Влияние

Маргус перестал смеяться так резко, что Лука сначала решил, будто тот просто не расслышал. Ещё секунду назад в его голосе оставалась та странная, почти болезненная весёлость, с которой он говорил о происходящем, а теперь от неё не осталось ничего: Маргус поднял голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, словно предложение прозвучало на языке, который требовал перевода. - Ко мне домой. В Иркутск, - повторил Лука и присел рядом, стараясь говорить спокойнее, чем чувствовал себя на самом деле. - Отсюда до Москвы, потом дальше. У меня есть квартира. Пересидим там, пока не станет понятно, что делать. Маргус продолжал смотреть на него, и это молчание с каждой секундой становилось всё менее понятным. Лука уже не знал, действительно ли тот обдумывает услышанное или температура снова поднялась настолько, что смысл слов просто не успевает за ними, однако прежде, чем он решился повторить ещё раз, Маргус поднялся. Получилось не сразу. Он опёрся ладонью о край кровати, выпрямился с той осторожностью, которую, вероятно, сам считал незаметной, переждал короткое головокружение и пошёл в комнату, где после поисков лекарств остался раскрытый рюкзак Луки. Несколько вещей лежали на полу, толстовка свисала с края кресла, зарядный кабель запутался между упаковками и документами, и Маргус, не сказав ни слова, медленно опустился на колени. Лука наблюдал за ним из дверного проёма, сначала не понимая, что именно тот собирается делать. Маргус поднял футболку, аккуратно сложил её и убрал внутрь. Затем подобрал зарядку, распутал провод, положил рядом с остальными вещами и потянулся за следующим предметом с такой сосредоточенностью, будто от порядка в чужом рюкзаке действительно зависело хоть что-нибудь из происходящего. - Нет, - произнёс он наконец, застёгивая молнию. Голос прозвучал едва слышно. - Маргус, границы закрыты. Самолёт захвачен. У тебя… - Лука сбился и на секунду отвёл взгляд, словно следующую фразу ему самому было неприятно произносить вслух. - У тебя ничего нет здесь. Мы не можем просто остаться. Лука осёкся, потому что фраза получалась жестокой, хотя менее правдивой от этого не становилась. Маргус медленно поднялся, взял телефон и открыл уведомление, пришедшее несколькими минутами раньше. Секретарь уже знала, где он находится и что произошло, однако в коротком сообщении не было ни маршрута, ни решения, ни хотя бы обещания, что решение появится в ближайшее время. Только подтверждение того, что информация получена и работа ведётся. Он перечитал текст ещё раз. За годы в политике Маргус привык считать беспомощность состоянием других людей. Не из высокомерия, как ему часто говорили, а потому что почти всегда существовал следующий звонок, другой кабинет, человек выше по цепочке, документ, подпись или процедура, способная сдвинуть ситуацию с места. Сейчас телефон лежал в руке, нужные номера были сохранены, люди отвечали, секретарь работала, в Таллинне уже знали о случившемся, но впервые за долгое время всё это не означало почти ничего. - Нет, славный Лука, - произнёс он с едва заметной улыбкой, в которой усталости было больше, чем насмешки. - Ты не можешь решать за нас двоих. Я случайный прохожий, который и без того доставил тебе достаточно хлопот. Я найду решение. Лука несколько секунд смотрел на него, затем резко выдохнул и сжал оставшееся в руке полотенце так сильно, что ткань собралась между побелевшими пальцами. - Нет, - сказал он уже иначе. - Не найдёшь. Он подошёл ближе, почти вплотную, и только тогда в полной мере почувствовал исходивший от Маргуса жар. Дыхание у того оставалось тяжёлым и неровным, лицо казалось слишком бледным под болезненным румянцем, а серые глаза, ещё вчера холодные и внимательные, теперь блестели от температуры, однако даже в таком состоянии он продолжал держаться с тем же упрямством, которое Лука успел возненавидеть за последние несколько часов. - И дело даже не в том, что ты сейчас не можешь нормально дойти до двери, не рискуя упасть, - продолжил он, не позволяя себе отвести взгляд. - Я уже всё решил. Хочешь - злись. Хочешь - считай меня идиотом. Мне всё равно. Голос всё-таки дрогнул, и Лука ненадолго замолчал, будто сам услышал, насколько далеко зашёл, но отступать уже не собирался. - Ты поедешь со мной. Даже если потом будешь меня за это ненавидеть. Маргус ничего не ответил. Ноги действительно начинали подводить, и он, сохранив на лице почти прежнее выражение, отступил к кровати и сел на край так спокойно, словно именно это и собирался сделать с самого начала. Только руки выдавали его: пальцы мелко подрагивали, и спрятать это уже не получалось. Он не понимал Луку. Не понимал, зачем человеку, который ещё вчера летел в собственную жизнь и должен был через несколько часов оказаться в Эстонии, понадобился он - больной, чужой, без работающих карт, понятного маршрута и возможности обещать, что завтра всё закончится. Маргус пытался найти в происходящем знакомую логику, но мысли расползались, не успевая сложиться во что-то цельное, а когда слегка шершавые пальцы коснулись его лба и в голубых глазах, ещё минуту назад почти обжигавших злостью, проступило беспокойство, он только выдохнул, позволил себе на секунду закрыть глаза и уже не почувствовал, как Лука осторожно уложил его на кровать.

