившихся в клетках в углу комнаты. Переливчатая трель мягко щекочет слух. Натаниэль пытается по одной лишь его позе угадать настроение, но терпит неудачу. Ичиро абсолютно расслаблен, пока с рук осторожно кормит желтоватую птичку с красным клювом. Стараясь не выдать своего состояния ни единым жестом, Натаниэль опускается на колени и ждёт, пока Ичиро обратится к нему первым. Ноги отдают тупой болью, но, похоже, обезболивающее наконец все же начинает действовать. – Ты передал мне послание. Надо признать, я заинтригован, – Ичиро не смотрит на него, продолжая гладить птицу, сидящую у него на руке. – Ваша светлость, у этого есть просьба, которую он не смеет озвучить. – Твои слова продуманы и сладки, словно мед, но действия противоречат им. Брось эту игру. Ты знаешь, я не люблю повторяться, – мужчина наконец переводит на него взгляд. Глаза у него все такие же темные и бездонные. – Ты просил встречи. А теперь ведешь себя так официально. Ичиро бережно возвращает птицу в клетку и неспеша спускается к нему. Приблизившись вплотную, он мягко берет его за подбородок, поднимая склонённую голову, и открыто смотрит прямо в глаза. – Чего же на самом деле хочет мой прекрасный цветок-гиацинт? Говори. В этот самый момент Натаниэль предательски начинает колебаться. Внимательный взгляд Ичиро прибивает к полу и заставляет серьезно обдумывать каждое слово, каждый вздох и каждое движение глаз. Даже спустя столько лет по спине бежат мурашки, но Натаниэль заставляет себя держать спину прямо. – Я лишь хочу попросить милости и спасения для одного из ваших рабов, – хватка на подбородке усиливается, но Натаниэль заставляет голос и дальше звучать ровно. – Для человека, который множество лет служил вам верой и правдой. – И кто же этот счастливчик, за которого ты так отчаянно молишь? – Ичиро медленно играючи-нежно гладит кожу большим пальцем. – Это тот мальчик, Нарцис, верно? И ты хочешь попросить меня оставить его в поместье? Натаниэль пытается скрыть свое удивление от того, что Ичиро так просто догадывается о его желании. Был ли он слишком открыт, слишком очевиден в своей привязанности? Он пытается выставить это все как заботу о господине, так, как Вэл их учил: – Я прошу об этом лишь потому, что он был бы на много более полезен для вас... Ичиро прижимает палец к его губам. Взгляд внезапно меняется. На сколько Натаниэль мог судить, это был очень, очень плохой знак. – Что я говорил про маски на твоем миленьком личике? Все еще держа за подбородок, он слегка поворачивает его голову то в одну, то в другую сторону, как будто внезапно видит на его лице новые детали, которых раньше не замечал. Натаниэль не смеет отвести взгляд. – Он дорог тебе, верно? Настолько, что ради него ты готов рискнуть жизнью? Какая преданность. Такая трогательная верность. Пощечина обжигает правую щеку, голова безвольно дёргается в сторону. Натаниэль уже как пару минут ожидает этого, но от того не становится менее больно. Сегодня день ударов, да? Он жёстко запихивает назад в глотку, вспыхнувшую было злость. Злость бесполезна. Она не поможет ему спасти Жана. Он помнил жадное внимание свиней накануне. Сколько еще он сможет отводить его? Ичиро в это время снова хватает его за подбородок, на этот раз до жжения сжимая челюсть. Ногти впиваются в лицо, оставляя за собой белые следы. На секунду Натаниэль пугается той беспощадной ярости, так внезапно разгоревшейся в чужих темных глазах. – Вся твоя верность и преданность принадлежат мне. Твоя жизнь принадлежит мне. И твоя смерть принадлежит мне. В этом дворце никто не живет и не умирает без моего на то приказа, – по слову выплевывает он. – И ты, и милый Жан – мои. И только я решаю вашу судьбу. И никто. Никто не смеет давать мне советов. Тем более сомневаться в моих решениях, – у Натаниэля сводит щеки от силы, с которой Ичиро сжимает его лицо, не давая пошевелиться. – Думаешь я не знаю о твоих