Влияние

Обычно Маргусу хватало нескольких минут, чтобы понять, с кем он имеет дело, потому что люди, как бы старательно ни учились владеть голосом, лицом и руками, всё равно довольно быстро начинали выдавать себя в мелочах: кто-то слишком поспешно соглашался, когда хотел возразить, кто-то перед неудобным ответом обязательно касался носа, поправлял рукав или смотрел в сторону, а кто-то, напротив, принимался смотреть прямо в глаза с такой старательной честностью, что уже через несколько секунд становилось ясно, где именно следует искать ложь. С Лукой это не работало. Он не казался закрытым, и, пожалуй, именно это раздражало сильнее всего, потому что Маргус не видел перед собой человека, который намеренно что-то прятал, выстраивал защиту или подбирал правильную версию самого себя для случайного знакомого. Лука улыбался, когда ему было смешно, хмурился, когда что-то не нравилось, задавал вопросы, которые нормальный человек после нескольких часов знакомства предпочёл бы оставить при себе, и при всём этом оставался каким-то неуловимо непонятным, словно за этой почти неприличной простотой не было второго дна, но Маргус всё равно продолжал его искать, уже начиная подозревать, что проблема заключалась не в русском, а в нём самом. Это открытие ему не понравилось. - У тебя не будет проблем с границей? - спросил Лука, когда очередь впереди снова сдвинулась на несколько человек. Маргус оторвал взгляд от стеклянных кабин пограничного контроля. - Нет. - Совсем? - Лука, у меня дипломатический паспорт. Он ответил чуть резче, чем требовал вопрос, и сразу заметил, как тот едва заметно поднял брови, но ничего не сказал, лишь кивнул и снова посмотрел вперёд, туда, где пассажиров их рейса постепенно разделяли на тех, кто имел право пройти в город, и тех, кому предстояло остаться в терминале до решения авиакомпании. Маргус сунул руку в карман и ещё раз нащупал паспорт, хотя прекрасно знал, что тот лежит на месте. Ему повезло больше остальных. Дипломатический документ позволял пройти российскую границу без визы и находиться в стране достаточно долго, чтобы не зависеть от того, когда именно польская авиакомпания сумеет вернуть самолёт в воздух, однако ещё несколько часов назад это преимущество казалось ему настолько очевидным, что он даже не думал о нём, а теперь впервые за много лет поймал себя на почти физическом облегчении от одного лишь ощущения жёсткой обложки под пальцами. - Держи. Перед ним появилась бутылка воды, и Маргус сначала посмотрел на неё, потом на Луку, не сразу понимая, почему тот вообще решил, что ему что-то нужно. - Что? - Вода. - Я вижу, что это вода. - Тогда половину работы я уже сделал. Маргус несколько секунд молчал, не понимая, шутит тот или действительно не видит ничего странного в том, чтобы покупать что-то человеку, с которым познакомился в самолёте и которого, если всё пойдёт хотя бы приблизительно по плану, больше никогда не встретит. - Благодарю, но не стоило. - Уже поздно. Лука вложил бутылку ему в руку и отвернулся прежде, чем Маргус успел отказаться ещё раз, оставив его стоять с холодным пластиком в ладони и совершенно нелепым ощущением, будто вместе с водой он только что принял нечто значительно большее, чем несколько рублей, потраченных случайным знакомым. Сам он тоже мог купить воду, и ещё вчера сама мысль о том, что ему придётся мысленно оправдываться перед собой из-за бутылки, показалась бы настолько нелепой, что Маргус не удостоил бы её вниманием, однако счета в нескольких валютах, карты и более чем достаточный доход здесь неожиданно не позволяли ему совершить даже самую обычную покупку, потому что санкции, которые годами обсуждались в кабинетах, утверждались, расширялись и превращались в сухие строчки документов, перестали быть политическим инструментом и оказались простой невозможностью приложить кусок пластика к терминалу. Он открутил крышку и сделал несколько глотков. Пограничный контроль занял не больше нескольких минут. Сотрудница долго рассматривала его паспорт, потом подняла глаза на него, снова опустила взгляд к странице с фотографией и задержалась ещё на несколько секунд, которые Маргус выдержал молча, хотя уже начинал подозревать, что женщина либо узнала его, либо просто решила воспользоваться редкой возможностью посмотреть на владельца эстонского дипломатического паспорта так, как ей самой хотелось. Наконец она поставила отметку и вернула документ. - Добро пожаловать в Россию. - Благодарю. Маргус отошёл от кабинки, убрал паспорт во внутренний карман и только тогда услышал рядом тихий смешок. - Что? - Ничего. - Лука. - Она тебе очень понравилась. Маргус повернул голову. - Замолчи. Лука улыбнулся ещё шире, и Маргус с раздражением обнаружил, что ему самому едва не хочется сделать то же самое.