***

Когда Маргус открыл глаза, ему показалось, что прошло несколько минут. Сначала он вообще не понял, почему лежит, хотя последнее, что удавалось вспомнить, было связано с краем кровати, чужими пальцами на лбу и ощущением, что нужно ещё что-то сказать Луке, обязательно закончить разговор, прежде чем тот окончательно решит за них обоих. Мысль не сохранилась. Осталось только смутное воспоминание о прикосновении и коротком провале, который теперь почему-то продолжался уже после пробуждения: тело казалось тяжёлым, во рту пересохло, а голова отзывалась тупой болью на малейшую попытку повернуться. Свет в комнате почти не изменился. Шторы оставались задёрнутыми, из-под одной пробивалась та же узкая полоса серого дня, и именно поэтому Маргус ещё несколько секунд был уверен, что действительно лишь ненадолго закрыл глаза. Потом заметил стакан воды на тумбочке, раскрытую упаковку таблеток рядом с ним и собственный пиджак, аккуратно переложенный со спинки кресла, хотя сам совершенно не помнил, чтобы кто-то к нему прикасался. Лука лежал на другой половине кровати полностью одетый и смотрел в потолок. Не спал и, судя по неподвижности, даже не пытался. Одна рука была заведена под голову, вторая лежала поверх живота, а лицо за эти несколько якобы прошедших минут успело измениться сильнее, чем всё остальное в комнате: исчезло раздражение, с которым он ещё недавно спорил, зато появилась усталость человека, слишком долго остававшегося рядом и прислушивавшегося к каждому изменению чужого дыхания. Маргус посмотрел на него, затем снова на полоску света под шторами и только тогда почувствовал неприятное подозрение, что времени прошло значительно больше. - Я отключился? - спросил он и сам едва узнал собственный голос. Голос практически исчез. - Ты проспал три часа. Я вызывал дежурного врача, у тебя подозрение на ангину. Лука продолжал смотреть вверх, словно разговор с потолком требовал от него меньше усилий, чем необходимость повернуться к человеку, ставшему за последние часы источником слишком большого количества проблем и тревоги. Маргус наблюдал за ним молча, пытаясь понять, что именно изменилось за время его сна. - Мне не звонили? - Звонили. Одного тона оказалось достаточно. - Лийви Ааро, - продолжил Лука с таким плохо скрываемым презрением, что Маргус слегка нахмурился. - Знаешь, что она сказала? Он не ответил. За всё короткое знакомство Лука уже успел показаться ему человеком достаточно лёгким, способным превратить неловкость в шутку и раздражение в насмешку, но сейчас от этой лёгкости не осталось ничего, а Маргус пока слишком плохо его знал, чтобы понимать, где именно проходит граница. Лапин наконец повернул голову. - Эстония ничего не может сделать. Они не могут позволить конфликту перейти в фазу напряжения, не могут предпринимать действия, которые будут восприняты как эскалация, и вообще будут следить за ситуацией. Суть ты понял. Маргус молчал. - Короче, ты им не нужен, - произнёс Лука и коротко усмехнулся, хотя веселья в этом звуке не было. - Всю жизнь отдал своей стране, а как только сам оказался по другую сторону проблемы, тебе объяснили, что нужно сидеть тихо и ждать, пока они будут следить за ситуацией. Он провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул. - Знаешь, меня даже не это бесит. Тут я как раз всё понимаю - никто не станет ради политика, даже собственного, устраивать международный конфликт и выяснять, кто первый отступит. Государства так работают. Пока ты сидишь в своём кабинете и нужен им, ты представляешь страну, принимаешь решения, выступаешь от её имени, а как только цена за тебя становится слишком высокой, тебе объясняют, что ситуация сложная и за ней будут внимательно следить. Лука повернул голову и посмотрел прямо на него. - Меня ты бесишь. Маргус почувствовал, как дыхание на мгновение сбилось, и попытался ответить, но пересохшее горло отозвалось резкой болью, заставив его только сильнее сжать губы. Жар снова поднимался: знобило, виски неприятно пульсировали, а тело после трёх часов сна оставалось таким тяжёлым, будто он не отдыхал вовсе. - Меня выводишь из себя ты. Я видел, что ты не можешь стоять. Потом увидел, как у тебя начали дрожать руки, причём не слегка, а так, как у человека, который уже вообще себя не держит. Ты отключился посередине спора, Маргус. Просто отключился и после этого ты всё ещё собирался остаться здесь? Он не дождался ответа. - Я бы даже без дома, без денег, вообще без ничего не позволил этому случиться. Последняя фраза прозвучала тише предыдущих, почти без злости, и именно поэтому повисла между ними тяжелее всего. Лука замолчал, словно только теперь услышал собственные слова со стороны и понял, что говорит уже не о самолёте, не о закрытых границах и даже не о решении Эстонии, которое ещё несколько минут назад выводило его из себя. Всё это почему-то стало личным гораздо раньше, чем он успел заметить. Он отвёл взгляд и вновь провёл ладонью по лицу, задержав пальцы у переносицы, будто пытался вернуть себе хотя бы часть прежнего раздражения, за которым было проще спрятаться. Не получилось. - Врач сделал тебе укол, пока ты спал. Сказал, что на несколько часов должно хватить, так что до Москвы, скорее всего, доживёшь, - Лука ненадолго замолчал, затем уголок его рта едва заметно дёрнулся. - А дальше можешь поблагодарить себя и остальных прибалтов. Из-за ваших запретов самолёт теперь будет делать крюк над морем, так что лететь придётся дольше. Маргус несколько секунд смотрел на него, затем отвёл взгляд к задёрнутым шторам. Спорить дальше он, судя по всему, всё ещё хотел, однако сил на новый круг уже не оставалось, а решение, которое ещё недавно казалось совершенно невозможным, теперь просто стояло между ними и ждало, когда кто-нибудь первым перестанет делать вид, что оно не принято. - Во сколько самолёт, Лука? Тот не ответил сразу. Только посмотрел на него внимательнее, и в голубых глазах на мгновение появилось что-то похожее на облегчение, которое Лука почти сразу спрятал за привычной лёгкостью. - Через три часа. Так что у нас ещё есть время поесть. - Я не хочу. - Я знаю, - спокойно ответил Лука. - Поэтому и говорю сейчас, пока у тебя ещё есть время смириться.

