Влияние

Некоторое время они так и оставались на кухне, у старого стола, под жёлтым светом лампы, который делал всё вокруг слишком домашним для того, что только что произошло у двери, и слишком беспощадным для Жоры, сидевшего на стуле в мокрой, грязной куртке, с разбитым лицом, с рукой, всё ещё прижатой к боку, и с таким выражением, будто он наконец добрался туда, куда ехал, но всё ещё не до конца верил, что его здесь действительно не выгоняют. Маргус опустился перед ним на колени, не выпуская его руки, хотя уже не держал её так отчаянно, как несколько минут назад, когда сам будто цеплялся за неё вместо воздуха, и медленно, почти невесомо проводил большим пальцем по сбитым костяшкам, так осторожно, словно боялся даже не причинить боль, а того, что любое резкое движение снова вернёт Жоре тот страшный, детский испуг, с которым он спрашивал, зря ли приехал. Тот уже не плакал так открыто, но лицо у него оставалось мокрым, злым, растерянным и почти неузнаваемым рядом с тем Жорой, который когда-то стоял в гараже, щурился, матерился, изображал хозяина территории и всеми силами показывал, что ему вообще всё равно, кто перед ним сидит, потому что сейчас от того Смирнова почти ничего не осталось, кроме привычки держать подбородок чуть выше, чем позволяло состояние, и попытки дышать так, будто каждое движение рёбер не отзывалось болью. - Надо тебя раздеть, - сказал Маргус наконец, и голос у него вышел глухим, севшим после слёз, но уже собранным настолько, насколько он вообще мог собрать его сейчас. Жора моргнул, не сразу поняв, о чём речь, потом посмотрел на себя, на куртку, на мокрые колени, на грязь у ботинок, которую уже натаскал с крыльца на кухонный пол, и вдруг заметно испугался, словно только сейчас понял, что успел всё здесь запачкать. Он тут же неловко подобрал ноги под стул, будто ещё мог не разнести грязь дальше, и в лице снова мелькнуло то самое почти обиженное смущение, которое Маргус успел увидеть ещё до падения, когда тот пытался уйти не потому, что хотел уйти, а потому что заранее решил за них обоих, что так будет правильнее. Уголок его рта нервно дёрнулся, словно он хотел привычно отмахнуться, сделать вид, что ничего особенного не произошло, но вместо этого только коротко выдохнул и тут же поморщился, потому что даже это небольшое движение отозвалось в боку сильнее, чем он ожидал. Маргус сразу заметил это, чуть выпрямился, оставаясь перед ним на коленях, чтобы лучше видеть его лицо, и на несколько секунд замер, уже не касаясь его, словно теперь любое прикосновение требовало отдельного разрешения. - Больно? - Да нет. Маргус смотрел на него снизу вверх слишком внимательно для такого ответа. - Жора. - Ну больно, - раздражённо выдохнул тот и снова скривился, уже злясь не столько на боль, сколько на то, что её заметили раньше, чем он успел спрятать. - И что теперь? - Теперь ты не двигаешься. Маргус взялся за шнурок на правом ботинке, который успел намокнуть и затянуться так туго, что узел не сразу поддался пальцам, и в этой маленькой, почти бытовой трудности было почему-то столько невыносимого, что он на мгновение закрыл глаза, потому что перед ним был не просто ботинок, не просто грязная кожа, не просто мокрый шнурок, а вся дорога Жоры сразу, и теперь она сходилась здесь, в его руках, в узле, который никак не хотел развязываться. Сверху не доносилось ни слова, но молчание это не было спокойным, напротив, в нём чувствовалось почти мучительное напряжение, будто Жоре стало бы легче, если бы на него ругались, задавали вопросы, говорили что-нибудь резкое или хотя бы делали всё быстрее, грубее, привычнее, потому что с такой осторожностью он, кажется, вообще не знал, как обращаться. Когда первый ботинок наконец оказался снят и поставлен у ножки стула, Маргус взялся за второй, медленнее, почти нарочно давая ему время привыкнуть к тому, что не торопят, не дёргают, не стыдят за грязь, не морщатся от запаха мокрой дороги и не делают вид, что всё это не имеет значения, потому что имело, просто не так, как тот боялся. - Я грязный, - сказал Жора вдруг, тихо и зло, словно признался в чём-то гораздо более страшном. Маргус поднял глаза. - Я вижу. - Не в смысле ботинки. - Я понял. Тот отвернулся к окну, за которым темнота снова скрыла место, где ещё несколько минут назад он лежал в мокрой земле и пытался вдохнуть. - Я ехал как бомж, понял? У меня не было… - он осёкся, раздражённо втянул воздух и тут же снова скривился от боли, но упрямо продолжил, потому что, видимо, если не договорить сейчас, это так и останется между ними чем-то позорным и невыносимым. - Не было у меня ни душа нормального, ни одежды другой, ни этих твоих… условий. Я как мог, так и… - Я знаю. - Да нихуя ты не знаешь. Маргус не ответил сразу, только медленно поднялся с колен, всё это время не сводя с Жоры взгляда, после чего осторожно коснулся края его куртки у молнии, не расстёгивая сразу, а словно заранее предупреждая о каждом следующем движении. - Тогда скажи мне, что мне нужно знать. Смирнов посмотрел на него быстро, почти испуганно, потому что, кажется, ждал чего угодно, только не этого спокойного разрешения не быть удобным, чистым, смешным, правильным, и на несколько секунд в его лице снова появился тот маленький Жора, который в финале уже однажды не выдержал и спросил самое страшное. - Да нечего говорить. - Хорошо. Маргус расстегнул куртку. Молния пошла вниз тяжело, с неровным металлическим звуком, заставив Жору напрячься, но движение продолжилось так медленно, без единого резкого рывка, что даже это напряжение постепенно начало терять смысл. Сначала он освободил одно плечо, потом другое, придержал ткань у рукава, когда тот неловко попытался помочь и тут же скривился от боли, после чего аккуратно снял куртку до конца и положил её на соседний стул - не на пол, не в угол, не как грязную вещь, от которой хочется избавиться, а так, словно и она заслуживала хотя бы малой части той бережности, с которой сейчас приходилось разбирать человека из дороги обратно в живого. Под ней оказался свитер, сбившийся у горла, влажный от пота и мокрого снега, пахнущий телом, холодом, вокзалом и усталостью, и взгляд тут же опустился к полу, словно именно теперь стало по-настоящему стыдно, словно верхняя одежда ещё что-то скрывала, а без неё Жора оказался слишком близко, слишком настоящим, слишком неприбранным для того, чтобы его можно было любить или хотя бы хотеть оставить рядом. Этот стыд невозможно было не заметить, и потому Маргус не стал сразу тянуть свитер вверх, а сначала провёл пальцами по краю рукава, затем коснулся запястья и задержался там на секунду, словно проверяя не пульс даже, а само право прикасаться, прежде чем поднять глаза. - Можно? Жора сглотнул. - Ты серьёзно? - Да. - После всего? - Особенно после всего. Жора смотрел на него с каким-то тяжёлым, злым недоверием, но потом всё-таки едва заметно кивнул, и этот кивок оказался почти страшнее любого разрешения, потому что в нём было не согласие взрослого человека, уверенного в себе, а усталое, вымученное «ладно», словно вместе со свитером он отдавал последние остатки собственной защиты. Маргус взялся за край ткани и начал медленно поднимать её вверх - не так, как раздевают человека перед сном или перед врачом, а словно снимал с него последние несколько суток, слой за слоем, стараясь не задеть ни синяк, ни ребро, ни ту невидимую боль, которая, кажется, была сильнее всех остальных. Тот сидел неподвижно, только дышал всё чаще, и в какой-то момент под тканью едва заметно втянулся живот, как если бы даже теперь можно было сделаться меньше, аккуратнее, занять собой чуть меньше места. Внутри снова поднялась та же волна, что у крыльца, но на этот раз Маргус удержал её не потому, что стало легче, а потому что Жора уже видел его слёзы и сейчас нуждался не в них, а в руках, которые не дрогнут. - Не надо так. - Как? - Прятаться. Жора резко посмотрел на него, и в этом взгляде на секунду появилось что-то почти яростное. - А как надо? Маргус не нашёл ответа сразу. Он только помог ему вытащить одну руку из рукава, потом вторую, задержав ладонь на плече ровно на то мгновение, которое могло ещё сойти за помощь, хотя на самом деле было уже не помощью, а попыткой сказать кожей то, что словами сейчас всё равно прозвучало бы неправильно, и когда свитер оказался снят, кухня будто стала тише. Под ним была майка, старая, влажная, прилипшая к телу, и уже через неё увидел тёмный, расплывшийся след у правого бока. Жора заметил, куда он смотрит. - Это не от падения сейчас, - сказал он быстро, будто заранее оправдывался. - Ну то есть сейчас тоже, наверное, но оно раньше было. Там пацаны… короче, не важно. Маргус медленно поднял на него глаза. - Важно. - Да нет. - Важно. Жора хотел что-то ответить, но Маргус уже взялся за край майки там, где влажная ткань липла к коже, и поднял её всего на несколько сантиметров - достаточно, чтобы синяк открылся полностью. Ему сразу захотелось отвернуться, потому что правый бок выглядел так, словно по нему прошли не только кулаки, а вся эта невозможная дорога сразу, оставив под кожей тяжёлый сине-фиолетовый след, тёмный ближе к ребру, желтоватый по краям, уродливый, живой, почти неприличный в своей открытости, и на мгновение исчезли кухня, стул, лампа, мокрый пол и собственные руки, осталось только это, доказательство того, что Жора дошёл до него не целым, не сильным, не победившим, а разбитым, измученным и всё равно уверенным, что, если его не захотят, он просто уйдёт. Пальцы легли на кожу рядом с синяком, не на само пятно, а ближе к краю, где боль, возможно, была слабее, и тот вздрогнул скорее от неожиданности, потому что прикосновение оказалось таким осторожным, что в нём не было ни жалости, ни отвращения, ни того холодного медицинского интереса, которого он, наверное, боялся не меньше. - Больно? - Терпимо. Маргус посмотрел на него. Жора выдержал этот взгляд несколько секунд, потом отвернулся и выдохнул: - Больно. Маргус кивнул, будто именно это ему и нужно было услышать, и провёл пальцами чуть выше, по чистому участку кожи, почти не касаясь, но Жора всё равно закрыл глаза, потому что от этой нежности, такой тихой, внимательной и совершенно неуместной после всего, что происходило с его телом в последние дни, почему-то стало хуже, чем от боли. - Я не буду делать тебе больно, - сказал Маргус. Жора открыл глаза. - Ты уже