***

Калининград встретил их проливным дождём, который летел почти горизонтально и за несколько секунд превращал асфальт перед терминалом в сплошную блестящую поверхность, а ветер забирался под одежду так настойчиво, будто специально ждал пассажиров из Варшавы, собиравших чемоданы для совершенно другой погоды. Маргус остановился у выхода и несколько секунд просто смотрел наружу. Тёплых вещей у него не было. В багаже лежали рубашки, костюмы, сменная обувь и всё то, что требовалось человеку, планировавшему перемещаться между автомобилем и гостиницей, а единственной вещью, хоть немного подходившей для калининградской ночи, оказалась чёрная толстовка, брошенная в чемодан на случай свободного вечера в Варшаве. Он снял пиджак, аккуратно сложил его поверх чемодана и натянул ткань прямо на рубашку, пока где-то справа мужчина ругался по телефону, чуть дальше плакала пожилая женщина, а из динамиков женский голос сообщал о прибытии очередного рейса из Москвы с такой громкостью, словно пассажиры находились не внутри небольшого терминала, а были разбросаны по всему городу. Маргус закрыл глаза всего на несколько секунд. Он не любил шумные аэропорты, не любил Хитроу, терпеть не мог Шарль-де-Голль, считал Франкфурт отдельным доказательством того, что немецкая организованность является сильно преувеличенным национальным мифом, но сейчас маленький калининградский терминал каким-то образом сумел собрать в себе всё, что раздражало его в каждом из них, добавив к этому отсутствие связи, невозможность вызвать машину и понимание, что он даже не может самостоятельно забронировать номер. Авиакомпания обещала вернуть пассажиров в Таллинн следующим утром, и Маргус пока держался за восемь часов как за единственную точку, не позволявшую происходящему окончательно превратиться в хаос. Завтра он сядет в самолёт, через несколько часов окажется дома, примет душ, переоденется, свяжется с секретарём и вернётся к работе, а польскую авиакомпанию постарается больше никогда не выбирать добровольно, хотя прекрасно понимал, что она в этой ситуации была такой же пострадавшей стороной. Понимание ничего не меняло. Он выкатил чемодан наружу и почти сразу почувствовал, как холодная вода попала на лицо. - Ты бывал в России? Маргус вздрогнул и повернул голову. Лука стоял в нескольких метрах от входа, прикрывая сигарету ладонью от дождя, и выглядел так, словно аварийная посадка, чужой город и полное отсутствие плана являлись не катастрофой, а несколько утомительным изменением маршрута. - Однажды, - ответил Маргус. - В Москве. - Туристом? - С дипломатической миссией в нашем посольстве. - Конечно. Маргус нахмурился. - Что значит «конечно»? - Ничего. - Сегодня у тебя слишком много этого «ничего». Лука затянулся и отвёл взгляд, а Маргус неожиданно поймал себя на том, что продолжает стоять рядом, хотя мог отойти под козырёк, вернуться в терминал или хотя бы попытаться понять, где находится стоянка такси. - Почему ты взял меня с собой? - спросил Лука. Вопрос прозвучал без улыбки, и Маргус впервые за последние несколько минут действительно посмотрел на него. В голубых глазах не было ни прежней насмешки, ни попытки поставить его в неловкое положение, только вполне понятное ожидание ответа, которого у Маргуса не существовало. Он и сам не знал. В самолёте решение казалось естественным, почти техническим: они уже разговаривали, Лука собирался в Эстонию, у него были документы, багаж и какое-то совершенно необъяснимое спокойствие, рядом с которым Маргусу после посадки было легче дышать, однако произнести последнее вслух он не мог даже мысленно, поэтому несколько секунд молчал, наблюдая, как дождь собирается на волосах русского. - Ты говоришь по-русски. Лука моргнул. - Что? - Я сказал, что ты говоришь по-русски. - Я понял. - Тогда зачем переспрашиваешь? - Потому что ты врёшь. Маргус медленно повернул к нему голову. - Осторожнее. - Мы несколько часов разговаривали на английском, и я до сих пор не сказал при тебе ни слова по-русски, - Лука выбросил сигарету в урну и пожал плечами. - Ты вообще не мог знать, насколько хорошо я на нём говорю. На несколько секунд между ними остался только шум дождя. Маргус терпеть не мог, когда его ловили на лжи, особенно такой глупой, придуманной уже после вопроса и не выдержавшей даже первой проверки. - Ты не похож на человека, которому нужен переводчик, - произнёс он наконец. - Это уже лучше. - Я не просил оценивать мой ответ. - А я не просил брать меня с собой. Маргус посмотрел на него ещё несколько секунд, после чего совершенно неожиданно для себя протянул руку, вытащил сигарету прямо из губ Луки и затянулся. Тот замер. - Курить вредно, - сказал Маргус, выпуская дым в сторону. - Ты сейчас серьёзно? - Абсолютно. - Ты украл у меня сигарету. - Я спасаю твоё здоровье. Лука рассмеялся, и Маргус, уже собираясь вернуть сигарету, почему-то передумал и сделал ещё одну затяжку. Обычно он не курил. Иногда мог позволить себе сигарету после особенно тяжёлого рабочего дня или в компании людей, которым не хотелось объяснять, почему он стоит рядом, но привычки не было, и сам запах табака чаще раздражал его, чем нравился. Сейчас же дым неожиданно дал возможность хотя бы на несколько секунд сосредоточиться на простом движении: вдохнуть, задержать, выдохнуть, не думать о самолёте, связи, границе и том, что в Таллинне, вероятно, уже пытаются понять, куда исчез канцлер Министерства иностранных дел Эстонии, который должен был вернуться домой совершенно другим рейсом и совершенно из другой страны. - Ты можешь заказать такси и хороший отель? - спросил он. - Могу. - В центре. - Хорошо. - Не ниже пяти звёзд. Лука посмотрел на него. - Не то чтобы у меня было много денег, но что-то я придумаю. - В Эстонии верну с процентами. - Не надо. - Лука. - Маргус. Они несколько секунд смотрели друг на друга, после чего русский достал телефон и принялся что-то искать, а Маргус отвернулся к флагу над зданием аэропорта, мокрому, тяжёлому и почти не двигавшемуся под дождём. Машина приехала быстро. Старая Audi остановилась у тротуара, водитель вышел навстречу в жилетке, забрал чемодан и рюкзак, уложил их в багажник, а Маргус, посмотрев сначала на автомобиль, потом на Луку, ничего не сказал только потому, что уже не имел сил выяснять, в каком именно месте их представления о пяти звёздах разошлись настолько значительно. «Вот тебе и премиум-класс с водителем в жилетке, напоминающим скорее торговца с Балтийского рынка». - Добрый вечер, - произнёс он по-русски, когда сел в машину. Лука, уже открывавший заднюю дверь с другой стороны, неожиданно замер. - Что? - Ничего. - Нет, теперь говори. - Ты говоришь по-русски. - Я умею здороваться. - А ещё? - До свидания. - Впечатляет. Водитель посмотрел на них в зеркало. - Не местные, да? Из самолёта этого, что ли, польского? Уже все новости про вас говорят. Маргус не понял почти ничего, кроме слова «польского», однако Лука ответил сразу: - Я из Иркутска, а мой друг из Таллинна. С самолётом всё нормально, просто погода. Слово «друг» Маргус знал. Он повернул голову, собираясь возразить, но встретился с Лукой взглядом и почему-то промолчал, решив, что объяснять незнакомому водителю точную продолжительность и характер их знакомства действительно не имеет никакого смысла, а потому лишь хлопнул русского по плечу и отвернулся к окну. Город за стеклом расплывался в воде и свете фонарей, дворники двигались с неприятной монотонностью, на