***

В самолёте Маргус сидел у окна в чужой куртке, оказавшейся на размер больше, и в худи, которое всё ещё пахло чем-то незнакомым, но уже почему-то узнаваемым. Рукава приходилось время от времени подтягивать, воротник непривычно касался шеи, а сама одежда сидела настолько не так, как всё, что он обычно носил, что ещё вчера это раздражало бы почти физически. Сейчас сил на раздражение не осталось. Он прислонился лбом к холодному стеклу иллюминатора и не менял положения даже тогда, когда самолёт начал медленно заполняться пассажирами, в проходе загремели колёса чемоданов, а кто-то через ряд несколько раз с силой захлопнул багажную полку. В салоне было тепло, почти душно, однако Маргуса знобило всё сильнее. Озноб приходил короткими волнами, сначала проходил по спине, затем добирался до плеч и рук, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться, а пальцы - мелко дрожать. Правую ладонь пришлось положить на бедро и сильнее прижать к ткани брюк, пытаясь хотя бы так остановить тремор, хотя через несколько секунд стало ясно, что это почти не помогает. После укола действительно стало легче, но ненадолго: боль в горле притупилась, голова уже не кружилась при каждом движении, зато тело словно окончательно вспомнило, что болеет, и теперь требовало от него одного - перестать двигаться. Лука сидел рядом и молчал. Не спрашивал каждые несколько минут, как он себя чувствует, не предлагал снова воду и не пытался поправлять на нём собственную одежду, хотя Маргус почти физически ощущал, сколько усилий тому это стоило. Время от времени Лука поворачивал голову, задерживал взгляд на его лице, руках или слишком напряжённых плечах и почти сразу снова смотрел вперёд, будто боялся, что очередной вопрос будет воспринят как попытка начать новый спор. Маргус замечал каждый такой взгляд и почему-то не просил прекратить. - Это временно, - произнёс Маргус наконец, не отрывая лба от стекла. - Что? - Всё это. Ты. Я. Эта ситуация. Лука немного повернулся к нему. - Успокаиваешь себя или меня? Маргус не ответил. За окном по мокрому перрону двигались машины, бортпроводники продолжали встречать пассажиров, а люди медленно заполняли салон, укладывая вещи на полки, снимая куртки и переговариваясь так спокойно, словно этот рейс был совершенно обычным и через несколько часов каждый действительно окажется там, куда собирался. Мужчина через проход уже раскрыл ноутбук, женщина впереди долго устраивала под головой дорожную подушку, кто-то недовольно спорил из-за места для ручной клади, и вся эта привычная, почти раздражающая предсказуемость происходящего почему-то действовала на него сильнее, чем должна была. Ещё вчера у него тоже был маршрут. Время вылета, пересадка, встречи после возвращения, сообщения, на которые следовало ответить, и календарь, расписанный достаточно далеко вперёд, чтобы не задумываться о том, где окажется завтра. Теперь он сидел в чужой одежде на рейсе в Москву, рядом с человеком, которого знал меньше двух суток, и впервые за долгое время не мог назвать даже приблизительную дату собственного возвращения домой. Маргус прикрыл глаза, пережидая очередную волну озноба, некоторое время молчал, будто всё ещё решал, стоит ли произносить следующую мысль вслух. В другом состоянии он бы не произнёс. По крайней мере не человеку, которого почти не знал. - Ненавижу терять контроль. Лука ничего не сказал. Посадка на рейс Калининград - Москва подходила к завершению, и в салоне постепенно становилось тише: последние пассажиры занимали места, закрывались багажные полки, бортпроводницы проходили между рядами, проверяя, не осталось ли в проходе сумок, а из динамиков один за другим звучали привычные объявления, которые Маргус, кажется, уже почти не слышал. Последние несколько минут он сидел у окна молча, не глядя ни на Луку, ни на происходящее вокруг, и только иногда медленно моргал, словно даже это требовало от него отдельного усилия. Лука заметил, как в какой-то момент его взгляд окончательно расфокусировался, голова чуть сместилась к стенке самолёта, а затем тот просто закрыл глаза. Лука сначала не придал этому значения, решив, что Маргус просто устал смотреть перед собой и теперь пытается хотя бы ненадолго отгородиться от салона, голосов и непрерывного движения вокруг. Только спустя несколько минут, когда рядом что-то с грохотом упало на пол, а бортпроводница обратилась к пассажиру через ряд, он понял, что тот спит. По-настоящему, тяжело и непривычно глубоко, не реагируя на происходящее вокруг, и поэтому резкий звонок телефона, внезапно раздавшийся между ними, заставил вздрогнуть только Луку. Он перевёл взгляд на эстонца, ожидая, что тот сейчас откроет глаза, недовольно нахмурится или хотя бы пошевелится, однако тот остался неподвижен. Лука ещё несколько секунд смотрел на него и не сразу снова вспомнил о вызове. Звонок оборвался. Он опустил глаза на экран, но почти сразу телефон завибрировал снова. На этот раз ждать не стал, осторожно поднялся со своего места и вышел в проход, стараясь не задеть Маргуса. До вылета оставалось несколько минут, поэтому пришлось тихо попросить у бортпроводницы разрешения отойти в уборную, объяснив, что звонок важный и он вернётся сразу. Она посмотрела с явным сомнением, напомнила, что самолёт скоро начнёт движение, однако после короткой паузы всё-таки кивнула и отступила в сторону. До уборной Лапин дошёл быстро, закрыл за собой дверь и повернул защёлку. Здесь было слишком светло и душно, гул салона сразу сделался тише, оставшись где-то за тонкой перегородкой вместе с голосами пассажиров и последними приготовлениями к вылету. На секунду взгляд задержался на собственном отражении в зеркале, после чего снова опустился к телефону. Вызов всё ещё шёл. На экране старенького Huawei светилось имя матери. Несколько секунд он просто смотрел на него, не двигаясь. Звонок продолжался, самолёт готовился к вылету, за дверью кто-то прошёл по салону, а большой палец так и оставался над экраном, словно даже теперь Лука не был уверен, что хочет отвечать. Только когда вызов уже мог оборваться, он наконец провёл пальцем по экрану и поднёс телефон к уху. - Да. - Лука! - Её голос прозвучал настолько резко, что он невольно отодвинул телефон от уха. - Ты где вообще?! Почему мне из банка звонят и спрашивают, проживаешь ли ты по моему адресу? - Мам, спокойно, - произнёс он тише, поворачиваясь спиной к зеркалу. - Я в порядке. - Причём здесь ты? Я спрашиваю, почему мне звонит банк! Ты взял пятьсот тысяч рублей в кредит? Лука прикрыл глаза. - Взял. - Ты совсем ненормальный? А если ты не будешь платить, они ко мне придут? Ты мой адрес зачем указал? - Потому что я там зарегистрирован. - Мне всё равно, где ты зарегистрирован! Ты хотя бы спросить мог? Я теперь должна сидеть и думать, что ты там натворил? - Я ничего не натворил. - Конечно. Поэтому ты неизвестно где, в новостях какой-то самолёт, ты не отвечаешь, а мне звонят насчёт полумиллиона. Очень нормально. За дверью кто-то прошёл по салону, и Лука посмотрел на время. - Я в России. Лечу домой. На другом конце ненадолго стало тихо. - В смысле в России? - В прямом. - Господи… Только этого мне не хватало. Один? - Нет. - А с кем? - С человеком. - С каким ещё человеком? Лука помолчал. - Которому сейчас хуже, чем мне. - Так ты ещё и кредит ради него взял? Он ничего не ответил. - Лука, ты понимаешь, что пятьсот тысяч рублей кто-то должен возвращать? Или ты решил, что потом опять все будут тебя спасать? - Мама, мне пора. Мы будем дома ближе к одиннадцати. - Мы? Лука прикрыл глаза. - Да. - Ты ещё и сюда его везёшь? - До вечера. - Прекрасно. Просто прекрасно. А меня спросить ты, конечно, не подумал. - Это и мой дом тоже. На другом конце повисла короткая тишина. - Он хоть нормальный? Лука посмотрел на дверь. - Сложный. - То есть нет. - Пока, мам. - Лука, я с тобой не договори... Он завершил вызов.