маленьких ночных вылазках? И внезапно эта фраза что-то переклинивает у Натаниэля в голове. Это так странно. Так странно и слишком сильно похоже на... ревность? Хах? Ревность. Ядовитую в особом, жестоком стиле Ичиро, но все еще ревность. Сама мысль об этом настолько абсурдна, что он бы даже засмеялся, если бы мог изобразить на лице что-то кроме гримасы боли. – Да, ваша светлость, – выдавливает он. От интенсивности взгляда хочется скрыться. Натаниэль приказывает себе не отводить глаз. Ичиро, однако, вдруг замирает, словно находит в его глазах что-то, что заставляет его успокоиться или хотя бы взять себя в руки. Гнев его утихает так же быстро, как и появился. Взгляд смягчается, и он почти что ласково проводит тыльной стороной ладони по покрасневшей щеке, унимая зуд. – Натаниэль, ты же знаешь, я не люблю быть злюкой. Иногда люди говорят глупые вещи, и это меня расстраивает. От этой мягкости становится жутко. Ичиро берет его за руку и ведет к тахте у окна. Натаниэлю удается дойти ровно, даже не прихрамывая. Осторожно усадив его, Ичиро кивает слуге, приказывая принести лед. Это невероятная бережность после вспышек ярости, так, будто бы он был хрустальной вазой, каждый раз оглушает. Словно Натаниэль тоже был одной из его драгоценных птиц. – Прошу прощения, если огорчил вашу светлость. Собственный голос будто бы звучит со стороны. Ичиро знает о их с Жаном ночёвках. Не смотря на это – они оба все еще живы. Его ярость, которой не должно было быть. Его собственничество. Его ревность? Мог ли Нат так сильно все это время ошибаться в характере их отношений? Тем самым собственными руками положив голову Жана на плаху, вместо того, чтобы спасти? – Господин, мы с этим... – быстро пытается что-то придумать он, чтобы убрать Жана из-под удара, но Ичиро останавливает его. – Пустое. Я не могу долго злиться на тебя, милый. Он забирает лед у слуги и осторожно приподнимает его лицо, прикладывая холодную ткань к щеке. – Я закрою глаза на ваши маленькие шалости. Храните свои секреты. Но ты должен помнить, Натаниэль. Ичиро убирает лёд и вместо него берёт баночку с мазью. – Я не люблю делиться своими вещами. Лекарство приятно холодит кожу. – Не волнуйся за того наложника. Я ничего ему не сделаю. И, раз он тебе так дорог, – он медленно размазывает мазь по покрасневшей щеке, – я поставлю на него такую цену, которую сможет заплатить далеко не каждый император. Вряд ли кто-то на этих жалких пирушках сможет позволить себе такую покупку. Он ценен для тебя, а значит дорогой актив для меня. А я знаю цену своих активов. От этих слов Натаниэля начинает мутить. – Можешь быть свободен на сегодня. Ичиро мягко целует его в другую щеку и отпускает. Уже у самой двери его останавливает голос: – О, и, Натаниэль, можешь завтра взять Роланда и пойти прогуляться по городу. Погода в эти дни славная. Холодный пот выступает на спине мгновенно. Натаниэль оборачивается: Ичиро все так же расслабленно сидит у окна. Мог ли он знать и про Роланда тоже? Нат быстро выкидывает из головы эту мысль. Нет. Они были осторожны. К тому же Ичиро ни за что бы тогда не отпустил их вдвоем в город. Натаниэль вглядывается в лицо мужчины. Новая догадка ударяет гораздо сильнее предыдущей. Нет. Нет, это не могло быть правдой. Он находит в себе силы выдавить скупую благодарность и быстро скрывается за дверью. Со стороны могло показаться, что все прошло хорошо. В конце концов он добился того, чего хотел. Но что-то продолжало скрестись в глубине сознания. Что-то, что полностью меняло само представление о том, какому человеку принадлежала его жизнь. Вопреки распространенному мнению, Нат не был идиотом в отношениях с людьми. Жан был прав: он практически гений, когда дело касается выживания. Для Ичиро Натаниэль всегда оставался лишь птицей в клетке. Красивой, может даже единственной в своем роде, такой, которая радует глаз и легко снимает стресс. Ценной одним