несколько секунд открывая перед машиной мокрую улицу, вывески, остановки и тёмные фасады домов, прежде чем всё снова затягивало дождём. Водитель продолжал что-то говорить, Лука отвечал ему уже гораздо свободнее, иногда смеялся, переспрашивал, наклонялся чуть вперёд между сиденьями, и Маргус сначала пытался следить хотя бы за интонациями, выхватывать отдельные знакомые слова и по реакции Луки угадывать, о чём идёт разговор, но довольно быстро понял, что даже это требует от него больше сил, чем осталось после перелёта. Машина то останавливалась на светофорах, то снова мягко трогалась, где-то впереди вспыхивали красные стоп-сигналы, отражаясь длинными полосами на дороге, а за окнами продолжал проходить совершенно чужой город. Он различал только отдельные фрагменты: женщину под прозрачным зонтом, автобус у остановки, ярко освещённую аптеку, человека, перебегающего дорогу с пакетом над головой, и всё это исчезало раньше, чем успевало сложиться во что-то цельное. В салоне было слишком тепло. После сырости снаружи одежда постепенно нагрелась, ворот рубашки начал раздражать шею, и Маргус незаметно провёл пальцем под ним, ослабляя давление, хотя прекрасно понимал, что дело было не в воротнике. Усталость, которую он до сих пор удерживал где-то на расстоянии простым усилием воли, наконец начала добираться до тела: тяжестью в затылке, сухостью в глазах, неприятным ощущением, будто мысли идут с небольшим опозданием относительно всего происходящего. Лука снова что-то сказал водителю, тот ответил длинной фразой и засмеялся, а Маргус на этот раз даже не попытался понять, что именно вызвало смех. Он просто закрыл глаза на несколько секунд, позволив голове откинуться назад, и почти сразу почувствовал, насколько опасным было это маленькое движение: стоило перестать смотреть на дорогу, следить за чужой речью и заставлять себя оставаться собранным, как организм мгновенно решил, что от него наконец перестали чего-то требовать. Когда он снова их открыл, машина уже стояла. Первые мгновения он не понимал, почему перед глазами находится чужая куртка, почему шея затекла и откуда совсем рядом слышится дыхание, а потом медленно поднял голову и обнаружил, что всё это время спал на плече Луки. Тот смотрел на него сверху вниз и улыбался. - Я уснул? - Нет. Ты просто очень долго думал с закрытыми глазами. Маргус выпрямился. - Почему ты меня не разбудил? - А зачем? Он хотел ответить, но водитель повернулся к Луке: - Ну ты это… не ударь в грязь лицом. Покажи ему нашу родину с хорошей стороны. Лука усмехнулся. - Постараюсь. На улице Маргус почти сразу поёжился от холода, буркнул водителю «спасибо» и отошёл к входу, только теперь окончательно понимая, что действительно спал, причём не несколько секунд на светофоре, а достаточно долго, чтобы проснуться с затёкшей шеей и ощущением чужого тепла на щеке. Это было неприятно. Ещё неприятнее было то, что плечо Луки оказалось удобным. - Держи. Лука обернулся. Маргус протягивал ему чёрную банковскую карту. - Она всё равно не работает. - Я знаю. - Тогда зачем дал? - Привычка. - Дорогая у тебя привычка. Маргус забрал карту и убрал в кошелёк. - Можно твой телефон? Лука даже не спросил зачем, просто достал старенький Huawei с трещиной у края экрана и протянул ему, а когда Маргус взял аппарат, их пальцы на мгновение соприкоснулись. У Луки были очень тёплые руки. Маргус отметил это сразу и тут же разозлился на себя за сам факт наблюдения. - Спасибо. Говорил он спокойно, почти сухо, тем ровным голосом, который за годы работы стал для него привычнее многих других и появлялся сам всякий раз, когда происходящее требовалось не пережить, а немедленно разложить на последовательность действий. Ни одного лишнего слова, ни одной попытки объяснить больше, чем требовалось в данный момент, ни малейшего намёка на то, что ещё совсем недавно он сам не знал, куда именно его везут и чем закончится эта ночь. Маргус несколько раз замолчал, слушая ответ, уточнил время, попросил не связываться с российскими ведомствами без отдельного согласования и ещё раз повторил, что польская сторона должна узнать о ситуации раньше, чем информация начнёт двигаться по официальным каналам сама. В такие минуты ему всегда становилось легче не потому, что опасность исчезала или положение внезапно делалось понятнее, а потому, что у хаоса появлялся порядок: сначала установить связь, затем определить, кто уже знает, кто не должен узнать раньше времени и через кого информация пойдёт дальше. Всё остальное можно было отложить хотя бы на несколько часов. Собственный страх, усталость, мокрую одежду, чужую страну, отсутствие нормальной связи и неприятное понимание того, что впервые за много лет он сам оказался не по ту сторону кризиса, откуда обычно принимались решения. На другом конце что-то спросили. Маргус отвернулся от Луки и посмотрел на мокрую дорогу, по которой медленно прошла машина, разрезая колёсами воду у бордюра. Следующий вопрос оказался длиннее. Вахер-Отс выслушал его до конца, провёл большим пальцем по мокрому краю телефона и на секунду прикрыл глаза, прежде чем снова заговорить. Теперь ещё тише. Он не знал, где окажется через час, не мог гарантировать, что этот номер останется доступен, и поэтому продиктовал порядок действий на случай, если до утра не выйдет на связь сам. Без паники. Без публичных заявлений. Никаких комментариев прессе. Когда он вернулся, Лука снова курил. Стоял чуть в стороне, под тем же навесом, засунув свободную руку в карман, и смотрел не на Маргуса, а куда-то поверх дороги, хотя по слишком спокойному выражению лица было понятно, что весь разговор он пытался не слушать и при этом услышал достаточно. Маргус подошёл к нему вплотную, а Лука успел только повернуть голову. Маргус ничего не спросил. Просто поднял руку, двумя пальцами вытащил сигарету у него изо рта и поднёс к своим губам, будто это было совершенно естественное продолжение разговора, который только что закончился. Затянулся слишком глубоко, почти сразу почувствовал знакомую горечь на языке и тепло дыма в лёгких, задержал его на секунду дольше, чем следовало, а потом медленно выдохнул в сторону дождя. Лука посмотрел на него с таким выражением, будто ждал именно этого. Не удивился, не усмехнулся, не потребовал вернуть сигарету. Только чуть приподнял бровь и продолжал смотреть, пока Маргус делал вторую затяжку, уже короче первой. - Что? - спросил Маргус. Маргус перевёл взгляд на сигарету между пальцами. На фильтре остался едва заметный след влаги от губ Луки, и почему-то именно это он заметил особенно отчётливо, хотя вокруг были дождь, чужой город, ночь, сорванный маршрут и разговор, после которого где-то в Таллинне уже начинали двигаться люди. Маргус снова затянулся и на этот раз не отвернулся, когда выдыхал дым. Лука протянул руку, словно собирался забрать сигарету обратно, но Маргус чуть отвёл её в сторону. - Это моя. - Уже нет. Несколько секунд Лука смотрел на него молча, потом тихо рассмеялся и убрал руку обратно в карман. - Второй раз. - Что? - Второй раз забираешь мою сигарету. - Я предупреждал, что курить вредно. - Считай, ты только что второй раз меня поцеловал. Маргус замер с сигаретой между пальцами. Лука улыбался. - Иди в отель. - Я просто уточнил. - Лука. - Уже иду. Маргус выбросил окурок в урну и направился к дверям, стараясь не думать о том, что русский, возможно, заметил, как именно он на секунду задержал дыхание.