***

Шереметьево встретил их шумом, светом и бесконечным движением людей, которые спешили на свои рейсы, стояли у табло, тащили чемоданы, спорили возле стоек регистрации и каким-то образом существовали внутри огромного аэропорта так, словно ничего необычного в мире не происходило. После Калининграда всё здесь казалось ещё больше, громче и равнодушнее, а три часа до следующего рейса растянулись впереди отдельным промежутком времени, который нужно было просто переждать. Маргус сидел в лаунж-зоне и наблюдал за Лукой, которому здесь было откровенно некомфортно. Тот слишком внимательно посмотрел на еду, прежде чем взять чашку чая, слишком быстро отказался от предложения сотрудницы принести что-нибудь ещё и вообще держался с той осторожностью человека, который заранее считает стоимость каждого собственного движения, даже если уже заплатил за право находиться внутри. Именно Лука настоял на лаунже. Сказал, что трёхчасовую пересадку Маргусу безопаснее провести здесь, где можно спокойно сидеть, пить, поесть и не искать свободное место среди сотен пассажиров. Сам он теперь делал вид, будто всё происходящее совершенно нормально, хотя к еде почти не притрагивался, чашку держал обеими руками и каждый раз едва заметно напрягался, когда к их столику подходил кто-то из сотрудников. Маргус злился на себя всё сильнее, потому что прекрасно понимал: не будь его рядом, Лука не оказался бы здесь вообще. Перекусил бы в Макдональдсе, дождался рейса у выхода на посадку, несколько раз проверил телефон и не потратил бы ни одного лишнего рубля на то, без чего вполне можно обойтись. Денег у него, судя по всему, и без того было немного. Именно поэтому вопрос, который он до сих пор не задавал себе, возник почти неизбежно: откуда взялись деньги на внезапные билеты? Ответ ему не понравился ещё до того, как он успел сформулировать его окончательно. У Луки не было средств на такие решения. Не на купленные в последний момент билеты, не на внезапный маршрут через половину России и уж точно не на всё остальное, за что тот успел заплатить, ни разу не поставив Маргуса об этом в известность. От этой мысли становилось только хуже. Он вернёт всё - до последнего цента. - Твоей девушке повезло, - произнёс Маргус, сделав осторожный глоток горячей жидкости, которую Лука заставил его выпить и которая, по его словам, должна была помочь. - Заботливый. Лука поперхнулся чаем и несколько секунд кашлял, явно не ожидая первого за всё время знакомства комплимента именно в такой форме. - У меня нет девушки, - ответил он наконец, а на лице появилась знакомая коварная улыбка. - Есть один вредный политик, которого нужно довезти домой. Маргус посмотрел на него поверх стакана. - Ты взял кредит? Лука поперхнулся второй раз и уставился на него так, словно температура окончательно разрушила в собеседнике способность придерживаться одной темы. - Нам нужно было улететь, другого выхода не было, - произнёс он после короткой паузы и пожал плечами с такой будничностью, будто речь шла о покупке билета на автобус. - И пей Терафлю сразу. Это тебе не дорогое шампанское, которое нужно цедить. Маргус ничего не сказал, допил содержимое стакана одним глотком и поставил его на стол. Ещё вчера Лука казался ему обычным студентом, почти мальчишкой, который слишком легко относился к происходящему, много шутил и почему-то не испытывал должного уважения к чужим границам. Сегодня напротив сидел человек, успевавший решать проблемы быстрее, чем он понимал, что они вообще возникли, и хуже всего было даже не это. Сам он никогда не поступил бы так же. Не взял бы кредит ради человека, которого знал меньше суток, не купил бы ему билет через половину страны, не повёз бы домой и не сидел бы теперь напротив, следя за тем, чтобы тот допил лекарство. Маргус мог сколько угодно объяснять это осторожностью, здравым смыслом или ответственностью, однако ни одно из этих слов не меняло очевидного: Лука сделал для почти незнакомого человека то, чего он, вероятно, не сделал бы даже для многих знакомых. Это открытие оказалось неприятнее, чем он ожидал. Чужие проблемы редко становились его собственными. Он всегда считал это здравым смыслом. Теперь впервые за долгое время такая уверенность показалась ему не особенно приятной. - Я отойду покурить, - сказал Лука и начал подниматься. - Я верну. Лапин остановился и не сразу понял, о чём речь. - Что? - Деньги. Лука фыркнул, словно услышал что-то совершенно неуместное. - Серьёзно? Маргус поднял на него глаза. - Я не беру в долг. - А я не даю, - спокойно ответил Лука. - Я решаю проблемы. Маргус чуть сильнее сжал челюсть. - Это не твоя проблема. - Уже моя. Лука произнёс это без пафоса и без попытки придать словам особое значение, как простой факт, не требующий дальнейшего обсуждения, и именно поэтому фраза раздражала сильнее, чем если бы за ней стояло желание произвести впечатление. - Ты взял кредит, - сказал Маргус жёстче. - Ради человека, которого знаешь… сколько? Сутки? Лука посмотрел на него внимательно. - И что? Маргус неожиданно потерял продолжение. В его системе координат срок знакомства должен был что-то менять, требовать объяснения, оправдания или хотя бы сомнения, однако Лука сидел напротив совершенно спокойно, словно сам вопрос был построен на предпосылке, которой он не разделял. - Это глупо, - произнёс Маргус наконец. - Возможно, - легко согласился Лука. - Но мы уже летим. - Я верну, - повторил тише. - Да вернёшь ты. Успокойся. Лука отставил чашку и наклонился немного ближе. - Только давай сначала ты доживёшь до Иркутска, хорошо? Он поднялся и ушёл, оставив Маргуса одного за столом. Тот не сразу отвёл взгляд от места, где только что сидел Лука. В его словах не было ни упрёка, ни давления, ни даже попытки напомнить о сделанном, только странный порядок приоритетов, внутри которого Маргус Вахер-Отс, человек, ещё вчера не имевший к нему никакого отношения, почему-то оказался на первом месте. Это было неправильно и именно поэтому переносилось особенно тяжело.