делаешь. Маргус замер. Всего на секунду, не больше, но этого хватило, чтобы заметить, как изменилось его лицо, как в серых глазах мелькнул испуг, почти вина, и от этого стало ещё хуже, потому что теперь приходилось объяснять, а объяснить он не мог, не знал как, да и сам не до конца понимал, почему готов был выдержать ещё один удар, ещё одну ночь в дороге, ещё один самолёт, от одного воспоминания о котором до сих пор сводило живот, но не мог спокойно сидеть здесь, пока к нему прикасались так, будто перед ним было что-то ценное. - Не так, - выдавил он и отвёл глаза. - Блядь, Маргус, не смотри ты на меня так. - Как? - Вот так. - Я не понимаю. - Да никак. Он дёрнул плечом, сразу поморщился и ещё сильнее стиснул зубы, потому что собственное тело теперь будто предавало его каждым движением, каждым слишком осторожным вдохом, каждой попыткой сделать вид, что всё нормально, и от невозможности хотя бы здесь справиться самому становилось почти невыносимо стыдно, поэтому, когда Маргус снова коснулся края майки, Жора не остановил его, только отвернулся к окну и замер, словно происходящее требовалось просто переждать, не смотреть, не думать и каким-то образом дотерпеть до той минуты, когда он снова сможет хотя бы притвориться, что ни в чьей помощи не нуждается. Маргус снял с него майку медленно, не заставляя поднимать руки выше, чем было необходимо, осторожно вытянул ткань сначала с одной стороны, потом с другой и на мгновение задержался, увидев то, что до этого скрывала одежда, однако ничего не сказал, даже не изменился в лице, хотя Жора всё равно почувствовал этот взгляд на себе и мгновенно ссутулился, прикрывая живот рукой. - Не надо, - глухо сказал он. - Что именно? - Смотреть. Маргус перевёл взгляд на его лицо. - Хорошо. И это короткое, совершенно спокойное согласие почему-то оказалось хуже любой попытки утешить, потому что в нём не было ни жалости, ни того неловкого вранья, которым обычно прикрывают отвращение, и Жора сидел, уставившись в пол, пока Маргус складывал мокрую майку на тот же стул, куда уже отправилась куртка, после чего расстегнул его джинсы и остановился, ожидая. - Я сам. Жора попытался подняться, но боль сразу прошила бок, заставив его судорожно втянуть воздух и ухватиться за край стола, а Маргус оказался рядом прежде, чем он успел выругаться, одной рукой поддержал под локоть, другой осторожно придержал за талию и ничего не сказал, хотя именно молчание сейчас было почти невыносимым. - Не смей. - Что? - Жалеть меня. - Я тебя не жалею. - Врёшь. - Нет. Маргус сказал это настолько просто, что спорить оказалось не с чем, и Жора только отвёл взгляд, позволяя ему помочь, пока джинсы медленно спускались ниже, цепляясь за колени, а потом и они вместе с бельём оказались на том же стуле, поверх остальной одежды, и вот тогда стыд накрыл уже по-настоящему, без всякой возможности спрятаться за руганью, болью или привычной ухмылкой. Посреди кухни он замер голый, избитый, грязный, с синяками, с содранными костяшками, с телом, которое внезапно казалось чужим и каким-то неправильным, и первым движением попытался прикрыться, потом будто сам разозлился на себя за это, опустил руки, снова поднял одну и в конце концов просто отвернулся. - Блядь. В ответ не прозвучало ни слова. - Только не говори ничего. - Хорошо. - И не смотри. - Хорошо. - И вообще иди нахуй. На этот раз сзади донёсся едва заметный выдох, и Жора почти услышал в нём знакомую улыбку. - Это уже сложнее. - Маргус. - Идём. До ванной было несколько шагов, но Маргус всё равно шёл рядом, не касаясь без необходимости и лишь один раз подхватив его под локоть, когда тот слишком резко перенёс вес на ногу и качнулся, а в тесной ванной сразу стало жарко от включённой воды, зеркало начало медленно затягиваться паром, и Жора, оказавшись под ярким светом совершенно голым, вдруг почувствовал себя ещё хуже, чем на кухне. Он встал боком, потом повернулся спиной, будто это могло что-то изменить, скрестил руки перед собой и ощетинился окончательно. - Всё. Дальше сам. Маргус проверил воду ладонью. - Жора. - Я сказал, сам. - Ты едва стоишь. - Стою же. - Вижу. - Ну и всё. Маргус поднял на него глаза, и Жора сразу понял, что спор проигран ещё до того, как начался. - Нет. - Чего нет? - Сам ты сейчас не будешь. - Ты совсем ебанулся? Маргус, я голый. - Я заметил. Жора уставился на него с таким ужасом, что при любых других обстоятельствах это, наверное, выглядело бы смешно, но тот даже не улыбнулся, только закатал рукава, подошёл ближе и осторожно направил его под воду. Первые тёплые струи потекли по плечам, по спине, смывая дорожную грязь, засохшую кровь и тот липкий холод, который, казалось, уже въелся в кожу, а Жора стоял напряжённый до боли, стараясь отвернуться, закрыться хотя бы плечом, хотя бы рукой, хотя бы собственным упрямством, и всё повторял, что справится сам, пока Маргус наконец не сказал совсем тихо: - Я знаю. - Тогда отойди. - Нет. - Почему? Жора промолчал. Маргус тоже больше не спрашивал и продолжил, смывая пену с его кожи, осторожно проходя по всему телу, не задерживая взгляд там, где тот особенно пытался закрыться, не делая из его наготы ни события, ни проблемы, ни чего-то, что требовало комментария, и именно это постепенно разрушало последнюю защиту сильнее всего. Когда очередь дошла до шампуня, Жора наконец повернул голову. - Ты издеваешься? - Нет. - У меня там мыть нечего. - Не мешай. - У меня ёжик. - Я вижу. Маргус положил ладонь ему на затылок и начал намыливать короткие волосы с такой сосредоточенной осторожностью, словно перед ним действительно была густая копна, которую можно спутать, дёрнуть или случайно причинить боль, медленно массировал кожу головы, потом прикрыл рукой лоб, чтобы вода не попала в глаза, и Жора сначала хотел сказать что-нибудь ещё, обязательно грубое, такое, после чего всё снова стало бы нормальным, но не сказал. Он просто стоял. Вода шумела совсем рядом, стекала по плечам, одежда Маргуса уже давно намокла спереди, тёмная ткань прилипла к груди и рукавам, но, кажется, это оставалось незамеченным, пока шампунь медленно смывался с коротких волос, и в какой-то момент расстояние между ними стало таким маленьким, что сквозь пар, мыло и влажный воздух проступил знакомый спокойный, чистый запах, который Жора уже знал, хотя никогда не признался бы даже себе, что успел запомнить. Именно тогда внутри что-то дрогнуло сильнее, чем от любого прикосновения, потому что даже мать, кажется, никогда так его не мыла. Может быть, когда он был совсем маленьким, настолько, что ничего не осталось в памяти, но ни одной такой минуты он не помнил - ни ладони, прикрывающей глаза от воды, ни человека, который стоял бы рядом и терпеливо смывал пену с его головы так, словно спешить было некуда, будто он не мешал, не создавал проблем, не был слишком тяжёлым, слишком грязным, слишком взрослым для подобной заботы. Жора закрыл глаза. - Маргус. - Что? Он хотел сказать, чтобы тот прекратил. Хотел снова потребовать, чтобы его оставили одного, оттолкнуть, выругаться, вернуть между ними хоть что-нибудь привычное и безопасное, но вместо этого только стоял под тёплой водой, чувствуя ладонь у себя на затылке, и впервые за всё это время не нашёл ни одного слова, которым можно было бы защититься. Маргус выключил воду только тогда, когда окончательно убедился, что на коже не осталось ни пены, ни шампуня, ни того почти невесомого кондиционера, над которым Жора успел выругаться столько раз, будто речь шла как минимум о покушении на его достоинство, после чего посмотрел внимательнее и сразу заметил то, что тот ещё пытался скрыть даже от себя: ноги уже дрожали от усталости, бок после тепла разболелся сильнее, а высокий край ванны, через который прежде он перелез бы не задумываясь, теперь выглядел почти непреодолимым. - Я сам, - сказал Жора по инерции. Маргус даже не стал спорить. Он просто шагнул ближе, одной рукой осторожно обхватил его за спину, вторую подвёл под ноги и поднял прежде, чем тот успел понять, что происходит, заставив судорожно вцепиться себе в плечи и выругаться уже скорее от неожиданности, чем от настоящего возмущения. - Ты совсем, блядь... - Да. - Поставь меня. - Сейчас. - Я не инвалид. - Я знаю. - Тогда какого хуя? Маргус ничего не ответил, только перенёс его через высокий край и поставил на коврик так осторожно, будто боялся даже слишком резко вернуть ему собственный вес, ещё несколько секунд придерживал, дожидаясь, пока ноги обретут хоть какую-то устойчивость, и лишь потом потянулся за чистым полотенцем. Жора хотел сказать, что дальше действительно справится сам. Он даже открыл рот, но большое полотенце уже развернулось перед ним, легло на плечи, и Маргус начал вытирать его с той же невозможной, почти мучительной осторожностью, с которой до этого мыл, промокая кожу вместо того, чтобы растирать, задерживаясь возле синяков ровно настолько, чтобы не задеть их тканью, проводя по рукам, плечам, спине и ногам спокойно, без спешки, словно в мире сейчас действительно не существовало ничего важнее того, чтобы нигде не стало больнее. Постепенно произошло что-то странное. Сначала Жора ещё помнил, что стоит перед ним совершенно голым, помнил об этом слишком хорошо, чувствовал каждый открытый участок тела и от одного сознания собственной беззащитности хотел провалиться сквозь пол, но потом Маргус снова поправил полотенце на его плечах, осторожно промокнул воду у шеи, провёл тканью по спине, и стыд начал куда-то отступать, не исчезая окончательно, но становясь далёким, почти неважным на фоне совсем другого ощущения, настолько нового, что Жора сперва даже не смог его узнать. Ему было тепло. Не просто не холодно, не просто хорошо после горячей воды, а тепло каким-то совершенно иным, почти незнакомым образом, изнутри, от близости другого человека, от чистого полотенца, от влажного воздуха, от рук, которые никуда не торопились, от невозможного спокойствия, с которым о нём продолжали заботиться, будто это не было ни тяжёлой обязанностью, ни одолжением, ни чем-то, за что потом придётся расплачиваться. Он закрыл глаза. Впервые за очень долгое время ему не хотелось следить за дверью, прислушиваться к чужим шагам, заранее придумывать, что сказать, если сейчас станет неловко, опасно или плохо, не хотелось даже открывать рот, чтобы разрушить происходящее очередной руганью, и он просто стоял, чувствуя рядом Маргуса, его