***

Внутри оказалось тепло, почти душно после улицы, слишком светло и пахло чем-то приторно-сладким, похожим на дешёвый освежитель воздуха, которым без особого успеха пытались перебить запах старого ковролина и въевшейся в стены сырости. Под потолком ровно гудели длинные лампы, у одной из стен стояли несколько потёртых кресел с низким столиком между ними, а за стойкой регистрации висели часы, показывавшие время, которому Маргус почему-то не сразу поверил. Он остановился посреди фойе, на секунду ослепнув от резкого света после мокрой ночной улицы, и медленно огляделся. Взгляд привычно прошёлся по стойке регистрации, дверям, лестнице, нескольким табличкам на стенах и почти сразу отметил отсутствие нормальных англоязычных указателей, хотя ещё до того, как Маргус успел решить, к кому именно здесь обращаться и что спрашивать, рядом раздался голос Луки: - Только не начинай. - Я ничего не сказал. - Но уже собирался. - Добро пожаловать в наш отель, - улыбнулась девушка за стойкой. - Лапин Лука Ярославович? Маргус посмотрел на неё, затем на Луку, ожидая, что хотя бы после появления второго гостя сотрудница перейдёт на английский, однако этого не произошло, и русский, будто не замечая растущего рядом раздражения, подошёл к стойке, протянул паспорт и продолжил разговор сам. Маргус стоял рядом, не понимая ни слова. - Один момент, - Лука наконец обернулся к нему. - Маргус, нужен твой паспорт. Он достал документ. - Good evening. Девушка подняла глаза. - Добрый вечер. - My passport. Маргус протянул чёрную книжечку через стойку и проследил, как сотрудница прочитала надпись на обложке, открыла документ, сверила фотографию с человеком перед собой, потом снова посмотрела на паспорт и неожиданно отошла в сторону, ничего не объяснив ни ему, ни Луке. - Куда она пошла? - Не знаю. - Ты только что с ней разговаривал. - Да, но она не сообщила мне план дальнейших передвижений. - Очень смешно. Через несколько секунд стало понятно, что девушка кому-то звонит, и Маргус, уже чувствовавший, как внутри поднимается знакомое раздражение, медленно вдохнул, заставляя себя не подходить к стойке и не требовать немедленно вернуть документ. - Не переживай, - сказал Лука. - Может, она раньше не видела дипломатический паспорт. - Тогда ей следует позвать человека, который видел. - Она, кажется, именно это и делает. - До того, как уйти с моим документом. - Маргус. - Что? - Ничего. Он повернулся к Луке. - Неопытные должны сидеть дома. Фраза прозвучала жёстче, чем он хотел, но забирать её обратно Маргус не собирался. Лука ничего не ответил, только посмотрел на него внимательнее, и от этого взгляда стало ещё неприятнее, потому что Маргус вдруг понял: русский видит не высокомерие и не раздражение, а то, что руки у него снова начали едва заметно дрожать. Он спрятал их в карманы толстовки. В Эстонии его достаточно часто критиковали за бескомпромиссность, за язык, за требования, за убеждённость в том, что государство не обязано бесконечно подстраиваться под каждого человека, решившего в нём жить. Он привык к этим обвинениям и почти никогда не воспринимал их лично, потому что слишком хорошо знал, насколько маленькой была его страна, насколько легко язык, на котором говорили чуть больше миллиона человек, мог однажды превратиться сначала в неудобство, потом в формальность, а затем в красивую надпись на музейной стене. Он годами отстаивал право Эстонии оставаться пространством, в котором приезжий сам должен сделать хотя бы часть пути навстречу стране: выучить язык, научиться понимать окружающее, перестать ожидать, что государство заранее переведёт для него каждую табличку, каждое правило и каждую человеческую интонацию. И только сейчас, стоя посреди слишком яркого фойе российского отеля, Маргус с почти физической ясностью понял, что оказался внутри мира, право на существование которого так долго защищал у себя дома. Здесь никто не был обязан говорить с ним по-английски. Никто не должен был догадываться, что означает его растерянный взгляд, переводить указатели ради одного иностранца или делать окружающую действительность удобнее только потому, что он не понимал языка. Страна продолжала существовать вокруг него совершенно спокойно, не замечая его беспомощности и не испытывая перед ним ни малейшей вины. Он стоял в российском отеле и впервые оказался по другую сторону собственных убеждений, но мысль была неприятной и он отогнал её. Девушка вернулась примерно через пять минут, сделала копию паспорта, внесла данные в систему и, взглянув на Маргуса поверх монитора, спросила на неуверенном английском: - Как долго вы будете в России? - Искренне надеюсь, что до завтрашнего утра, - ответил Маргус слишком быстро. Лука рядом тихо выдохнул и уже полез в сумку за своей картой, но Маргус, будто не заметив этого движения или намеренно отказавшись его замечать, достал из кошелька чёрную карту, положил её на стойку перед девушкой и несколько секунд смотрел на терминал с таким выражением, словно тот обязан был вспомнить, кто перед ним стоит, в какой стране выдан этот кусок пластика и почему ему не следовало унижать владельца ещё одной технической невозможностью. Терминал пискнул отказом, девушка попробовала провести оплату ещё раз, уже заметно тише и осторожнее, затем подняла глаза и произнесла: - Простите. Платёж не прошёл. Россия не принимает ваши карты. Санкции. На несколько секунд Маргус замер. Он знал это. Разумеется, знал, потому что сам несколько часов назад объяснил Луке, почему не может нормально воспользоваться деньгами, и всё равно достал ту же карту, поскольку движение было настолько привычным, что тело совершило его раньше, чем голова успела вмешаться. Лука уже открыл сумку. - Сколько? - спросил Маргус. - Я заплачу, - сразу сказал Лука. Он уже полез в карман джинсов, достал бумажник и вытащил из него карту Альфа-Банка, привычным движением поднеся её к терминалу. - Я спросил не тебя. - Маргус. Лука не убрал карту, только повернул к нему голову, но тот уже сунул руку во внутренний карман пиджака, всё ещё лежавшего поверх чемодана, и вытащил единственную наличную купюру, оставшуюся после поездки. Пятьсот евро. Маргус положил её на стойку. - Сдачу оставьте себе вместе со своими, чёрт