словом. Поэтому у птицы есть самые мягкие шелка, чтобы спать и самая лучшая еда, чтобы утолить голод. Золотая клетка, достаточно роскошная, чтобы не хотелось смотреть наружу. Но ведь это птицам не нужно ни золото, ни слуги. Им на роду написано летать. И Ичиро прекрасно это понимал, запирая окна и двери. Но могла ли быть его догадка правдой? Все сходилось, складывалось, но совершенно не влезало в само представление о этом мужчине. Он выделял его среди других, ценил - как ему всегда казалось - за способности. За прямолинейность. За полезность. Но было ли что-то еще? Могло ли быть еще что-то? Мог ли Ичиро… любить его? Какой-то странной любовью. Как назло, в голове всплывает один из разговоров с Жаном полтора года назад. Тот уже озвучивал подобное, но тогда Нат ему не поверил. Мог ли он ошибиться? В тот день они сидели в его покоях, играли в Shi — валмирийскую игру, смесь Го и шахмат, подаренную Ичиро. Натаниэль обмолвился ему об этой игре лишь раз, Ичиро запомнил. Жан тогда долго рассматривал искусно вырезанную фигурку императора, а потом вдруг сказал: – Он так любит тебя, что это даже поразительно. И пугает, – он передвинул фигуру. – Твой ход. Натаниэль тогда легко отмахнулся. – Не шути так, он дорожит не мной, а моими способностями, – он попробовал расставить для Жана ловушку. – Тем, сколько денег я ему принес. – Брось, все знают, что ты его фаворит. Фаво-что? – Да ладно, – Жан бросил на него насмешливый взгляд. Нат не ответил. – Стой, ты не шутишь? – парень внимательней вгляделся в его лицо. – Нет, ты не шутишь. А как же все это? – он обвел пальцем силуэт Натаниэля. – Ты просто показываешь на всего меня. – Именно, – Жан ткнул его пальцем в лоб. – Ты красавчик. Нат нахмурился. Жан задержал на нем взгляд, как будто надеясь, что до него наконец дойдет, и разочаровано выдохнул, поняв, что этого не произойдет. – Ты холодный, закрытый, свободолюбивый красавец, способный одной улыбкой остановить армию. С отвратительно острым языком. К сожалению, полное попадание в типаж Хозяина. Натаниэль еще больше скривился. Его раздражало, когда Жан называл Ичиро хозяином. – Что ты пытаешься сказать? – не выдержал он. – О, Боги, Нат. Ты меня убиваешь. У тебя больше золота, чем нашему дворцу выделяется на содержание. В год. – Ичиро любит украшать свою собственность. – А твоя комната? – на этот раз Жан обводит рукой покои. – Она богаче и больше, чем любая другая в гареме. К тому же, – Жан немного понижает тон, – она ближе всех к покоям Ичиро. Натаниэль искренне не понимает обвинений. – Он хочет, чтобы я всегда был под рукой, когда ему... – Нужен бизнес-совет? Чтобы ты раскинул ему кости на любовь и успех в бизнесе? О, прошу тебя, лей это в уши кому-то другому! Он все еще не понимал. Жан всплеснул руками, сдаваясь. – Нат, если ты серьезно все еще не понимаешь… - он выдохнул. – К сердцу мужчины множество путей. К сердцу Ичиро есть единственный путь – его деньги. И ты проложил этот путь, Нат. Ты приносишь Ичиро выгоду, тот начинает видеть в тебе человека - вот как у него это работает. А ведь ты уникален, Нат. Видишь будущее и сохраняешь ему миллионы, предсказывая неудачи. И, – Жан оценивающе огладывает его и кивает самому себе, – ну опять же – типаж. Мог ли Нат затмить своей внешностью хоть кого-то из гарема? Не говоря уже о Жане? Ну разве это не звучит нелепо? Ичиро узнал в нем валмирийца в первую же встречу, разузнал о его способностях к гаданию немногим позже, а после не стыдился пользоваться перед каждой сколь-либо важной сделкой, а Нат честно помогал ему – потому что без благосклонности Ичиро они бы долго не прожили. Ведь не все наложники в гареме были рабами. Некоторые из них были младшими сыновьями благородных семей. Более образованными, более благородными, более влиятельными. Так что да. Натаниэль мог поверить, что Ичиро предпочитает его другим из-за полезности, в крайнем случае из