руки, запах чистоты и чего-то ещё, уже знакомого, личного, принадлежавшего только ему, и позволял себе несколько невозможных секунд ничего не решать. Может быть, именно поэтому он не сразу понял, что всё уже закончилось. Маргус взял другое, сухое полотенце и осторожно провёл им по коротким волосам, хотя после всей истории с шампунем и кондиционером там едва ли оставалось что вытирать, снова делая это так серьёзно, словно перед ним действительно была густая копна, потом чуть наклонился ближе, придерживая ткань у затылка, и Жора открыл глаза. Они стояли почти вплотную. Настолько близко, что лицо Маргуса оказалось совсем рядом, без привычного расстояния, без стола, кресла, чужих людей, дороги или любой другой вещи, за которую можно было бы спрятаться, и несколько секунд Жора просто смотрел, не отводя глаз, будто впервые получил возможность рассмотреть его по-настоящему: серые глаза, влажные пряди волос, выбившиеся после всей этой возни, усталость на лице, которую Маргус даже сейчас пытался скрыть, и то спокойное внимание, от которого внутри снова становилось страшно. Никто не двигался. Полотенце всё ещё лежало у Жоры на затылке, одна рука Маргуса оставалась совсем рядом с шеей, одежда промокла почти насквозь и прилипла к телу, потому что всё это время Маргус даже не пытался уберечь себя от воды, и сквозь пар, чистое бельё, кондиционер в собственных волосах и остатки мыла на коже вдруг особенно ясно проступил его запах. Жора не знал, сколько именно они так простояли. Может быть, секунду. Может быть, пять, но в какой-то момент расстояние между ними стало невыносимым именно потому, что его почти не осталось. Он посмотрел в серые глаза, потом на губы и сразу снова поднял взгляд, словно сам испугался того, что сделал, однако Маргус не отступил, не отвернулся, не спросил ничего, и тогда впервые за всё это время удалось перестать думать о том, что правильно, что нельзя, что будет потом и кем он окажется после этого. Он просто подался вперёд. Совсем немного. Сократил последние сантиметры и осторожно, почти невесомо коснулся губ Маргуса. Это длилось так недолго, что ещё можно было убедить себя, будто ничего не произошло, будто он ошибся движением, потерял равновесие, слишком близко стоял, придумать любую ложь из тех, которыми спасался всю жизнь, и потому Жора почти сразу отстранился на несколько сантиметров, замер и посмотрел на него с таким выражением, словно сам не понимал, что только что сделал. Ответа не последовало, но вдруг стало ясно другое. Ему понравилось. Не так, как он боялся, не страшно, не неправильно, не с тем мгновенным отвращением к себе, которого столько раз заранее ожидал, запрещая даже додумывать подобные вещи до конца, а просто приятно, тепло, мягко и настолько естественно, что именно это оказалось самым пугающим. Он снова посмотрел на его губы и на этот раз уже не смог сделать вид, что не знает, чего хочет. Подался вперёд ещё раз, медленнее, осторожнее, будто пробовал не другого человека даже, а саму возможность того, что это действительно разрешено, и снова поцеловал его, теперь задержавшись чуть дольше, чувствуя тепло чужих губ и впервые в жизни позволяя себе то, о чём прежде запрещал даже думать. На этот раз он не отстранился сразу. Задержался у чужих губ, сам не понимая, что теперь полагается делать дальше, потому что никогда прежде никого не целовал и все те вещи, которые со стороны казались простыми, почти инстинктивными, вдруг перестали быть таковыми в ту секунду, когда происходили с ним самим, поэтому Жора только прижался чуть сильнее, замер, почувствовал мягкое тепло, чужое дыхание совсем рядом и собственное сердце, ударившее где-то слишком высоко, почти в горле, а потом едва заметно изменил наклон головы, скорее наугад, чем осознанно, и попробовал снова. Маргус не торопил его. Не перехватывал инициативу, не превращал этот первый неловкий поиск во что-то большее, только остался рядом и ответил так же мягко, почти неподвижно, позволяя самому понять, что приятно, а что нет, и именно это пугало сильнее всего, потому что очень скоро Жора обнаружил в себе простое, почти невозможное желание продолжить, ещё раз почувствовать эту близость, влажное тепло чужого рта, дыхание, смешивающееся с его собственным, и человека напротив так близко, что стоило открыть глаза и спрятаться уже было бы некуда. Он не открыл. Вместо этого снова подался вперёд, на этот раз чуть увереннее, хотя по-прежнему спрашивал разрешения каждым движением, и впервые почувствовал настоящий ответ: губы напротив едва заметно двинулись навстречу, мягко захватили его нижнюю губу и тут же отпустили, оставив после себя влажное тепло, от которого по телу прошла совершенно незнакомая волна. Жора тихо вдохнул прямо в поцелуй, растерявшись от собственного звука, и в ту же секунду почувствовал короткое, почти пробное касание языка, настолько лёгкое, что сперва даже не понял, произошло ли оно на самом деле. От неожиданности он замер. Не отстранился, не открыл глаза, только застыл на долю секунды, чувствуя чужое дыхание на собственной щеке, влажность между губами и эту совершенно новую близость, в которой уже невозможно было понять, где заканчивается его собственное тепло и начинается чужое. Потом язык коснулся снова, едва заметно, без нажима, будто Маргус не вёл его за собой, а спрашивал точно так же, как до этого спрашивал руками, взглядом, каждым осторожным прикосновением, и Жора, понятия не имевший, как на такое отвечают, сделал единственное, что пришло в голову: чуть приоткрыл рот. Сразу стало ещё страшнее. Он почувствовал тепло чужого языка уже яснее, его короткое движение навстречу, собственное сбившееся дыхание, влажный звук, такой тихий и настоящий, что от него мгновенно вспыхнули уши, и даже слюну на губах, свою или Маргуса, он уже не понимал, да в какой-то момент перестал пытаться, потому что всё это почему-то не оказалось ни грязным, ни неправильным, ни похожим на те вещи, которых он столько лет боялся заранее. Наоборот, это было мягко, тепло и до невозможности естественно, и именно поэтому он вдруг сам потянулся следом, неловко коснулся языка напротив своим, испугался собственной смелости, но отступил всего на мгновение, прежде чем попробовать ещё раз. Теперь Маргус действительно ответил, всё ещё не забирая у него этот поцелуй, не делая его быстрее или глубже, только оставаясь рядом, принимая каждую неловкую попытку так спокойно, словно здесь невозможно было ошибиться, и от этого Жора окончательно перестал понимать, что происходит с его телом. Больной бок никуда не исчез, нагота никуда не делась, вода всё ещё остывала на коже, но всё это вдруг отступило куда-то далеко перед чужим дыханием у самого лица, влажным теплом на губах и потрясающим открытием, что ему не просто нравится - ему хочется ещё. Руки. Жора вспомнил о них только теперь и растерялся окончательно, потому что одна бессильно висела вдоль тела, а вторую он зачем-то сжал в кулак, словно даже во время первого в своей жизни поцелуя готовился с кем-то драться, и эта мысль была настолько нелепой, что он едва не отстранился, но вместо этого медленно разжал пальцы и очень осторожно коснулся мокрой ткани на груди Маргуса. Тот не вздрогнул и не отступил. Жора, почувствовав это, придвинулся ещё на едва заметную долю расстояния, провёл пальцами по промокшей ткани, будто проверяя, настоящий ли человек стоит перед ним. Оказалось, губы Маргуса были тёплыми. Оказалось, ему нравилось чувствовать их своими. Оказалось, можно было стоять вот так близко, слышать чужое дыхание, ощущать под пальцами мокрую ткань его одежды и не хотеть ни оттолкнуть, ни выругаться, ни немедленно придумать объяснение тому, что происходит. Когда Жора наконец отстранился, то всего на несколько сантиметров, не убирая руки с груди Маргуса и ещё какое-то время не открывая глаз, словно боялся, что вместе с этим исчезнет всё остальное, а потом медленно поднял веки и посмотрел на него совершенно растерянно. Он сглотнул, снова посмотрел на его губы и почти испуганно признался: - Я никогда раньше не целовался. Сказав это, почему-то не отвёл глаз. Наверное, должен был, потому что признание получилось слишком большим для нескольких тихих слов, слишком личным даже после всего, что уже произошло между ними за последний час, но он продолжал смотреть на Маргуса и впервые не чувствовал необходимости немедленно забрать сказанное обратно, превратить в шутку, добавить что-нибудь грубое или хотя бы сделать вид, что ему всё равно, потому что тот стоял перед ним совсем близко, свой, уже каким-то невозможным образом родной, не оттолкнул после первого неловкого прикосновения, ответил на второе, не отстранился, когда Жора растерялся и начал целовать его так, как умел и от одного этого внутри становилось почти спокойно. Маргус несколько секунд просто смотрел на него, а потом улыбнулся. Не той вежливой улыбкой, которую показывал по телевизору, не осторожной, появлявшейся всякий раз, когда боялся сделать что-нибудь не так, а совершенно другой, тёплой, довольной и почти неприлично самодовольной, так что Жора сразу нахмурился. - Чё? Улыбка стала ещё шире. - Ничего. - Вот это твоё ничего я уже знаю. - Правда? - Не лыбься. - Я не улыбаюсь. - Как кот, блядь. И именно в тот момент, когда Жора уже собирался добавить что-нибудь ещё, Маргус вдруг шагнул ближе, подхватил его прежде, чем тот успел понять намерение, и снова поднял на руки. - Да ёб твою мать! - Тише. - Поставь! - Нет. - Маргус! - Ты едва стоишь. - Я нормально стою! - Я видел. - Чё ты видел?! Маргус ничего не ответил, только понёс его из ванной, и Жора, ещё несколько минут назад целовавший этого человека с закрытыми глазами, теперь почему-то снова почувствовал себя совершенно беспомощным, вцепился одной рукой ему в плечо, второй придержал полотенце, которое давно уже ничего толком не прикрывало, и продолжал ругаться всю короткую дорогу до комнаты, хотя с каждой секундой делал это всё менее убедительно. У кровати его осторожно поставили на ноги, после чего Маргус открыл ящик и достал свои пижамные штаны. - Ногу. Жора посмотрел на него. - Чё? - Ногу подними. - Я сам. - Конечно. - Я серьёзно. - Я тоже. Попытка закончилась почти сразу: стоило поднять ногу, как боль в боку заставила замереть и поморщиться. Ни слова в ответ не последовало - Маргус просто опустился перед ним, собрал ткань штанин в руках и помог