возьми, санкциями. Девушка замерла, Лука тоже ничего не сказал, а Маргус уже понимал, что делает глупость, что евро здесь вообще могут не принять, что сотрудница ни в чём не виновата и что завтра, выспавшись, он будет вспоминать эту сцену с отвращением к самому себе, однако остановиться не смог. Девушка всё-таки взяла купюру и через несколько минут положила на стойку ключ-карту. Он схватил ручку чемодана и пошёл к лифтам, не проверив ни паспорт, ни вторую карту от номера, ни то, идёт ли Лука следом. Тот ещё секунду смотрел ему вслед, потом быстро сгреб со стойки оба паспорта, карты от номера и только после этого бросился догонять. У лифта двери уже сходились, Лука успел выставить между ними ладонь, шагнул внутрь вместе с чемоданом и только тогда повернулся к Маргусу. - Ты с ума сошёл? - Нет. - Ты оставил ей почти четыреста евро. - Переживу. - Я говорил, что у меня есть деньги. - Я слышал. - Тогда зачем ты достал карту? Маргус смотрел на светящиеся цифры этажей над дверями лифта. - Она хамка. Несколько секунд Лука молчал, потом всё-таки фыркнул: - Может, просто растерялась от твоей притягательной суровости. - Что? Лука пожал плечами, но слишком поздно отвёл взгляд, чтобы это выглядело убедительно. - Ничего. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. - Ты опять. - Я хочу в душ и спать. - Отличный способ закончить разговор. Он отвернулся. - Я не начинал разговор. Лука тихо выдохнул через нос, то ли смеясь, то ли пытаясь не сказать что-нибудь ещё. - Знаешь, что самое страшное? - Что ты всё-таки продолжишь? - Именно. Уголок рта едва заметно дрогнул, всего на мгновение, и почти сразу вернулся в привычное неподвижное выражение, но Лука всё равно успел это заметить. Ничего не сказал, только отвернулся к дверям с таким видом, будто внезапно заинтересовался собственным отражением в потемневшем металле, хотя улыбка уже сама появилась у него на лице. Лифт продолжал подниматься. На табло медленно сменялись цифры этажей, где-то за стенами кабины глухо работал механизм, а Маргус стоял рядом, держа одну руку на выдвинутой ручке чемодана и всем своим видом показывая, что разговор закончен окончательно и возвращаться к нему он не намерен. Лука выдержал несколько секунд. - Я ничего не скажу. - Это было бы новым опытом. - Вот сейчас обидно. Маргус не ответил. Лифт мягко замедлился, цифра на табло сменилась в последний раз, затем раздался короткий сигнал. Двери начали расходиться, открывая слишком светлый гостиничный коридор с одинаковыми дверями, бежевыми стенами и тем же старым ковролином, запах которого здесь уже не удавалось перебить никаким освежителем. Он вышел первым, потянув чемодан за собой. Лука шагнул следом, всё ещё явно довольный тем, что сумел добиться хотя бы этой почти незаметной улыбки, и уже собирался сказать что-то ещё, когда впереди, не оборачиваясь и даже не замедляя шага, Маргус совершенно серьёзно произнёс: - И надеюсь, что завтра мы выберемся из этой чёртовой дыры.

***

Номер оказался значительно проще, чем Маргус ожидал от пяти звёзд, хотя сил на новую претензию уже не осталось. Он вошёл первым, прокатил чемодан по короткому коридору и остановился, привычно оглядывая пространство так, будто всё ещё собирался составить список недостатков, но почти сразу понял, что даже раздражение требует энергии, которой у него больше не было. На стене висел плоский телевизор, под ним стояла узкая тумба с электрическим чайником и двумя чашками, рядом обнаружился мини-бар, гудевший заметно громче, чем следовало. Светлая ванная за матовой дверью выглядела чистой, но слишком тесной, тяжёлые шторы закрывали почти всю внешнюю стену, а из вентиляционной решётки под потолком тянуло тёплым воздухом с тем едва уловимым запахом пыли, который обычно появлялся в системах, давно требовавших обслуживания. Мебель была добротной, но устаревшей, свет - слишком жёлтым, ковролин - всё того же неопределённого бежевого оттенка, который Маргус уже успел возненавидеть ещё в фойе. И только после этого взгляд остановился на кровати. Одной. Большой, аккуратно застеленной белым бельём, с четырьмя подушками и тяжёлым покрывалом у изножья, она занимала почти половину комнаты и не оставляла никакого пространства для неправильного толкования того, что именно им продали на ближайшую ночь. Маргус несколько секунд смотрел на неё, затем молча отпустил ручку чемодана. После всего, что произошло за последние часы, отсутствие второй кровати почему-то даже не вызвало удивления. За спиной тихо закрылась дверь. Лука, до этого остававшийся у входа, тоже наконец посмотрел в глубину номера. Сначала на кровать, потом на Маргуса, затем снова на кровать, словно за эти несколько секунд рядом с первой могла появиться вторая. Не появилась. Он поставил рюкзак возле стены, выпрямился и произнёс: - Я могу лечь на полу. Маргус уже снимал толстовку и потому не сразу понял, что тот говорит серьёзно, а затем и вовсе отвлёкся, открыв мини-бар и обнаружив внутри две маленькие бутылки белого вина, одну из которых протянул Луке. - За знакомство, Лука Ярославович. Наш курс эстонского языка начался досрочно, тебе даже не пришлось писать мне на электронную почту. Лука взял бутылку и посмотрел на него поверх горлышка, причём впервые за весь вечер в его лице появилось что-то настолько тихое, что Маргус не сумел сразу определить. - Я бы позвонил. - Почему? - Не люблю писать. Слишком много формальностей. Маргус усмехнулся и сделал глоток прямо из бутылки. Ещё утром его жизнь была расписана на недели вперёд, и даже небольшие изменения в календаре проходили через секретаря, помощников и людей, чьей работой было следить за тем, чтобы канцлер вовремя оказался в нужной машине, самолёте, кабинете или зале. Теперь он стоял в российском гостиничном номере, пил дешёвое белое вино с человеком, которого встретил несколько часов назад, не мог нормально воспользоваться собственной картой и почему-то всё ещё не испытывал того ужаса, который должен был испытывать от полной потери контроля. Это настораживало сильнее самого хаоса. - Я в душ, - сказал Маргус. - Иди. Он уже закрыл дверь ванной, когда услышал за спиной: - А я правда могу на полу. Маргус посмотрел на дверь и почему-то решил, что Лука снова шутит.