***

Когда самолёт Москва - Иркутск вышел на эшелон, свет в салоне приглушили, разговоры постепенно стихли, и пассажиры начали растворяться в том особом полусне дальнего рейса, где время измерялось не часами, а сменой напитков и редкими шагами бортпроводников по проходу. За иллюминатором давно ничего не было видно, кроме собственного отражения в тёмном стекле и редких огней на крыле, а ровный гул двигателей постепенно заглушил всё остальное, превратив десятки незнакомых людей вокруг в неподвижные силуэты под пледами. Маргус сидел почти неподвижно. После взлёта он не произнёс ни слова, только однажды изменил положение головы и снова замер, прикрыв глаза. Плед постепенно сполз с одного плеча, обнажив край футболки, но он этого словно не заметил, хотя в салоне становилось прохладнее. Даже дыхание изменилось - сделалось медленнее и тяжелее, чем раньше, и Лука несколько раз ловил себя на том, что прислушивается к нему сквозь гул самолёта. Сам он уже некоторое время не начинал разговоров. Сначала потому, что Маргус явно не хотел говорить, потом потому, что отвечать ему становилось всё тяжелее, а теперь любое обращение казалось лишним. Лука только изредка бросал в его сторону короткие проверяющие взгляды, каждый раз стараясь делать это незаметно, хотя необходимости в подобной осторожности уже не было: Маргус сидел с закрытыми глазами и, кажется, почти не реагировал на происходящее вокруг. В какой-то момент по проходу прошла бортпроводница, и Лука, проводив её рассеянным взглядом, снова посмотрел на Маргуса. Только теперь он заметил слишком яркий румянец на щеках, резко выделявшийся на бледной коже, задержал взгляд дольше обычного и нахмурился. Ещё в Шереметьево тот выглядел плохо, но тогда продолжал держаться с привычным упрямством, отвечал, спорил и даже находил силы смотреть так, будто окружающие лично виноваты в его состоянии. Сейчас от этой собранности почти ничего не осталось. Плед сполз ещё ниже. Лука всё-таки потянулся и осторожно вернул ткань на место, стараясь не разбудить. Маргус едва заметно шевельнулся, но глаз не открыл, и тогда пальцы задержались у плеча чуть дольше, чем требовалось. Он помедлил, словно сам ещё не решил, стоит ли это делать, после чего коснулся тыльной стороной пальцев кожи у шеи. Слишком горячий. Лука нахмурился, но ничего не сказал, только взял бутылку воды, приоткрыл крышку и поставил ближе. - Сколько? - спросил Маргус, не поворачивая головы. Лука понял сразу, хотя всё равно переспросил: - Что? - Кредит. Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. - Тебе сейчас это правда важно? - Сколько? Голос оставался слабым, но упрямство в нём никуда не исчезло. Лука посмотрел на него дольше обычного, словно ещё надеялся, что вопрос можно оставить без ответа. - Пятьсот. Несколько секунд Маргус просто сидел, удерживая эту цифру в голове и почему-то вспоминая не билеты, не аэропорты и даже не последние дни, а одну чашку чая в лаунже, слишком быстрый отказ от еды и ту осторожность, с которой Лука вообще относился ко всему, за что приходилось платить. Пятьсот тысяч были не просто суммой. Для человека, ещё несколько часов назад явно считавшего каждую лишнюю трату, это были деньги, которых у него попросту не было. И он всё равно их нашёл. Рядом тихо зашуршала упаковка. Лапин достал лекарство, поставил на откидной столик стаканчик, налил воды и придвинул всё ближе, чтобы Маргус мог дотянуться, почти не меняя положения. Тот открыл глаза и несколько секунд смотрел сначала на стакан, затем на Луку. - Я верну. - Знаю. Ответ прозвучал слишком быстро. Маргус нахмурился. - Откуда? Лука пожал плечами. - Потому что ты именно такой. - Какой? - Который с температурой под сорок может умереть, но перед этим обязательно закроет задолженность. Маргус посмотрел на него ещё несколько секунд, после чего всё-таки взял стакан. - У меня не сорок. - Конечно, - спокойно согласился Лука. - Тридцать девять и девять. Совершенно другая ситуация. Несколько секунд он молчал, словно всё ещё пытался найти подвох там, где его не существовало. - Ты не должен был… - Я должен был, - перебил Лука тихо, но жёстко. И снова без пафоса, без красивого объяснения, как будто для него самого всё было очевидно. Он потянулся и тыльной стороной ладони коснулся чужого лба - коротко, почти деловито. - Ты горишь. Выпей. Стакан уже стоял рядом. Маргус не сразу отреагировал, продолжая смотреть на него с тем странным выражением, которое тот пока не умел читать, затем всё-таки потянулся за лекарством. Пальцы дрогнули почти сразу. Лука заметил это раньше, чем стакан успел качнуться, и молча придержал его снизу, накрыв пальцами край ладони. Тот на мгновение замер, но руку не отнял, только поднёс стакан к губам и начал пить, а Лука всё это время оставался рядом, принимая на себя часть его веса так естественно, словно сам не заметил собственного движения. Когда стакан опустел, он осторожно забрал его и поставил на столик. - Спи. У тебя опять поднимается температура. Маргус отвернулся к иллюминатору. За стеклом не было ничего, кроме темноты, и впервые за долгое время он совершенно не понимал, как должен реагировать. Деньги он умел возвращать. Обязательства - закрывать. Контроль - удерживать или, если потребуется, восстанавливать. Для всего этого существовали понятные действия и последствия. Для человека, который взял полмиллиона рублей в кредит, чтобы довезти почти незнакомого иностранца через половину страны, никакой привычной схемы не существовало. Лука снова поправил плед, на этот раз осторожнее, почти не касаясь его. Маргус ничего не сказал. Он сам не заметил, когда провалился в сон. Ещё какое-то время сквозь ровный гул двигателей до него доходили приглушённые голоса, редкие шаги в проходе и тепло сидевшего рядом человека, затем исчезло и это. Где-то на самой границе сознания шершавые пальцы медленно прошли по волосам, что-то негромко щёлкнуло между креслами, и почти сразу его осторожно потянули в сторону, не разбудив, не заставив открыть глаза, пока голова не оказалась устроена на чужих коленях. Маргус едва заметно шевельнулся, но сопротивляться не стал. Во сне или уже почти во сне он чувствовал ладонь в волосах, медленные движения пальцев и чужое дыхание над собой, настолько близкое, что в другом состоянии наверняка открыл бы глаза. Сейчас не открыл, а через некоторое время пальцы замерли. Следом он почувствовал едва ощутимое прикосновение губ ко лбу.