сначала с одной ногой, потом со второй, после чего осторожно подтянул штаны выше, совершенно спокойно, без единого лишнего движения игнорируя то, что чужое тело оказалось куда менее способно сделать вид, будто недавний поцелуй ничего не значил. Одежда сидела на нём непривычно. Маргус был выше, шире в плечах, и его пижамные штаны пришлось несколько раз подвернуть снизу, чтобы длинные штанины не волочились по полу, а футболка оказалась настолько большой, что рукава почти дошли до локтей, ткань свободно повисла на теле, скрывая синяки, ссадины и всё остальное, что ещё недавно Жора пытался прикрыть ладонями, и от этого стало неожиданно легче. Маргус отступил на шаг, оглядел его и сказал: - Тебе нужно поесть. - Чё? - Поесть. - Я понял слово. - Тогда идём. Маргус развернулся и вышел из комнаты с той спокойной уверенностью, будто вопрос уже был решён, а Жора остался сидеть на краю кровати ещё несколько секунд, глядя ему вслед, и только теперь, когда всё вокруг снова стало почти нормальным, когда на теле была одежда, пусть чужая и слишком большая, а из кухни уже донёсся звук открываемой дверцы холодильника, вдруг почувствовал странное тепло в штанах. Стыд ударил мгновенно и с такой силой, что он даже оглянулся на дверь, словно Маргус мог вернуться именно сейчас и торжественно сообщить, что всё видел. Несколько секунд он сидел совершенно неподвижно, пытаясь понять, заметил ли тот вообще, и сначала даже не разобрался, что за тепло всё сильнее разрастается в чужих штанах, пока не осознал, насколько сильно напрягся член. От этого стало ещё хуже, потому что Маргус ведь видел его вблизи, буквально в нескольких сантиметрах, когда помогал надевать штаны, не мог не видеть, но не подал виду, не задержал взгляд, не усмехнулся, не сказал ничего и вообще смотрел куда угодно, только не туда, словно намеренно оставлял ему возможность не заметить собственного возбуждения ещё хотя бы несколько секунд. - Блядь, блядь, блядь. Он резко поднялся и направился на кухню, стараясь ступать как можно естественнее, хотя понятия не имел, как именно ходят люди, у которых в чужих пижамных штанах всё ещё стоит после первого в жизни поцелуя с мужчиной, и потому почти сразу сел за стол, едва оказавшись рядом со стулом, будто это было совершенно нормальным решением. Маргус уже успел выложить на стол несколько продуктов. Он проводил взглядом тонкую прозрачную упаковку с красной рыбой, нарезанной ровными ломтями такого густого оранжево-розового цвета, что сразу становилось понятно: это не та бюджетная рыба, которую иногда брали по скидке к празднику и потом экономили по два куска на бутерброд. Следом Маргус поставил маленькую банку икры. Жора посмотрел на банку, потом на Маргуса, потом снова на банку, всё это время слишком остро ощущая, как член пульсирует в чужих штанах и натягивает мягкую ткань, а стыд от уверенности, что это наверняка уже заметили, постепенно смешивался с другой мыслью, настолько тяжёлой, липкой и откровенно дебильной, что он сначала попытался её отогнать, потом мысленно послал себя нахуй, а ещё через несколько секунд всё равно к ней вернулся. Вдруг он не заценил. Жора продолжал смотреть на икру, словно именно маленькая стеклянная банка была сейчас главным предметом его интереса, но мысль уже засела внутри тупой занозой, потому что Маргус находился слишком близко, а значит, наверняка успел составить какое-то мнение, и теперь совершенно невозможно было понять, хорошее оно или нет. А вдруг маленький? Он ведь когда-то мерил, по-честному, как последний долбоёб, и семнадцать сантиметров тогда показались ему вполне нормальным результатом, даже хорошим, настолько хорошим, что после этого вопрос можно было считать закрытым на годы, но сейчас прежняя уверенность внезапно ничего не стоила, потому что одно дело он сам со своей линейкой и совсем другое Маргус, который наверняка видел мужчин красивее, увереннее и вообще каких-то совершенно других, из того мира, где люди носили нормальные костюмы, летали по Европе, знали, какой сыр зачем покупать, не считали банку икры событием и, вероятно, не задавались вопросом, достаточно ли у них сантиметров, потому что им с самого начала никто не объяснил, что в любой непонятной ситуации нужно заранее приготовиться оказаться хуже. Жора едва не скривился от собственной мысли, но она уже успела разрастись, соединяясь со всем остальным, что он так старательно не хотел думать о себе рядом с Маргусом: вдруг для такого человека семнадцать действительно ничего особенного, вдруг он привык к чему-то другому, к мужчинам, которые не приезжают через половину страны избитыми, не таскают грязь с крыльца на кухню, не стоят голыми в ванной, пытаясь прикрыться руками, не матерятся из-за кондиционера на двух сантиметрах волос и уж точно не сидят потом в чужих штанах со стояком, пытаясь по выражению лица человека у холодильника понять, прошли ли какую-то проверку, о существовании которой тот, скорее всего, даже не подозревал. - Это икра? Маргус обернулся. - Да. Жора снова посмотрел на банку, потому что смотреть на самого Маргуса внезапно стало опасно. - Настоящая? - А какая ещё бывает? Жора медленно поднял на него глаза и почти сразу пожалел об этом, потому что Маргус стоял у холодильника совершенно спокойно, будто несколько минут назад не видел его голым, не мыл собственными руками, не целовал в ответ и уж точно не находился настолько близко к той части его тела, о которой он теперь думал больше, чем за предыдущие несколько лет вместе взятые. - Да пошёл ты, - пробормотал Жора. Маргус едва заметно улыбнулся и снова отвернулся к холодильнику, продолжая доставать продукты с таким невозмутимым видом, словно разговор действительно шёл только об икре, и Жора ещё несколько секунд смотрел ему в спину, пока совершенно неожиданно для себя не подумал, что, возможно, всё-таки всё заметил, просто не захотел ставить его в ещё более идиотское положение, а эта короткая улыбка означала совсем не насмешку. От этой мысли в штанах стало заметно теснее. Маргус уже снова полез в холодильник и достал оттуда сыр, причём не один кусок, а сразу несколько разных упаковок: один жёлтый, твёрдый, другой мягкий, круглый, в белой корке, третий вообще с синей плесенью, которую Жора в любой другой ситуации счёл бы достаточной причиной выбросить продукт нахуй. На всё это он смотрел лишь первые несколько секунд, потому что довольно быстро поймал себя на том, что взгляд снова ушёл с продуктов на человека у холодильника, скользнул по мокрой одежде, всё ещё прилипавшей к телу после ванной, задержался на руках, невозмутимо перекладывавших упаковки на стол, а потом опустился ниже, и Жора тут же отвернулся, словно его могли поймать, хотя тот стоял спиной и, кажется, ничего не замечал. По крайней мере, хотелось так думать. Желание никуда не исчезало, наоборот, становилось всё настойчивее теперь, когда первый ужас немного отступил и вместо него пришло другое, куда более опасное понимание: поцелуй действительно произошёл, на него ответили, не оттолкнули, не сделали вид, что ничего не случилось, и теперь Жора, сидя за столом в слишком больших чужих пижамных штанах, впервые позволял себе смотреть иначе - не так, как прежде, когда любую подобную мысль обрывал ещё до того, как она успевала обрести форму. Потом появилась тонко нарезанная ветчина. За ней какая-то колбаса, слишком тёмная, слишком ровная и явно не похожая ни на докторскую, ни на сервелат из ближайшего магазина. Оливки. Жора уже молчал, но теперь не только из-за еды. Маргус снова наклонился к нижней полке холодильника, и взгляд Жоры совершенно самостоятельно опустился на его задницу в мокрых штанах, задержался там дольше, чем следовало, после чего внутри мгновенно вспыхнул новый стыд, почти такой же сильный, как несколько минут назад в комнате, только на этот раз он не заставил отвернуться сразу, потому что вместе с ним пришла мысль настолько простая и настолько запретная, что Жора несколько секунд сидел неподвижно, не веря, что вообще способен думать подобное. Ему стало интересно, какое у Маргуса тело под одеждой. Он видел достаточно, конечно, замечал плечи, грудь, руки, ещё раньше понимал, что тот хорошо сложен, но теперь этого вдруг оказалось мало, потому что сознание, однажды получив разрешение хотя бы на один поцелуй, словно окончательно охуело от свободы и полезло дальше, туда, куда Жора прежде не позволял себе заглядывать даже мысленно, и вопрос о том, какой Маргус полностью голый, возник сам собой, а следом за ним почти немедленно появился другой, ещё более конкретный и настолько ошеломляющий своей наглостью, что Жора едва не выругался вслух. Интересно, какой у него член. Он уставился на стол. На сыр, рыбу, банку икры - не помогло. Мысль уже существовала и никуда исчезать не собиралась, а Маргус тем временем продолжал ходить между холодильником и столом, совершенно не подозревая, что человек, которого он несколько минут назад вымыл и отправил есть, теперь сидит в его штанах и пытается представить то, о чём ещё утром не позволил бы себе подумать даже под угрозой смерти. Жора незаметно опустил руку под стол и положил ладонь на бедро, но почти сразу пальцы сами сдвинулись выше, коснувшись напряжённой ткани штанов, и от одного этого короткого движения дыхание сбилось настолько заметно, что он тут же замер и с внезапным ужасом посмотрел на Маргуса. Тот ничего не заметил или снова сделал вид. А ему вдруг отчаянно захотелось остаться одному хотя бы на пять минут. Запереться в ванной, в комнате, да хоть выйти обратно на мороз, куда угодно, лишь бы перестать сидеть здесь с этим пульсирующим напряжением между ног и человеком напротив, после нескольких поцелуев с которым собственное тело окончательно перестало подчиняться. Мысль была настолько простой и настолько стыдной, что он почти сразу понял, чего именно хочет, мысленно выругался, убрал руку и сжал пальцы на колене, будто этим ещё можно было что-то остановить. Маргус поставил на стол небольшую банку чего-то, что оказалось паштетом, достал масло в упаковке, на которой почти не было русского текста, потом виноград, маленькие помидоры, упаковку ягод, хотя он был почти уверен, что зимой ягоды существовать не должны в принципе, и наконец вынул хлеб, который выглядел так, будто его не продавали, а вручали людям после проверки банковского счёта. Жора убрал руку с бедра и заставил себя