***

Маргус не любил спать в одежде и никогда не понимал людей, способных добровольно провести ночь в футболке, штанах, носках или, что казалось ему совершенно отдельной формой бытового саморазрушения, в пижаме. С детства сон был одной из немногих вещей, к которым он относился почти педантично: прохладная комната, чистая постель, никакой одежды, если обстоятельства позволяли, и достаточно пространства, чтобы никто случайно не касался его ночью. Возможно, именно поэтому Маргус почти никогда не оставался у друзей, как бы поздно ни заканчивались встречи, и предпочитал ехать через весь Таллинн домой, а не просыпаться утром на чужом диване с затёкшей шеей. Сегодня обстоятельства позволяли не всё. Проведя под душем почти двадцать минут и поймав себя на том, что начинает засыпать стоя, он отказался от мысли полежать в ванне, натянул чёрные боксёры и вышел в комнату, где сначала увидел пятисотевровую купюру, лежавшую на столике рядом с его телефоном, немного смятую, но совершенно настоящую, а уже потом перевёл взгляд на пол. Лука спал возле стены, подложив под голову свёрнутую толстовку и рюкзак. Маргус несколько секунд просто смотрел на него. - Лука? Ответа не было. Он подошёл ближе и окончательно убедился, что русский действительно спит, причём за те двадцать минут, которые Маргус провёл в ванной, тот каким-то образом успел вернуться на ресепшен, забрать пятисотевровую купюру, подняться обратно, устроиться на полу и заснуть так быстро, будто весь этот день не представлял собой ничего особенного. Маргус наклонился. - Лука. Никакой реакции. Он присел рядом и только теперь заметил, насколько нелепо тот выглядит: почти двухметровый человек лежал на узкой полосе ковра между кроватью и стеной, согнув одну ногу, потому что иначе просто не помещался. - Вставай. Лука что-то пробормотал. Маргус нахмурился. - Мам, ещё пять минут… На этот раз Маргус понял достаточно, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. Во сне Лука выглядел значительно моложе, и это неожиданно заставило задуматься о том, что Маргус до сих пор даже не знает его возраста. На вид ему можно было дать двадцать пять, возможно, чуть больше, хотя рост и телосложение легко обманывали, а спрашивать напрямую после нескольких часов знакомства почему-то казалось страннее, чем всё остальное, что уже успело между ними произойти. Маргус выпрямился. На полке лежал российский паспорт. Он посмотрел на Лапина, потом на документ, ещё раз на Луку и только после этого протянул руку. До работы в Министерстве иностранных дел Маргус несколько лет служил в PPA в таллиннском аэропорту и держал в руках достаточно российских паспортов, чтобы давно перестать замечать в них что-либо необычное. Этот тоже не должен был задержать его внимания: такой же тёмно-красный, потёртый по краям, ещё несколько минут назад лежавший на стойке регистрации вместе с его собственным. Маргус уже собирался положить его рядом с вещами Луки, но задержал руку. Несколько секунд смотрел на обложку, прекрасно понимая, что внутри не найдёт ничего, чего действительно имел право искать, а затем всё-таки открыл. Лапин Лука Ярославович. Маргус посмотрел на фотографию и усмехнулся. Здесь Лука был на пять лет младше. Он перевернул страницу, потом ещё одну и задержался на нескольких эстонских визах, каждая из которых была выдана на полгода, на нарвских и таллиннских отметках, на полном отсутствии чего-либо похожего на коллекцию человека, использовавшего Шенген как возможность ездить по всей Европе. - Мне двадцать девять. Голос прозвучал прямо за спиной. Маргус вздрогнул так резко, что едва не выронил паспорт. Лука стоял в нескольких шагах и смотрел на него совершенно проснувшимися глазами. - Я проверял наличие действующей визы для въезда, - произнёс Маргус, закрывая документ. Объяснение появилось мгновенно и прозвучало достаточно уверенно, чтобы сработать на ком угодно, кроме человека, чей паспорт он держал открытым на странице со старыми штампами. - Конечно. - Кстати, польского въездного штампа я там не заметил. - А ты внимательный. - Профессиональная деформация. - Ты не проверял визу. - Лука. - Тебе просто хотелось узнать хоть что-то обо мне. Маргус положил паспорт на место. - Мы знакомы несколько часов, - продолжил тот, подходя ближе, - но, кажется, я уже начинаю тебя понимать. Это было сказано почти теми же словами, которыми Маргус сам мог бы описать любого человека после первой встречи, и потому раздражение оказалось особенно сильным. - Лучше объясни, что это у тебя тут устроено. Он кивнул на пол. Лука проследил за его взглядом. - Я же сказал, что могу лечь здесь. - Я решил, что ты шутишь. - Почему? - Потому что нормальные люди не спят на полу, когда рядом стоит кровать такого размера. - Я не знал, как ты к этому относишься. - К чему? - К тому, чтобы спать с незнакомым мужиком. Маргус посмотрел на него. - Ты спишь не со мной, а рядом со мной. - Это очень важное уточнение. - Исключительно важное. Несколько секунд они молчали, после чего Лука усмехнулся, полез в карман джинсов и протянул ему эстонскую карту ВНЖ. - Раз уж ты всё равно полез в паспорт. Держи. Маргус взял её. Lapin Luka. Kehtiv kuni 01.06.2027. Elamisluba õppimiseks. Lubatud töötada. Он перечитал строки ещё раз, хотя всё понял с первого. - Noh, Luka, tere tulemast Eesti haridussüsteemi… siin läheb ainult paremaks, - произнёс Маргус, особенно выделив последнее слово с такой интонацией, что Лука, не понимавший почти ничего, всё равно рассмеялся. - Ты сейчас меня оскорбил? - Поприветствовал. - Не верю. - Это уже твоя проблема. Лука забрал карточку, затем совершенно спокойно стянул свитшот, следом футболку и, не проявляя ни малейшего смущения, расстегнул джинсы, оставшись в одном белье. Всё это он делал с такой будничной естественностью, будто находился один и просто готовился ко сну после слишком длинного дня. Взгляд Маргуса задержался на нём дольше, чем следовало. Сначала без всякой определённой мысли, почти машинально, затем ещё на несколько секунд, которых оказалось достаточно, чтобы он наконец заметил собственное внимание и резко отвернулся к окну. Они легли каждый на свою половину кровати, спиной друг к другу, оставив между собой столько пространства, сколько позволял матрас, и Маргус ещё несколько минут слушал, как за окном дождь бьёт по стеклу, как работает вентиляция и как дыхание Луки постепенно становится ровнее.