***

Высокая худощавая женщина стояла в зоне ожидания так, словно окружающая суета существовала отдельно от неё и не имела права нарушать выверенную неподвижность. Ей было около пятидесяти, возможно, немного меньше, хотя возраст угадывался скорее по уверенности, чем по лицу: строгая осанка, вытянутые линии фигуры и почти модельная худоба выдавали человека, годами привыкшего держать себя в форме и не позволять телу ничего лишнего. Одета она была совершенно не по погоде. Люди входили с улицы в тяжёлых пуховиках, кутаясь в шарфы и стряхивая снег с плеч, а женщина ждала в чёрном платье, открывавшем тонкие щиколотки, на высоких шпильках, словно иркутский мороз являлся обстоятельством, касавшимся исключительно окружающих. На плечах лежала норковая шуба, алая помада резко выделялась на холодном лице, и прохожие невольно задерживали взгляды, потому что в этой фигуре было слишком много сознательной чуждости для замёрзшей аэропортной толпы. Она никого не искала глазами и не всматривалась в поток выходивших пассажиров, только стояла на месте с тем спокойным терпением человека, который привык, что искать, торопиться и подходить первым приходится кому-то другому. - Мама! - воскликнул Лука и поднял руку. Маргус невольно замедлил шаг. Он ожидал увидеть кого угодно: уставшую женщину в тёплом пальто, взволнованную мать, которая бросится к сыну после новостей о самолёте, но только не эту холодную фигуру, будто случайно сошедшую с подиума в иркутскую зону прилёта. Пока они приближались, он несколько раз посмотрел на неё, пытаясь совместить увиденное с Лукой, однако женщина не сделала ни шага навстречу. Только когда между ними осталось несколько метров, она медленно перевела взгляд на сына. Сначала на лицо - потом ниже. Задержалась на одежде, скользнула по обуви и снова подняла глаза, словно за несколько секунд успела обнаружить несколько вещей, которые её не устроили. - Лука, сынок, - произнесла она спокойно и без улыбки. - Ты ужасно выглядишь. - Я тоже рад тебя видеть, мам. Она никак не отреагировала на ответ, лишь перевела взгляд на Маргуса. Осмотр получился ещё медленнее. Маргус почувствовал это почти физически: женщина заметила чужую одежду на нём, задержалась на лице, оценила рост, осанку, болезненный вид и только после этого снова посмотрела на сына. - Это он? Лука выдохнул. - Да. - Тот самый? - Мам. - Я просто спросила. Изменение в нём оказалось небольшим, но Маргус заметил его сразу. Голос Луки стал тише, тогда как в плечах, наоборот, появилась едва уловимая скованность, которой не было ни в Калининграде, ни в Москве, ни даже тогда, когда они впервые оказались в России и понятия не имели, что делать дальше. Женщина снова посмотрела на Маргуса. - Он понимает по-русски? - Нет. - Совсем? - Почти нет. - Удобно. Лука коротко прикрыл глаза. - She’s asking who you are. Маргус кивнул. - Margus. I’m the Chancellor of the Estonian Ministry of Foreign Affairs. Лука перевёл не сразу. - Это Маргус. Он канцлер Министерства иностранных дел Эстонии. Пауза затянулась чуть дольше, чем требовалось. Женщина едва заметно приподняла брови и снова посмотрела на внешний вид незнакомца в одежде собственного сына. - Чиновник. - Да. - И ради него ты взял пятьсот тысяч? Лука застыл. Маргус не понял слов, но понял всё остальное. - Мам, не здесь. - А где? Дома? Чтобы я ещё и ужином его накормила? - Я сказал, что всё верну. - Мне? Лука посмотрел на неё. - Причём здесь ты? Впервые на её лице появилось что-то похожее на настоящее выражение. - Мне звонил банк, Лука. По моему телефону. На мой адрес. Но, конечно, причём здесь я. - Я зарегистрирован дома. - Пока ещё. Он замолчал. Маргус перевёл взгляд с одного на другую. Смысла разговора он не понимал, однако перемену почувствовал безошибочно: Лука, который ещё несколько часов назад спорил с ним, перебивал, смеялся и без разрешения проверял температуру, теперь стоял рядом совершенно иначе, словно каждое следующее слово приходилось сначала проверять на безопасность. Женщина снова посмотрела на Маргуса. - Спроси у своего депутата, где он будет жить. - Мам. - Что? - Хватит. Она усмехнулась одним уголком губ. - Я ничего не сказала. После этого развернулась и пошла к выходу, не проверяя, следуют ли они за ней. Маргус остался на месте на секунду дольше, затем двинулся рядом с Лукой. - Кажется, я ей не очень нравлюсь, - заметил он. Особенного беспокойства в голосе не было. Маргус давно привык не нравиться людям и даже знал приблизительный процент населения собственной страны, которое относилось к нему без особой симпатии. Лука ничего не ответил и только тогда Маргус посмотрел на него внимательнее.