смотреть на хлеб. - Маргус. - Да? - Ты кого ждёшь? - Никого. На стол легла ещё одна упаковка. Жора наклонился, на этот раз почти с благодарностью хватаясь за возможность думать хоть о чём-нибудь другом. - Это чё? - Прошутто. - Кто? Маргус посмотрел на него. - Ветчина. - А сразу нельзя было сказать? - Можно. Он снова отвернулся к холодильнику, и он почти сразу поймал себя на том, что опять смотрит ему вслед, снова замечает, как ткань мокрых штанов облегает тело, снова вспоминает собственный совершенно идиотский вопрос и чувствует, как желание, вместо того чтобы наконец успокоиться, только сильнее собирается где-то внизу живота, тяжёлое, непривычное и особенно невыносимое оттого, что теперь у него появился вполне конкретный человек, к которому оно было обращено. Жора наблюдал за ним уже почти с ужасом. Спасла его, как ни странно, еда. Чем больше проходило времени, тем сильнее забивался кухонный стол, совершенно не предназначенный для подобного издевательства над здравым смыслом, а Маргус всё продолжал находить новые продукты в холодильнике и шкафах, словно домик в лесу принадлежал не человеку, застрявшему на Камчатке, а небольшому европейскому посольству. Только когда свободного места почти не осталось, а Жора уже перестал понимать, куда смотреть первым делом и зачем одному человеку вообще столько разных видов сыра, недавнее напряжение наконец отступило куда-то на задний план. - Стой, - наконец сказал Жора. Маргус обернулся с очередной банкой в руках. - Что? - Всё. - Что всё? - Хватит. - Почему? Жора медленно обвёл взглядом стол. - Ты ебанутый? Маргус посмотрел на еду, будто только сейчас заметил её количество. - Ты несколько дней нормально не ел. - Тут еды на год. И вообще, откуда ты знаешь? Маргус ничего не ответил, и Жора тоже замолчал, потому что ответ был очевиден. Он посмотрел на стол ещё раз, уже иначе, и вдруг понял, что всё это не было ни попыткой похвастаться, ни желанием показать дорогие продукты и, возможно, вообще не казалось чем-то особенным тому, кто продолжал одну за другой доставать вещи из холодильника и шкафов, просто потому, что к нему через половину страны приехал избитый и голодный человек. От этой мысли в горле снова стало тесно, а всё недавнее возбуждение, все идиотские вопросы о чужом теле и украденные взгляды на мокрые штаны вдруг смешались с чем-то гораздо более тяжёлым и тёплым, потому что человек, которого Жора несколько минут назад впервые в жизни поцеловал, теперь просто пытался его накормить. Он быстро потянулся к ближайшей тарелке, лишь бы не смотреть в его сторону. - Это с плесенью я жрать не буду. - Хорошо. - Оно испорченное. - Конечно. - Я серьёзно. - Я тоже. Жора поднял на него глаза. Маргус снова улыбался, всё так же довольно и спокойно, как кот, который, кажется, прекрасно понимал гораздо больше, чем собирался говорить. Есть они начали почти без разговоров, хотя ничего неловкого или тяжёлого в этом не было, скорее всё внимание требовалось сразу слишком большому количеству вещей, каждая из которых по отдельности уже казалась достаточной причиной задать вопрос, а вместе они окончательно лишали возможности выбрать, с чего именно начинать. Сначала он взял хлеб, потом зачем-то положил обратно, потянулся к ветчине, передумал, посмотрел на сыр с синей плесенью с таким выражением, будто тот лично сделал ему что-то плохое, и в конце концов выбрал самый обычный на вид жёлтый кусок, откусил, прожевал и почти сразу нахмурился, потому что даже он оказался не обычным, а каким-то слишком твёрдым, солоноватым, с хрустевшими на зубах кристаллами. Напротив всё это время сидели совершенно спокойно и ничего не комментировали. Это раздражало почти сильнее, чем если бы Маргус начал объяснять, что именно сейчас оказалось у Жоры во рту, из какой страны это привезли и почему нормальные люди считают белые точки внутри сыра достоинством, а не признаком того, что продукт пора выбросить, поэтому через некоторое время он всё-таки не выдержал и спросил: - Ты всегда так жрёшь? Маргус, как раз намазывавший паштет на небольшой кусок хлеба, остановился. - Как? Жора обвёл рукой стол. - Вот так. - Не понимаю. - Да всё ты понимаешь. - Нет. - У тебя три сыра. - Четыре. Жора тоже посмотрел и несколько секунд молчал. - Пиздец. Маргус едва заметно улыбнулся и продолжил намазывать паштет, а Жора уже из какого-то упрямства взял второй кусок того самого сыра, потом попробовал ветчину, потом тёмную колбасу, которая оказалась настолько непохожей на всё, что он привык называть колбасой, что пришлось посмотреть упаковку, ничего там не понять и положить ещё два ломтика себе на хлеб. Оливку он раскусил осторожно и сразу скривился, вторую зачем-то съел через минуту, к мягкому круглому сыру в белой корке отнёсся с ещё большим подозрением, однако после первого куска отрезал второй, а когда к нему без единого слова подвинули маленькие помидоры, буркнул, что сам видит, где они стоят, и взял сразу три. Только через некоторое время он понял, что напротив почти не едят. Сначала это ускользало от внимания, занятого самим столом и тем странным, почти забытым ощущением, когда можно не считать куски, не думать, сколько останется на потом, не останавливаться после первой половины бутерброда только потому, что неизвестно, когда получится купить что-нибудь ещё, однако постепенно отдельные мелочи начали складываться вместе: Маргус скорее перекладывал еду, чем действительно ел, отпивал воду, иногда брал виноград, отламывал кусок хлеба, но большую часть времени смотрел не на собственную тарелку, а на него. - Чё? - Ничего. - Ты смотришь. - Я сижу напротив. - И? - Было бы странно всё время смотреть в стену. Жора прищурился, не нашёл, к чему придраться, и снова занялся едой, хотя теперь уже чувствовал этот взгляд даже тогда, когда Маргус действительно смотрел в сторону, а через некоторое время понял ещё кое-что, гораздо более неприятное: он торопился. Не специально, не так, как ел когда-то после школы или после гаража, запихивая в рот половину булки, а почти незаметно для самого себя, словно тело, несколько дней получавшее еду урывками, слишком быстро и слишком мало, теперь не доверяло происходящему и пыталось взять всё сразу, пока стол не исчез, холодильник не закрылся, а человек напротив не вспомнил, что вообще-то не обязан кормить его четырьмя сырами, ветчиной, колбасой, рыбой, паштетом и ягодами посреди зимы. Маргус заметил и это. - Медленнее. Жора замер с хлебом в руке. - Чего? - Ешь медленнее. - Я нормально ем. - Хорошо. И вот это спокойное «хорошо», без спора, без нравоучения и, главное, без знакомого движения через стол, после которого мать просто забирала тарелку, решив за него, что достаточно, почему-то подействовало лучше всего, потому что Жора действительно начал жевать медленнее, хотя исключительно для того, чтобы доказать, что никто ему ничего не указывал, а ещё минут через десять почувствовал первую тяжесть в животе, но проигнорировал её, потом вторую, уже неприятнее, и тоже сделал вид, будто ничего не происходит. Маргус в какой-то момент посмотрел на телефон, поднялся из-за стола и сказал: - Я сейчас. - Куда? - В коридор. - Нахуя? Тот задержался возле двери. - Жора. - Чё? - Я живу здесь один. Если я говорю, что иду в коридор, вероятность побега невысока. Жора проводил его мрачным взглядом, услышал, как за спиной тихо закрылась дверь, и некоторое время сидел неподвижно, прислушиваясь, однако из коридора почти ничего не доносилось, только приглушённый голос, настолько тихий, что разобрать слова не получалось. Маргус тем временем стоял возле входной двери, держа телефон у уха и глядя на открытую в браузере страницу частной клиники, которую успел найти ещё тогда, когда в ванной впервые заметил болезненную гримасу при попытке поднять руку. На звонок ответили быстро: женщина на другом конце уточнила адрес, возраст пациента, характер травмы, спросила, есть ли затруднённое дыхание, потеря сознания, кровь или выраженная одышка, после чего сообщила стоимость выезда. Сумма не вызвала никакой видимой реакции, он подтвердил вызов, попросил приехать как можно скорее и отдельно предупредил, что пациент может отказаться ехать куда-либо самостоятельно. Закончив разговор, он ненадолго задержался в коридоре и вернулся на кухню как раз в тот момент, когда Жора сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на остаток бутерброда в руке с выражением человека, преданного собственным организмом. - Чё ты так долго? - Звонил. - Кому? - Потом. - В смысле потом? Маргус сел напротив. - В прямом. Жора хотел ответить, но вместо этого осторожно положил бутерброд на тарелку и прижал ладонь к животу. Маргус сразу перестал улыбаться. - Болит? - Нет. - Ты держишься за живот. - И чё? - Ничего. Просто наблюдение. - Я переел. - Я вижу. - Потому что ты ебанутый. - Это тоже возможно. - Кто столько еды выставляет? - Ты. Жора уставился на него. - Чё я? - Ты попросил достать всё. - Я не просил всё. - Ты сказал - давай всё. - Это выражение такое. - Теперь буду знать. Жора хотел продолжить, но живот снова неприятно свело, и он замолчал, осторожно выпрямляясь на стуле, причём движение тут же отдалось в больной бок, заставив коротко втянуть воздух сквозь зубы. Маргус начал убирать со стола то, что особенно быстро портилось, однако делал это без спешки, оставляя хлеб, часть сыра и виноград на месте, словно заранее показывал, что никто ничего не отнимает и через десять минут кухня не исчезнет вместе со всем содержимым. Напротив за ним мрачно наблюдали, время от времени потирая живот и уже всерьёз жалея о последних двух кусках колбасы, когда примерно через двадцать минут в дверь позвонили. Жора поднял голову. Маргус - нет и именно это оказалось первым подозрительным признаком. - Кто там? - Врач. Несколько секунд Жора просто смотрел на него. - Кто? - Врач. - Какой, блядь, врач? - Обычный. - Маргус. - Да? - Какой врач? - Которого я вызвал. Жора медленно поставил обе ладони на стол. - Ты чё сделал? Звонок повторился. - Вызвал врача. - Я слышал, что ты сказал! Нахуя?! - Потому что у тебя болит бок. - У меня ушиб! - Возможно. - Не возможно, а ушиб! - Тогда врач это подтвердит. - Мне не нужен врач! - Хорошо. - Чё хорошо?! - Тебе не нужен врач. Жора даже рот открыл от такого спокойствия. - Тогда какого хуя он за дверью?! - Потому что я уже его вызвал. Маргус вышел в коридор, а Жора остался за