***

Утро пришло слишком быстро. Лука открыл глаза и сначала не понял, почему не может повернуться, потому что на груди лежало что-то тяжёлое и горячее, а когда опустил взгляд, обнаружил чужую руку. Маргус во сне перевернулся на бок, придвинулся почти вплотную и теперь лежал рядом, прижавшись к нему так естественно, словно они засыпали подобным образом не первую ночь, а много лет подряд. Лука замер. Ещё вечером между ними оставалось почти полкровати, теперь колено Маргуса касалось его ноги, ладонь лежала на груди, а лицо находилось настолько близко, что Лука чувствовал дыхание на коже. Он уже собирался осторожно убрать чужую руку, когда понял, что дело не только в близости. Маргус был горячим. Не тёплым после сна, не нагревшимся под одеялом, а болезненно горячим, и даже через прикосновение руки к груди Лука чувствовал исходящий от него жар. - Маргус? Тот не отозвался. - Нам пора вставать. Самолёт… Никакой реакции. Маргус лишь сильнее прижался к нему, будто во сне пытался найти тепло, которого собственному телу уже было слишком много, и что-то едва слышно произнёс по-эстонски. - Что? - Mul on jube olla… Лука приподнялся на локте. - Я ничего не понимаю. - Mul käib pea ringi… mul on väga halb olla… Голос был хриплым и настолько слабым, что тревога пришла раньше мысли. Лука осторожно убрал с себя его руку, сел и включил лампу, а Маргус почти не шевельнулся. - Да что за чёрт… Он наклонился и приложил ладонь ко лбу. Этого оказалось достаточно. Кожа горела настолько, что Лука сначала отдёрнул руку, словно действительно обжёгся, потом снова коснулся лба, уже не веря первому ощущению, провёл ладонью по виску и щеке. - Маргус. Тот приоткрыл глаза. - Вставай. Тебе нужно лекарство. Лука вскочил с кровати и полез в рюкзак, который ночью использовал вместо подушки, торопливо расстегнул молнию, зацепился пальцами за ткань, вытащил зарядку, какие-то бумаги, уронил на пол пачку салфеток и только потом нащупал жёсткий пластиковый край аптечки, которую бабушка заставила взять с собой перед поездкой. Позавчера он ещё смеялся - теперь мысленно поблагодарил её. - Маргус, слышишь меня? - Да. - Сядь. Эстонец попытался подняться, но почти сразу его повело в сторону. - Не резко. Лука успел подхватить его под спину, второй рукой удержал за плечо и почувствовал, насколько тот тяжёлый сейчас не из-за веса, а из-за полного отсутствия сил помогать собственному телу. - Я сам. - Вижу. - Лука. - Потом поругаешься. Маргус хотел что-то ответить, но лишь закрыл глаза. До ванной они дошли вместе. У раковины он всё-таки попытался отстраниться, упёрся ладонью в край и открыл воду, однако почти сразу пальцы скользнули по мокрой поверхности, тело качнулось, и Лука снова поймал его за плечи. - Стой. - Я стою. - Это очень оптимистичное описание происходящего. Маргус не ответил. Вода продолжала течь, а он попытался поднести ладони к лицу, но руки дрожали настолько заметно, что Лука несколько секунд смотрел на них, после чего молча взял полотенце, намочил прохладной водой и осторожно провёл по его лбу. Маргус замер. Лука тоже. Ещё вчера этот человек раздражался из-за бутылки воды, спорил с сотрудницей отеля, бросал на стойку пятьсот евро и смотрел на окружающих так, словно весь мир существовал исключительно благодаря тому, что он пока разрешал ему существовать, а теперь стоял перед Лукой с закрытыми глазами и не сопротивлялся даже тогда, когда влажная ткань прошла по виску, щеке и ниже, осторожно задевая шею. Лука двигал рукой медленно, стараясь не давить там, где кожа уже начала краснеть, и всё ждал, что Маргус в какой-то момент отстранится, заберёт ткань, скажет, что справится сам, или хотя бы откроет глаза с тем знакомым выражением, после которого становилось ясно: достаточно. Но ничего этого не произошло. Он просто стоял. Слишком тихий для самого себя, слишком уставший, чтобы продолжать удерживать ту дистанцию, которую ещё несколько часов назад восстанавливал одним взглядом. Вода с ткани тонкой дорожкой прошла вдоль скулы, Лука перехватил её большим пальцем прежде, чем капля успела сорваться на ворот, и только тогда понял, насколько близко находится. Между ними почти не осталось пространства, в тесной ванной было слышно чужое дыхание, гул вентиляции под потолком и редкие удары дождя по стеклу где-то в комнате. - Тихо, - произнёс Лука и сам не сразу узнал собственный голос. Он стал ниже и мягче, будто говорить громче здесь почему-то было нельзя. - Сейчас станет легче. Маргус открыл глаза. Не отстранился. Не спросил, что именно Лука делает. Просто посмотрел на него с расстояния, на котором уже невозможно было сделать вид, что они случайно оказались рядом, и несколько секунд никто из них не двигался. Взгляд был мутным от температуры, лишённым привычной жёсткости, и Лука вдруг поймал себя на совершенно нелепой мысли, что никогда раньше не видел его таким, хотя знал этого человека всего ничего и вообще не имел права рассуждать о том, каким тот бывает обычно. Рука с влажной тканью замерла у шеи. Маргус перевёл взгляд на его пальцы, потом снова поднял глаза и именно в этот момент из комнаты донёсся короткий дребезжащий звук. Они оба одновременно повернули головы. Телефон на тумбочке завибрировал снова, затих на секунду и тут же продолжил, настойчиво сдвигаясь по гладкой поверхности. После тишины ванной звук показался почти неприлично громким. Лука первым отступил на полшага. - Сядь. Маргус, к его удивлению, не возразил. Лука придержал