***

Когда они сели в новенький BMW, женщина первым делом аккуратно положила сумку на переднее пассажирское сиденье, словно заранее исключая саму возможность того, что кто-то из них окажется рядом с ней, затем завела двигатель и открыла навигатор. Лука уже собирался назвать адрес, но не успел. Мать молча ввела улицу, номер дома и выбрала из предложенных вариантов его съёмную квартиру. Он заметил это сразу. Несколько секунд смотрел на экран между передними сиденьями, потом перевёл взгляд на мать, однако та даже не повернула головы. Маршрут появился на карте, спокойный голос навигатора сообщил время в пути, и только тогда Лука отвернулся к окну, потому что жест был слишком понятным и не нуждался ни в объяснениях, ни в уточняющих вопросах. Незнакомца она не собиралась везти к себе. Впрочем, и его самого, судя по всему, тоже. Лука провёл ладонью по колену и посмотрел на отражение огней здания аэропорта в стекле. Он не ожидал объятий, слёз или долгих разговоров о том, что произошло. За двадцать девять лет успел достаточно хорошо изучить собственную мать, чтобы не придумывать ей качеств, которых никогда не существовало. И всё же где-то внутри оставалась нелепая, почти детская уверенность, что после новостей об аварийной посадке, тревожных часов без нормальной связи и внезапного появления сына в Иркутске мать хотя бы спросит, хочет ли он домой. Его собственное жильё находилось далеко не в лучшем районе, а состояние квартиры Лука предпочёл бы вообще не обсуждать. Однушка принадлежала бабушке, и каждый месяц он исправно переводил ей деньги, хотя та не раз говорила, что может жить бесплатно и не заниматься ерундой. Лука всё равно платил - немного, заметно меньше рыночной стоимости, но достаточно, чтобы самому не чувствовать себя человеком, которого содержат родственники. Квартира выглядела соответствующе: старый подъезд, тесная кухня, мебель, пережившая несколько десятилетий, ванная, в которой горячая вода иногда появлялась только после долгих переговоров с краном. Ещё вчера всё это не казалось проблемой. Он приходил туда спать, учиться, иногда готовил, оставлял вещи где придётся и никогда особенно не задумывался о том, какое впечатление квартира способна произвести на другого человека. Теперь рядом сидел канцлер Министерства иностранных дел Эстонии, привыкший к совершенно другой жизни. От одной мысли о том, что через несколько часов Маргус увидит подъезд с исписанными стенами, старую дверь, кухню и мебель, которую Лука даже не выбирал, становилось неловко. Не потому, что он внезапно начал стыдиться собственной жизни, а потому, что слишком хорошо представлял разницу между ними и впервые увидел свою квартиру чужими глазами. Он покосился назад. Маргус сидел, прислонившись головой к стеклу, и, кажется, вообще не следил за происходящим. Болезненный румянец по-прежнему проступал на слишком бледной коже, глаза были закрыты, а дыхание оставалось тяжёлым и неровным. Возможно, ему было настолько плохо, что ни район, ни подъезд, ни старая мебель вообще не имели значения. От этого почему-то стало ещё хуже. Мать тем временем поправила зеркало заднего вида, бросила короткий взгляд назад и едва заметно поджала губы. Ничего не сказала. Не спросила, нужна ли Маргусу помощь, не поинтересовалась, насколько высокая у него температура, и даже не уточнила, есть ли в квартире лекарства. Просто включила поворотник и выехала с парковки. Лука снова отвернулся к окну. - Маргус, ты явно понимаешь русский язык, - произнесла она, не отрывая взгляда от дороги. - Объясни, что ты делаешь рядом с моим сыном, в его вещах и почему не обратился в посольство своей страны в Москве? Маргус слегка повернул голову. - Извините, aga, я совсем… noh… не понимаю русский язык, - ответил он с таким выражением, будто смешение трёх языков действительно должно было подтвердить сказанное, после чего попросил Луку дословно перевести вопрос. Женщина хмыкнула. Больше ничего не сказала, только протянула руку к панели, и свежий маникюр на секунду блеснул в свете экрана. Из динамиков заиграла знакомая заставка новостей. Маргус узнал её раньше, чем услышал голос диктора. ETV+. Русская редакция. …канцлер Министерства иностранных дел Эстонии Маргус Вахер-Отс… в интервью Эстонскому телевидению заявил… Он перестал двигаться. Лука нахмурился и прислушался. …как подчёркивает канцлер Министерства иностранных дел Эстонии Маргус Вахер-Отс, Эстония в этом году должна полностью отказаться от русского языка в школах. Государство обязано защищать свою идентичность, свой язык… Перевод звучал жёстче оригинала. Возможно, дело было не в словах, а в отсутствии привычной дистанции: собственные формулировки, произнесённые другим голосом на языке людей, которых они непосредственно касались, приобретали неприятную ясность. Лука медленно повернул голову. …подобные связи не могут рассматриваться вне контекста угрозы национальной безопасности. Россия на данный момент является страной-агрессором, и мы должны сделать всё возможное, чтобы их граждане оставались у себя дома и не мешали студентам из других стран занимать вакантные места… - Мама, выключи, - произнёс Лука тихо. Женщина дождалась короткой паузы в речи диктора. - Я подумала, что тебе будет полезно услышать его таким, каким его слышат в его собственной стране. В следующий раз не забудь бронировать билеты на электронную почту, к которой у меня нет доступа. Возможно, тогда у меня не будет времени на подготовку. Маргус смотрел вперёд. Лука не отрывал взгляда от него. - Мама, спасибо, что встретила, но дальше мы, пожалуй, доедем на автобусе. Он произнёс это спокойно, хотя внутри уже поднималась знакомая обида. Удивления почти не было: Лука слишком хорошо знал, что такое Эстония, слишком долго жил внутри отношения к русским, которое не начиналось и не заканчивалось одним Маргусом Вахер-Отсом. Услышанные слова задели, и делать вид, будто это не так, он не собирался, однако они не изменили того, что произошло за последние сутки. - Я не брошу тебя на морозе в минус двадцать, - резко ответила мать. - Тем более ты без куртки! Лука уже открыл рот, но холодные пальцы коснулись его руки. Маргус продолжал смотреть в окно, будто пытался отстраниться