столом, несколько секунд совершенно неподвижно глядя ему вслед, после чего всё-таки поднялся, тут же поморщился, схватился за бок и зашипел себе под нос что-то настолько невнятное, что разобрать можно было только отдельные слова «сука», «деньги» и «ебанулись», потому что первой мыслью, пришедшей мгновенно, привычно и почти раньше настоящей злости, было то, что платить ему нечем, а следом одна за другой полезли остальные: сколько вообще стоит частный врач, сколько берут за выезд вечером в дом посреди леса, сколько ещё попросят за осмотр, лекарства, снимок, если этот мужик решит, что без снимка никак, и где, блядь, брать такие деньги, если последние нормальные суммы закончились ещё где-то между Иркутском, Хабаровском, поэтому Жора машинально полез рукой туда, где обычно лежал телефон, моментально вспомнил, что сейчас на нём чужие пижамные штаны без карманов, разозлился ещё сильнее и почти сразу понял очевидное. Платить будет Маргус. От этого стало не легче, а хуже, потому что к еде на столе, горячей воде, чистой одежде, шампуню и тому ебаному кондиционеру, от одного воспоминания о котором хотелось отдельно выругаться, прибавлялся теперь ещё и частный врач, вызванный сюда неизвестно за сколько денег, и он понятия не имел, во что обходится вечерний выезд на Камчатке, зато слишком хорошо знал, что сам вернуть сейчас не сможет ничего, что в кармане у него нет даже той суммы, которую можно было бы с привычным хамством положить на стол и сказать, что они в расчёте. Из коридора донеслись голоса, потом звук открывшейся двери, и он уже собирался начать с денег, потребовать назвать сумму, отказаться хотя бы из принципа, сказать, что никуда не поедет и вообще никто его не спрашивал, но вместо этого почему-то замер ещё до того, как успел открыть рот. Врач оказался мужчиной лет пятидесяти с небольшим, в тёмной зимней куртке, с большой медицинской сумкой и тем усталым спокойствием человека, который за годы работы видел слишком много пациентов, уверенных, что именно их отказ от осмотра станет для медицины неожиданностью. Он снял обувь, прошёл на кухню, представился, посмотрел на Жору и почти сразу перевёл взгляд на то, как тот держит корпус. Ничего особенного врач ещё не сделал, даже не подошёл ближе, только поставил сумку, расстегнул её и обычным голосом задал Маргусу какой-то вопрос о времени травмы, однако внутри уже что-то сжалось настолько быстро и сильно, что Жора не сразу понял почему, потому что кухня никуда не исчезла, перед глазами по-прежнему оставались стол, жёлтый свет лампы, хлеб, сыр, недоеденный бутерброд и мокрая одежда Маргуса, но поверх всего этого вдруг проступило другое помещение - белое, слишком светлое, с длинной скамейкой вдоль стены и запахом, который невозможно было вспомнить точно, хотя тело почему-то узнало его раньше головы. Поликлиника. Ему было три года, наверное, именно три, потому что так потом говорили, а сам Жора не помнил ни даты, ни кабинета, ни лица медсестры, только отдельные куски, сохранившиеся настолько нелепо и ясно, что иногда казались чужими: белый халат, холодная поверхность под ладонью, игла, внезапная боль, собственный крик, громкий, стыдный, детский, а потом коридор и мать, причём именно её лицо память удержала почему-то лучше всего, то мгновение, когда оно изменилось от злости так быстро, словно больно только что сделали не ему, а ей, словно его плач был не естественной реакцией маленького ребёнка, которому страшно и больно, а намеренным поступком, очередным способом опозорить её перед людьми. Он плакал после укола. Вот это Жора помнил совершенно точно, хотя не знал, что именно ему кололи, сколько времени прошло между кабинетом и первым ударом и был ли первый удар действительно первым, потому что память давно могла перепутать порядок, оставить одно и выбросить другое, но в ней всё равно сохранилось, как мать схватила его возле стены, как он продолжал орать, уже не столько из-за укола, сколько потому, что испугался её лица, как она ударила за то, что он не замолкал, потом ещё раз, как говорила что-то про позор, про людей, про то, что все смотрят, и именно это оказалось самым страшным, потому что все действительно смотрели: врачи, медсёстры, пациенты на длинной скамейке, какая-то женщина с ребёнком на руках, мужчина, люди, которых трёхлетний Жора не мог различить и запомнить по отдельности, но сохранил как множество взрослых лиц в одном белом коридоре, каждый из которых был больше него, сильнее него и, как ему тогда казалось, обязательно должен был знать, что делать. Никто не остановил. Может быть, кто-то говорил что-то, может быть, просил мать успокоиться, может быть, одна из медсестёр действительно поднялась со стула или врач выглянул из кабинета, и взрослая память теперь просто не имела права утверждать, что все до единого молчали, однако детская сохранила совсем другое, не факты, не точную последовательность и не справедливость к незнакомым людям, а белый коридор, боль после укола, материнские руки, от которых стало страшнее, чем от иглы, и абсолютную уверенность маленького ребёнка, что все вокруг видят, как его бьют, никто не забирает его оттуда, никто не становится между ним и матерью, никто не говорит, что так нельзя, а значит, наверное, можно, наверное, он действительно сделал что-то настолько плохое своим плачем, что заслужил это даже здесь, среди врачей, медсестёр и взрослых людей, которые должны были знать лучше. Воспоминание исчезло так же резко, как пришло, оставив после себя только кухню, жёлтый свет и незнакомого мужчину с медицинской сумкой, который тем временем уже что-то доставал из неё и совершенно спокойно спрашивал, где именно болит сильнее всего, а Жора стоял возле стола, держась рукой за бок, и вдруг снова чувствовал себя не мужиком, прошедшим через пятнадцать суток, драку и половину страны, а тем маленьким человеком в белом коридоре, который однажды слишком громко заплакал после первого укола и на глазах у всех узнал, что даже место, полное врачей, не обязательно означает, что кто-нибудь тебя защитит. - Георгий? - Нет. Врач остановился, а Маргус прикрыл глаза. - Жора. - Чё? - Тебя зовут Георгий. - Я знаю. Врач спокойно поставил сумку на свободный стул. - Значит, всё-таки Георгий. - Смотря зачем. - Осмотреть вас. - Тогда нет. Маргус отвернулся прежде, чем Жора успел как следует рассмотреть его лицо, и несколько секунд стоял к нему спиной с таким подчеркнуто спокойным видом, будто ничего не произошло и поворачиваться именно сейчас ему понадобилось по какой-то совершенно естественной причине, однако едва заметно дрогнувшие плечи выдали его почти сразу, потом ещё раз, сильнее, и он, сперва смотревший с подозрением, вдруг понял всё настолько отчётливо, что даже боль в боку на мгновение отошла на второй план: эта сволочь смеялась, молча, почти беззвучно, изо всех сил пытаясь сохранить серьёзное лицо и, судя по тому, как упрямо не поворачивалась обратно, прекрасно понимая, что стоит Жоре увидеть хотя бы уголок этой довольной улыбки, как остатки мирного вечера закончатся немедленно. - Очень смешно. - Я ничего не сказал. - Иди нахуй. - После врача. - Я и врача не просил! Тот тем временем расстегнул сумку и достал необходимое для осмотра. - Расскажите, что произошло. - Ничего. - Его избили. Жора резко повернул голову. - Да не избили меня! Врач посмотрел на разбитое лицо, сбитые костяшки, ссадины и синяки. - Конечно. - Драка была. - Сколько человек? - Какая разница? - Большая. - Двое. Маргус молчал. Жора посмотрел на него. - Чё? - Ничего. - Вот и молчи. Врач попросил показать место боли, и тут началась вторая часть скандала, потому что Жора сначала заявил, что уже показывал Маргусу и одного осмотра с него вполне достаточно, потом, заметив совершенно невозмутимое выражение врача, потребовал объяснить, сколько вообще стоит весь этот цирк с приездом в лес, сумкой и вопросами, а услышав сумму, несколько секунд смотрел на него так, словно ждал, что сейчас кто-нибудь засмеётся и признается в розыгрыше, после чего едва не вскочил со стула, тут же схватился за бок, согнулся, выругался ещё злее и, не дав никому воспользоваться этой очевидной демонстрацией необходимости медицинской помощи, выдал такую длинную конструкцию о частной медицине, окончательно охуевших людях, людях, которые этим охуевшим людям зачем-то платят, и о том, что за такие деньги можно купить Андрюхе нормальный телефон вместо того старого куска говна, с которым тот ходит неизвестно сколько лет, причём где-то посередине успел отдельно обвинить Маргуса в отсутствии здравого смысла, врача в соучастии, всю систему здравоохранения в организованной преступности, а себя в том, что вообще сюда приехал и теперь вынужден сидеть перед двумя взрослыми мужиками, которые почему-то решили коллективно распоряжаться его рёбрами, и только когда воздух окончательно закончился, боль заставила замолчать, а последняя фраза оборвалась на очередном «вы там все ебанулись», врач, до этого слушавший совершенно спокойно, словно перед ним происходило нечто не только привычное, но даже слегка предсказуемое, дождался тишины и спросил: - Закончили? - Нет. - Тогда продолжайте. Я подожду. Жора посмотрел на него с искренней неприязнью. - Вы все такие, да? - Какие? - Спокойные. - Нет, данная услуга оплачивается отдельно. Маргус всё-таки не выдержал и тихо рассмеялся. - Ты вообще заткнись. Осмотр занял дольше, чем Жора рассчитывал, потому что врач не ограничился боком, проверил давление, послушал дыхание, осторожно осмотрел грудную клетку и рёбра, задавая вопросы о характере боли, о том, усиливается ли она при глубоком вдохе, кашле, повороте корпуса и движении рукой. Когда пальцы дошли до наиболее болезненного участка, он дёрнулся так резко, что едва не ударил его локтем. - Вот здесь? - Нет, блядь, мне просто понравилось. - Значит, здесь. - Я сказал, не трогайте. - Хорошо. Врач действительно убрал руку, выпрямился и несколько секунд молчал, после чего сказал, что по осмотру это может быть очень сильный ушиб мягких тканей и рёбер, но небольшую трещину исключить нельзя. - Ну и отлично, - сразу сказал Жора. - Значит, ушиб. - Я сказал не это. - А я услышал это. - Для уточнения нужен снимок. - Нет. - Я ещё не закончил. - А я уже. Маргус, стоявший возле стола, поднял глаза. - Жора. - Нет. - Нужно сделать рентген. - Не нужно. - Врач только что сказал... - Да мне похуй, что он