его за предплечье, усадил на край ванны и только после этого вышел в комнату, всё ещё сжимая в другой руке влажную ткань. Телефон продолжал вибрировать. Он подошёл к тумбочке, взял его и уже собирался отнести Маргусу, когда увидел номер на экране. Незнакомый. Под ним - международный код, который он узнал не сразу. +48. Лука бросил короткий взгляд в сторону ванной. За приоткрытой дверью Маргус сидел там, где он его оставил, опустив голову и уперев ладони в край ванны. Телефон снова дрогнул в руке. Лука принял вызов. - Да? - Алло? Женский голос заговорил быстро и совершенно непонятно: - Dzień dobry, panie Vaher-Ots. Prosimy przyjąć nasze najszczersze przeprosiny za wszelkie niedogodności… Лука закрыл глаза. - Какого чёрта… - Что? - донеслось из ванной. - Я не понимаю польский. Женщина на линии замолчала, а затем перешла на английский: - Вас беспокоит Агнешка из Polskich Linii Lotniczych LOT. Мы приносим глубокие извинения за причинённые неудобства. К сожалению, в связи со сложившейся ситуацией авиакомпания не сможет предоставить вам рейс в Таллинн. Лука перестал ходить по комнате. Маргус смотрел на него из ванной и ждал, но по выражению его лица уже понял достаточно. - Почему? - спросил Лука. - Ваш самолёт находится в Калининграде. Он должен хотя бы вернуться в Варшаву. На линии возникла пауза. - К сожалению, наш самолёт стал… dźwignia nacisku… инструментом давления в рамках ответных мер. Данную информацию мы получили несколько часов назад. Мы рассматривали возможность предоставить пассажирам автобус до Гданьска, однако с полуночи выезд ограничен. Сухопутные границы Российской Федерации закрыты до особого распоряжения. От лица Polskich Linii Lotniczych LOT я приношу глубокие извинения. - Подождите. Связь оборвалась. Лука медленно опустил телефон и несколько секунд просто стоял посреди номера, пытаясь понять, с какой части начинать: с того, что самолёт не полетит, с автобуса, которого не будет, или с границ, через которые теперь нельзя выехать. - Самолёт никуда не полетит, да? Маргус произнёс это сам. Лука повернулся. Тот сидел на краю ванны, опираясь ладонью о стену, бледный настолько, насколько вообще мог быть человек с температурой, и всё равно смотрел прямо на него. - Да. Маргус кивнул, будто услышал подтверждение тому, что уже знал. - Похоже, русские решили воспользоваться моментом и наказать всех нас за санкции. Умно. Он усмехнулся, но почти сразу закашлялся. - Маргус… - Что ещё? Лука молчал. - Говори. - Российские границы закрыты до особого распоряжения. На этот раз Маргус не ответил. Он просто смотрел на него, и Лука впервые с момента знакомства увидел, как с его лица исчезло вообще всё: раздражение, насмешка, холодная уверенность, даже привычная готовность немедленно найти решение. Осталась только усталость. Потом Маргус вдруг рассмеялся тихо, хрипло и почти беззвучно. - А британка была права. - Какая британка? - В самолёте. Сумасшедшая женщина, которая кричала, что нас собьют. Он провёл ладонью по лицу. - Не сбили. Просто заблокировали. Лука смотрел на него и в какой-то момент перестал слушать почти совсем. Маргус сидел перед ним, бледный, уставший, с тем упрямым выражением лица, которое уже начинало казаться знакомым, и даже сейчас, когда сил едва хватало держаться прямо, продолжал говорить так, будто ещё немного и он снова возьмёт всё происходящее под контроль. Наверное, именно это и оказалось хуже всего. Он уже слишком хорошо понимал, что будет дальше. Стоит температуре немного спасть, стоит Маргусу почувствовать себя хотя бы чуть лучше, и он поднимется, найдёт рубашку, попросит вернуть телефон и снова начнёт решать чужие и собственные проблемы так, словно нескольких часов слабости вообще не существовало. Сделает вид, что ему ничего не нужно. Возможно, даже поблагодарит каким-нибудь своим невозможным официальным тоном и попытается уйти один. И именно тогда Лука понял, что не позволит ему этого сделать. Мысль пришла удивительно спокойно, без внутреннего спора и без попытки объяснить самому себе, почему человек, которого ещё вчера он почти не знал, вдруг стал его заботой. Они не были друзьями. Лука не знал, каким Маргус бывает дома, кому звонит, когда ему плохо, есть ли вообще человек, которому он позволяет увидеть себя таким. Не знал о нём почти ничего, кроме нескольких случайных привычек, резких ответов, закрытых глаз под влажной тканью и того, насколько быстро исчезала вся его уверенность, стоило телу перестать подчиняться. Но этого почему-то оказалось достаточно. Несколько часов назад Маргус спал на его плече. Ночью каким-то образом оказался рядом. Теперь сидел перед ним больной, упрямый и непривычно тихий, всё ещё пытаясь сохранить остатки достоинства там, где любой другой давно позволил бы себе просто признать, что больше не может. Лука смотрел на него и чувствовал только одну простую, почти упрямую уверенность. Одного его не оставит. Не сейчас. Не здесь. По крайней мере до тех пор, пока Маргус снова не окажется в месте, где сможет сам решать, куда идти дальше, и это решение действительно будет его собственным, а не единственным оставшимся выходом. Лапин опустил взгляд на телефон, потом снова посмотрел на него. План, который постепенно складывался в голове, был долгим, неудобным и, возможно, совершенно безумным, но впервые за последние часы это не имело никакого значения. - Мы поедем в Иркутск. Маргус медленно поднял голову. - Что? - Ко мне. Лука выдержал его взгляд. - Домой.