самолюбия. Но уж точно не из-за чего-то другого. – Нат, это очень серьезно, - продолжает Жан. - Любовь Ичиро нестабильна и невероятно опасна. Она как нож. Пока он защищает тебя, это хорошо, но в любой момент может обернуться против тебя. Жан так считал. Но мог ли Ичиро правда любить его? Нат вспоминает другое. То, каким глупцом был в свои пятнадцать. Он сбежал в пятый раз. За попытку побега полагалась смерть, но ему, по приказу Ичиро, каждый раз доставались только побои. В тот раз не было даже их. Его просто заперли в комнате. Он просидел там сутки. Натаниэль хорошо помнил ту тишину. Помнил, как часами смотрел в окно и пытался угадать, что его ждёт на этот раз. Потом пришёл Ичиро. Он долго смотрел на него, не произнося ни слова. А затем впервые подошел ближе и взял его за руку. Ладони Ичиро оказались крупнее его собственных и на много более мягкими. Неожиданно теплыми. Этот человек раньше казался ему высеченным из камня. Он осторожно усадил Натаниэля на край кровати и сам опустился перед ним на одно колено. Что-то дрогнуло в тот момент в сердце Натаниэля. Тогда Ичиро, медлено проводя пальцами по тонким золотым цепочкам на его запястьях, заглянул ему в глаза: – Чего тебе не хватает? Вопрос поразил пятнадцатилетнего Натаниэля своей искренностью. Но разве мог Ичиро спрашивать такое всерьез? Разве он не знал? Мог ли не знать? Тогда что? Спрашивал ли он всерьез? Натаниэль помнил, что тогда, в пятнадцать, в первый раз попробовал быть честным с Ичиро. Ему отчаянно хотелось верить. Ему казалось, что они уже не были друг другу чужими. Да, Ичиро часто пользовался своим статусом, зачастую показывал власть. Но вместе с тем все еще всегда обращался с ним как с человеком. Это больше, чем давало ему большинство людей. Они иногда разговаривали, спорили. Ичиро прислушивался к его мнению, ценил его Дар. То, чего до него не делал никто. С возрастом правда с ним стало сложнее. Власть, полученная в раннем возрасте, постепенно разъедала Ичиро изнутри.. Но тогда, тогда Натаниэль еще не знал этого: – Отпусти меня, – прошептал он так честно, как только смог. Ичиро резко встал и отвернулся к окну. Он снова молчал. Долго молчал. Натаниэль начал нервно мять простыни в руках. – Это невозможно. Мне жаль. Выплюнув это, мужчина поспешил скрыться в коридоре. Почти сбежал, если бы Натаниэль не знал его. Тому мальчику четыре года назад хотелось верить, что у Ичиро были причины так говорить. Что-то еще, кроме выгоды. Хоть что-нибудь. Годы спустя он был уверен в другом. Ичиро не знает, что такое любовь. Нат вовсе не считал себя знатоком в любви, в понятии, которое люди вкладывали в это слово. Но он знал, что это такое. Он любил своих родителей, хоть почти их и не помнил. Любил Роланда как друга. Мог с точностью утверждать, что любит Жана. Как семью, как брата, как часть самого себя. Как своего Tɑr’vɛnɛ. Он придумал это слово для Жана, когда им было по десять лет. Через год после того, как они попали в рабство. Первый год сильно их сблизил. На валмирийском Tɑr’vɛnɛ было сложным многогранным понятием, не поддающимся дословному переводу. Но если взять что-то самое приближенное, то Tɑr’vɛnɛ - «тот, кто ловит в падении». Тот, кто не даёт разбиться. Они всегда ловили друг друга. Так что Ичиро не мог любить его. Во всяком случае, совсем не так, как Нат понимал все то, что люди пытались вместить в такое крошечное слово –любовь. Чуство Ичиро было другим. Странным. Искривленным. Диким. Больше похожим на жажду обладания или болезненную привязанность, чем на что-либо еще. Для такого чувства в валмирийском языке тоже было отдельное слово. Nar̃eŧh. Голод по человеку. Искаженная привязанность. Жажда обладать тем, что нельзя удержать. Любовь согревала и освобождала. Nar̃eŧh сжигала, пытаясь посадить в клетку внутри себя. И если Натаниэль понял все правильно... то Ичиро был для него гораздо опаснее, чем он когда-либо предполагал.