сказал! Я никуда не поеду! Врач спокойно убрал фонендоскоп обратно в сумку, аккуратно уложил его поверх остальных инструментов и на несколько секунд задержал руку на открытой крышке, словно давая Жоре возможность закончить, выругаться ещё раз или придумать новую причину, по которой современная медицина должна немедленно оставить его в покое. - Почему? - Потому что не поеду. - Это не причина. - Для меня причина. - Вы боитесь? - Чего? - Больницы.. Жора не ответил. Всего несколько секунд назад он был готов спорить с врачом по любому поводу, однако теперь вдруг замолчал совершенно, не выругался, не усмехнулся, не бросил ни одного из тех быстрых, злых ответов, которыми до этого отбивался от каждого вопроса, только отвёл взгляд и едва заметно сильнее сжал пальцы на краю стула. Маргус медленно провёл ладонью по лицу, уже собираясь вмешаться, но движение остановилось где-то у подбородка. Он посмотрел внимательнее, а Жора почувствовал это почти сразу, нахмурился, однако глаз так и не поднял. Врач заметил внезапную перемену, поэтому не повторил вопрос и не стал требовать ответа, лишь коротко кашлянул, словно давая возникшей тишине закончиться самой. Ничего больше сказано не было, но выражение лица напротив изменилось настолько незначительно, что любой другой, возможно, не заметил бы вовсе, а Жора заметил и от этого разозлился почти мгновенно, потому что слишком хорошо уже знал этот взгляд, спокойный, внимательный, собирающий отдельные детали в одну картину и хуже всего было то, что теперь Маргус явно понял не саму причину, не то, что именно произошло когда-то в белом коридоре поликлиники, а только главное: дело было не в деньгах, не в упрямстве и даже не в рентгене. Врач выдержал ещё несколько секунд и заговорил первым: - Я могу сказать, что сейчас не вижу признаков состояния, требующего немедленной госпитализации. Жора мгновенно поднял голову и победно посмотрел на эстонца, словно только что получил официальное медицинское подтверждение собственной правоты и теперь собирался пользоваться им до конца жизни, однако торжество продержалось недолго. - А если там перелом? - спросил Маргус. Лицо изменилось почти сразу - несколько секунд никто не говорил. Потом Жора отвернулся. - Не поеду. Маргус сжал губы, но спорить дальше не стал, и врач, посмотрев сначала на одного, потом на второго, видимо, решил не вмешиваться в то, что уже заметно выходило за пределы обычного медицинского вызова. - Хорошо. От рентгена вы отказываетесь. Я это услышал. Тогда исходим из того, что есть сейчас, но если появится или усилится одышка, станет трудно глубоко вдохнуть, возникнет резкая нарастающая боль, слабость, головокружение, кровь при кашле или заметно ухудшится состояние, ждать нельзя. Вызываете скорую. - Ага. - Я сейчас говорю не для галочки. - Я тоже ага не для галочки сказал. Врач ещё раз внимательно посмотрел на него, затем достал всё необходимое и объяснил лечение, отдельно проговорив, что принимать, в какой дозировке и как долго, что можно делать с болью, чего избегать в ближайшие дни и почему не стоит проверять собственную прочность с подъемом тяжестей, драками и прочими способами, которые, судя по виду пациента, вполне могли показаться ему разумными. - Я не дерусь постоянно. Маргус поднял бровь. - Чё? - Ничего. - Вот именно. Когда речь зашла о том, как поддерживать болезненную область и что делать, если движение начинает заметно усиливать боль, Жора снова возмутился, теперь уже заявив, что сам прекрасно умеет обращаться с бинтом, однако меньше чем через минуту выяснилось, что всё его представление о процессе действительно сводилось к принципу обмотать потуже, и врач впервые за весь визит посмотрел на него почти сурово. - Слишком туго нельзя. - Почему? - Потому что вам нужно нормально дышать. - Я и так дышу. - Пока да. Он попросил поднять руки настолько, насколько это возможно без резкой боли, и Жора, матерясь уже почти непрерывно, позволил осторожно показать фиксацию, после чего врач подозвал Маргуса ближе. - Смотрите. - Он посмотрит и забудет, - буркнул Жора. - Не забуду. - Ты сыров четыре штуки купил. У тебя уже с головой проблемы. Ответа на это не последовало. Маргус сосредоточился на руках врача, который медленно показывал, как укладывать бинт, как следить за натяжением, где придерживать ткань и на что обращать внимание, а затем несколько раз заставил повторить движение самостоятельно. С первого раза получилось почти правильно, на втором пришлось поправить положение руки, а на третьем врач наконец кивнул. - Вот так. Жора посмотрел вниз на бинт, потом на стоявшего рядом Маргуса. - Довольный? - Нет. - А рожа такая. - Какая? - Канцлерская. Маргус замер на долю секунды. Жора понял, что сказал, только когда стало поздно, и несколько секунд все трое молчали. - Чё? - наконец спросил он. Врач медленно перевёл взгляд на Маргуса. - Ничего. - Вот и отлично. Надо было заткнуться. Жора даже понял это совершенно отчётливо, посмотрел вниз на бинт и уже почти решил, что ближайшие несколько минут проведёт молча, но именно в этот момент врач попросил придержать край повязки, Маргус без слов наклонился ближе, и он, всё ещё злой, уставший и слишком поздно соображавший после каждого собственного предложения, пробормотал: - Домбровский тоже, наверное, с такой рожей ходил. Пальцы на бинте остановились. Не дёрнулись, не сжались, просто замерли, и Жора почувствовал это раньше, чем успел поднять глаза. Маргус смотрел на него. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Не из-за врача, не из-за рентгена, не из-за того, что его снова начнут трогать за больной бок, а из-за этой короткой, почти невозможной паузы, в которой до Жоры наконец дошло: фамилию он произнёс вслух. - Я… Едва заметное движение головы остановило его раньше, чем получилось сказать что-нибудь ещё. Врач снова перевёл взгляд с одного на другого, явно понимая всё меньше, а Маргус первым отвёл глаза и спокойно поправил край бинта, будто ничего не произошло. - Он несёт чушь, когда устает. - Ага, устаю, - исправился Жора уже тише. - Сильно. - Я заметил. - Вот и хорошо. Маргус поднялся следом за врачом и вышел в коридор, ничего не сказав, а Жора остался на кухне с перетянутым боком, опущенной рукой и неприятным ощущением, что за последние несколько минут умудрился испортить всё, до чего дотянулся, хотя ещё совсем недавно был уверен, что хуже уже не сделает. Через окно было видно крыльцо и часть дороги перед домом, поэтому почти сразу удалось заметить обоих снаружи: врач поставил сумку возле ноги, достал телефон, выслушал какой-то вопрос и ответил, после чего Маргус тоже полез за своим, несколько секунд смотрел на экран, а затем протянул деньги. Сначала их принимать не хотели - мужчина качнул головой, что-то сказал, но в ответ рука снова протянулась вперёд, и даже отсюда было понятно, что сумма оказалась больше требуемой, потому что на лице врача мелькнуло короткое удивление, а стоявший напротив только кивнул в сторону дома и произнёс что-то ещё. Слов Жора не слышал, но почему-то сразу всё понял. За непослушного пациента. За то, что этот пациент спорил, матерился, отказывался от рентгена, дёргался при каждом прикосновении, рассказывал человеку с медицинским образованием, как именно устроены его собственные рёбра, а под конец ещё и умудрился при постороннем назвать канцлера канцлером, после чего полез туда, куда его вообще никто не просил лезть. - Блядь, - тихо сказал он. Врач убрал деньги, пожал Маргусу руку, поднял сумку и направился к машине, а тот остался возле крыльца, проводил его взглядом и некоторое время стоял неподвижно, засунув руки в карманы. Жора отвернулся от окна раньше, чем снаружи могли случайно поднять голову и заметить его. На столе оставались последствия продовольственного пиздеца, который ещё недавно казался почти смешным в своей бессмысленной роскоши, а теперь почему-то начал раздражать одним своим видом, потому что тарелки стояли где попало, нож лежал возле доски, несколько упаковок сыра остались открытыми, виноград высыпался из пакета, на блюдце засыхал кусок паштета, и всё это выглядело так, будто кто-то должен был убрать за ним ещё и здесь. Он поднялся осторожно, придерживая ладонью бок, дождался, пока боль после первого движения немного отпустит, и начал собирать продукты, сначала просто потому, что они могли испортиться, именно так удалось объяснить себе необходимость закрыть упаковку ветчины, завернуть сыр и поставить обратно в холодильник банку с оливками, хотя за последние несколько дней произошло достаточно, чтобы судьба какого-то французского сыра волновала в последнюю очередь. Потом исчезли со стола масло, паштет, ягоды, помидоры и всё остальное, причём каждую упаковку он старался поставить примерно туда, откуда её доставали раньше, но уже через минуту перестал помнить, что где стояло, и начал просто распределять продукты по полкам с такой нелепой аккуратностью, словно правильное расположение винограда относительно ветчины могло каким-то образом исправить сказанное. Маргус не возвращался. Жора снова подошёл к окну. У дороги никого не было, машина врача уже исчезла, крыльцо пустовало, снег возле ступеней оставался нетронутым, и некоторое время он просто смотрел наружу, после чего решил, что тот, наверное, отошёл за дом покурить, хотя почти сразу вспомнил, что ни разу не видел у него сигарет. Он вернулся к столу, собрал тарелки и открыл кран. Мыть посуду одной рукой оказалось неудобно, потому что любое движение корпусом отзывалось тупой болью под бинтом, а наклоняться над раковиной было ещё хуже, но останавливаться почему-то не хотелось, поэтому Жора медленно смывал жир, время от времени замирал, пережидая особенно неприятный прострел, после чего снова брал губку и тёр уже чистую поверхность дольше, чем требовалось. Он не пытался загладить вину. Просто мыл посуду, потому что та была грязной. Потому что его накормили и вызвали врача. Потому что пустили в дом, вымыли, переодели, позволили сидеть здесь так, будто он имел на это какое-то право, а в ответ не получилось продержаться даже один вечер, не начав копаться в чужой жизни своими грязными пальцами. Последняя тарелка отправилась сушиться. За окном по-прежнему никого не было. Сначала Жора посмотрел на крыльцо, потом на дорогу, затем туда, где за краем стекла начиналась боковая стена дома, словно человек мог просто стоять в каком-то