от сцены, которую устроила госпожа Лапина, однако семейного скандала явно не хотел. Его ладонь легла поверх руки Луки и накрыла её целиком. Тот повернулся к нему и на мгновение перестал слышать всё остальное. Он слишком хорошо знал, насколько Маргусу плохо, видел жар на лице, замечал тяжёлое дыхание и понимал, что происходящее в машине было последним, что тому сейчас требовалось. - Какого чёрта ты вообще вцепился в него, Лука? - продолжила женщина. - Пятьсот тысяч взял, куртку отдал, через половину страны тащишь. Тебе своих проблем мало? Или это от отца передалось - последнее раздать кому попало, а потом ходить с довольной рожей, будто мир спас? Лука медленно повернул голову. - Не начинай. - Почему? Я двадцать лет на это смотрела. Сначала больные, потом фонды, потом Африка. Под пятьдесят ты тоже решишь, что семье деньги не нужны, потому что где-то есть несчастные черно… - Мама, отец, в отличие от тебя, не тратил всё на побрякушки! - голос Луки впервые сорвался. - Он хотя бы думал о чём-то, кроме себя! Женщина резко повернулась к нему. - Ты, паршивец, смеешь ещё меня осуждать? Машина дёрнулась в сторону вместе с движением руля, колёса на мгновение зацепили край полосы, и Маргус мгновенно убрал руку с Луки, упираясь ладонью в спинку переднего сиденья. - Тебе двадцать девять, а ты ничего не добился в жизни! Даже в университет не смог долететь, зато уже подцепил… - Достаточно, - прошипел Маргус. Его пальцы сильнее сжали ладонь Луки. В машине стало тихо. Слово прозвучало негромко и по-русски, с заметным акцентом, но достаточно ясно, чтобы Лука сначала решил, будто ему показалось. Мать на долю секунды сбилась. Маргус продолжил не сразу. Он словно подбирал формулировку, хотя дело было не в незнании слов, а в очевидном нежелании пользоваться языком, который до этого сознательно избегал. - Мы… сейчас остановимся. И выйдем. - Что, прости? - впервые за всё время в голосе женщины появилось настоящее удивление. Маргус медленно перевёл на неё взгляд. - Я сказал. Остановитесь. Теперь увереннее. Акцент никуда не исчез, а Лука всё ещё чувствовал его холодную, но крепкую ладонь. - И не надо так говорить с ним. Последняя фраза далась тяжелее остальных, хотя не из-за языка - из-за выбора. Женщина посмотрела на него через зеркало. - Так ты всё понимал? Маргус коротко кивнул. - Достаточно, но говорить не хотел. Он не оправдывался и не пытался объяснить больше, чем считал необходимым. Просто обозначил границу, после чего снова посмотрел вперёд. Женщина фыркнула, резко перестроилась и через несколько секунд ударила по тормозам возле небольшого продуктового ларька. До временного жилья Луки оставалось совсем немного, одна или две остановки. - Выметайтесь из моей машины. Лука не двинулся сразу. Несколько секунд сидел неподвижно, затем осторожно высвободил руку, взялся за дверную ручку и вышел. Маргус последовал за ним без спешки. Холод ударил мгновенно. Он обернулся не к женщине, а к Луке и подождал, пока тот отойдёт от машины. BMW сорвался с места почти сразу, оставив после себя выхлоп, снег и тишину. Маргус коротко выдохнул, будто только теперь позволил себе это сделать. - Тебе холодно. - Очевидно, - фыркнул Лука. Маргус уже снимал куртку, слишком быстро и с таким раздражением, словно она внезапно начала мешать. Прохожие оборачивались, наблюдая за двумя мужчинами у дороги, а пожилая женщина неподалёку даже произнесла что-то похожее на «батюшки, что творится». - Надень. - Ты замёрзнешь. - Мне жарко. Это было правдой. Лоб блестел от температуры, дыхание оставалось тяжелее нормы, и Лука несколько секунд колебался, прежде чем всё-таки позволил накинуть куртку себе на плечи. Ткань ещё хранила тепло Маргуса. Почему-то именно это ощущалось сильнее мороза. - Ты всё понимал, - произнёс Лука тихо. Маргус не отвёл взгляд. - Да. - И в отеле тоже? - Да. Лука коротко усмехнулся. - Удобно. - Не совсем. Маргус покачал головой и ненадолго замолчал, теперь уже действительно подбирая формулировку не из-за языка, а потому что смысл оказывался сложнее, чем хотелось признавать. - Я не говорю по-русски без острой необходимости. Особенно с тобой. Лука нахмурился. Когда самолёт только приземлился в Калининграде, Маргус действительно успел подумать, что следовало лучше учить русский в школе, а потом вспомнил, что вообще-то учил. Даже имя преподавательницы всплыло неожиданно ясно: Светлана, позднее потерявшая работу из-за недостаточного уровня эстонского. - Это ещё почему? - спросил Лука. - Потому что тогда всё было бы проще. А мне не нужно, чтобы это было просто. Лука смотрел на него, и смысл сказанного дошёл не сразу. - Ты серьёзно? - Да. - То есть ты решил усложнить нам жизнь из принципа? В голосе уже появилась улыбка. - Да. - Похоже, получилось. На этот раз Лука рассмеялся по-настоящему, уже не пытаясь сдержаться, и Маргус впервые за последние минуты позволил себе едва заметно улыбнуться в ответ. Улыбка исчезла почти сразу, но Лука всё равно заметил её и ничего не сказал, словно понимал, что любое замечание заставит эстонца мгновенно вернуть привычное выражение лица. Автобус подошёл через несколько минут, тяжело притормозил у остановки и открыл двери, выпуская наружу тёплый воздух. Люди вокруг сразу пришли в движение, кто-то шагнул вперёд раньше остальных, кто-то начал искать карту, и Лука поднялся первым, машинально пропуская Маргуса за собой. Он приложил карту к валидатору, дождался короткого сигнала и уже собирался пройти дальше в салон, когда почувствовал, что его потянули за рукав. Лука остановился и обернулся. Маргус стоял ступенькой ниже. Одной рукой он держался за поручень, другой - за ткань его куртки, не сильно, почти незаметно, словно сам ещё не решил, действительно ли ему нужна помощь. Пальцы сжимали рукав ровно настолько, чтобы удержаться во время посадки и не потерять равновесие, однако отпускать его он почему-то не спешил. Несколько секунд Лука смотрел на эту руку, затем поднял глаза к его лицу. Маргус ничего не объяснил. В этом и не было необходимости. - Пойдём, - произнёс Лука тихо. Он накрыл чужие пальцы своей ладонью, осторожно снял их с рукава и, не отпуская, повёл Маргуса дальше в салон. На этот раз тот не сопротивлялся.