слепом месте, и даже переместился левее, потом правее, пытаясь увидеть больше, однако снаружи ничего не изменилось. Прошло, наверное, минут десять. Может быть, меньше. Он не знал, потому что не посмотрел на время сразу, а теперь вдруг обнаружил, что вообще не может понять, сколько Маргуса нет, и от этого простая, до смешного обычная ситуация впервые показалась неправильной. Он вышел из кухни. - Маргус? Ответа не было. Жора постоял в коридоре, прислушиваясь, потом заглянул в комнату, хотя прекрасно знал, что туда никто не проходил, после чего зачем-то проверил ванную и только тогда почувствовал первое настоящее движение тревоги, ещё слабое, почти стыдное, которое немедленно попытался задавить. Ну вышел человек. В магазин, наверное. В аптеку. Пройтись. Подышать. Позвонить кому-нибудь без него. После того, что он только что ляпнул, последний вариант казался особенно вероятным, и от этой мысли стало настолько неприятно, что Жора снова вернулся к окну, однако теперь уже не просто посмотрел наружу, а встал вплотную к стеклу и начал искать взглядом хоть какое-то движение. Никого и вот тогда в голове появилось другое объяснение. Маргус ушёл. Не в смысле прогуляться и не в смысле дойти до магазина, а просто ушёл от него, потому что не захотел находиться рядом после сказанного, потому что Жора всё-таки нашёл ту самую границу, которую нельзя было переходить, и человек, вместо того чтобы устраивать сцену при враче, сделал то, что сделал бы любой нормальный человек: дождался, пока посторонний уйдёт, вышел вместе с ним и решил хотя бы некоторое время не видеть идиота, которого зачем-то впустил в дом. Внутри стало холодно. - Да блядь… Если Маргус решил не возвращаться, делать было нечего, кроме как сидеть в чужом доме и ждать, но именно это оказалось невыносимым, потому что за последние дни Жора уже слишком много ждал людей, которые не приходили, слишком много ехал туда, где не был уверен, что его хотят видеть, слишком долго держался на одной мысли о том, что должен добраться, а теперь наконец добрался, получил больше, чем вообще смел представить, и всего за несколько часов умудрился всё испортить. Он снова подошёл к окну. Пусто. Вышел в коридор. Вернулся. Открыл входную дверь и выглянул наружу, сразу почувствовав холод голыми ступнями, потому что так и не надел обувь, но даже этого не заметил, пока не сделал шаг на крыльцо и боль в боку не напомнила, что врач только что запретил ему резкие движения. - Маргус! Тишина. Жора постоял ещё несколько секунд, всматриваясь в дорогу, потом вернулся внутрь и закрыл дверь, уже не понимая, что именно собирается делать дальше и именно в этот момент паника перестала быть мыслью. Она вошла в тело сразу, без предупреждения, заставив сердце ударить быстрее, дыхание стать коротким и поверхностным, а руки - бесполезными, потому что он вдруг начал хвататься то за край футболки, то за бинт, то за дверную ручку, словно собирался снова выйти, хотя понятия не имел куда. Маргус ушёл. Конечно ушёл. А что ещё должен был сделать? Жора приехал без предупреждения, свалился ему под дверь избитый и грязный, разревелся, заставил возиться с собой, вызвать врача, платить деньги, а потом ещё полез в прошлое, про которое никто не спрашивал и тот наконец понял. Вот и всё. Жора уже снова открыл дверь, на этот раз действительно собираясь идти искать его неизвестно где, когда в конце дороги появилась фигура. Он замер. Маргус шёл к дому спокойно, чуть наклонив голову от ветра, с небольшим аптечным пакетом в одной руке и ещё одним, бумажным, в другой, и выглядел настолько обычно, настолько не похожим на человека, который только что исчез навсегда, что несколько секунд Жора просто стоял в открытой двери и не мог заставить себя двинуться. Его заметили почти сразу. Шаг ускорился. - Ты что делаешь? Жора молчал. - Почему ты на улице без обуви? Он всё ещё не отвечал, и только когда Маргус поднялся на крыльцо, поставил пакет на ступеньку и взял его за локоть, будто собираясь немедленно вернуть внутрь, наконец выдавил: - Ты где был? - В аптеке. Жора посмотрел на пакет, следом на него. - Полчаса? - Она не возле дома. Маргус нагнулся, но Жора вдруг схватил его за рукав. Не сильно, просто не отпустил, заставив снова выпрямиться. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и всё это время Жора прекрасно понимал, что сейчас должен сказать что-нибудь нормальное, например, что просто спросил, что ему было интересно, что вообще не волновался и вышел только потому, что стало душно, но вместо этого спросил совсем другое: - Ты вернулся? Хмурое выражение исчезло почти сразу, и по тому, как изменилось лицо напротив, Жора понял, что сказал слишком много. Несколько секунд тот продолжал смотреть на него, будто пытался решить, стоит ли спрашивать прямо сейчас или лучше сделать вид, что не услышал, потом устало вздохнул, переложил пакеты к стене и начал снимать куртку, всё это время находясь под таким жёстким, почти подозрительным контролем Жоры, что уже на второй расстёгнутой пуговице поднял глаза. - Что? - Ничего. - Ты смотришь. - Я всегда смотрю. - Нет, сейчас ты следишь. - Не выдумывай. Маргус задержал на нём взгляд, но спорить не стал, только снял куртку, повесил её на крючок, стянул обувь и поставил рядом с остальной, а Жора всё это время действительно не сводил с него глаз, словно человек, однажды исчезнувший на полчаса без предупреждения, теперь мог воспользоваться любым неосторожным движением, снова открыть дверь и раствориться неизвестно где. Закончив, Маргус неожиданно протянул руку и взял Жору за ладонь. Не за запястье, не под локоть, как несколько минут назад на крыльце, когда тот стоял босиком на холоде, а именно за руку, спокойно и без всякого объяснения переплетя пальцы так естественно, будто уже делал это раньше. Жора опустил взгляд на их руки. Маргус ничего не сказал, просто повёл его за собой, по пути в зал остановился возле стола, подхватил закрытый ноутбук, прижал свободной рукой к боку и только после этого продолжил идти, не отпуская его до самого дивана, где Маргус сначала заставил его сесть, потом устроился рядом сам, поставил компьютер на колени и некоторое время смотрел на тёмный экран так, словно заранее устал от всего, что собирался открыть. Возле входящих стояла цифра, уже перевалившая за сотню, и Маргус медленно выдохнул через нос, ничего не открывая, хотя сидевший рядом успел заметить в списке отправителей несколько незнакомых имён, какие-то официальные адреса, письма с пометками и цепочки, в которых счётчик непрочитанных продолжал расти прямо на глазах. Почта закрылась, и Маргус повернулся к нему. - Что ты знаешь? Жора понял сразу. В другой ситуации он обязательно начал бы вредничать, спросил бы, из чего, сделал вид, что понятия не имеет, о чём речь, или сообщил бы, что телевизор вообще включался случайно, интернет сам открывался, а фамилии бывших польских любовников каким-то чудом приходили ему во сне, но после последних получаса, вымытой посуды, пустого двора и собственного идиотского «ты вернулся?» сил на это не осталось. Поэтому он ответил честно: - Всё. Маргус слегка прищурился. - Это не ответ. - Это ответ. Всё, что нашёл. - Жора. - Ну а чё ты хочешь? Новости смотрел. Интервью твои смотрел. Старые тоже. Про язык смотрел, про школы, про русских, про то, как тебя там половина народу ненавидит, а вторая делает вид, что первая недостаточно старается. Про то, что ты пропал, смотрел. На лице напротив мелькнула едва заметная болезненная эмоция. Жора продолжил уже тише: - Поляка смотрел. На несколько секунд между ними повисло молчание. Маргус опустил взгляд на компьютер. - Кшиштофа. - Ну. - Его зовут Кшиштоф. - Я знаю. Короткий смешок прозвучал устало, без раздражения и настоящего веселья, скорее как признание того, что скрывать уже особенно нечего. - Разумеется, знаешь. Маргус открыл браузер, некоторое время смотрел на десятки вкладок, оставшихся с последних дней, потом закрыл часть из них и наконец повернул компьютер так, чтобы сидевшему рядом было видно экран. - Хорошо. Тогда сначала. - Прям совсем? - Иначе ты продолжишь собирать мою жизнь из телевизионных сюжетов, старых интервью и польских таблоидов. - Я не… Одного взгляда оказалось достаточно. Жора закрыл рот. - Давай сначала. Начал Маргус не с себя, и это стало понятно почти сразу. Сначала он заговорил о том, что происходило вокруг, о решениях, которые принимались не одним человеком и не за один день, о санкциях, ограничениях, взаимных требованиях, давлении и той странной политической логике, в которой одно публичное заявление редко означало только то, что было произнесено вслух, а любое решение почти всегда имело ещё несколько адресатов, кроме тех, кому формально предназначалось. Говорил медленно, подбирая слова, не так, как в интервью, и не тем голосом, которым отвечал журналистам, почти не употребляя выражений, способных превратить разговор в очередной эфир для людей, заранее знавших контекст, а если какое-то всё-таки вырывалось, останавливался и объяснял заново, проще, иногда раздражаясь на самого себя, иногда открывая короткое видео или статью, показывая дату, заголовок, последовательность событий и возвращаясь назад, стоило заметить по лицу Жоры, что нить потеряна. - Смотри, - сказал он, прокручивая страницу. - Вот здесь они говорят, что решение было ответом на это, но это неправда. - Почему? - Потому что решение начали готовить раньше. - Откуда ты знаешь? - Потому что я был на совещании. Жора замолчал. - Что? - Ничего. Дальше. Рассказ продолжился, и постепенно становилось всё яснее, что перед ним сидит не человек, которого нужно снисходительно вводить в курс дела, а тот, кому действительно следует знать всё, хотя ещё несколько часов назад этот самый человек таскал тяжести за деньги, чтобы купить билет на самолёт. Ни один вопрос не вызвал усмешки, ни одна очевидная для политика вещь не была объявлена слишком сложной, и даже на самые простые вопросы следовали серьёзные ответы, без попытки лишний раз показать, насколько Жора далёк от этого мира. Когда он спросил, почему нельзя было просто взять и договориться, в ответ не прозвучало привычного «всё сложнее». Ему объяснили почему. Когда не понял, зачем Эстонии было делать то, что злило людей внутри страны, получил объяснение и на это. А когда наконец спросил, почему тогда сам Маргус говорил в старом интервью вещи, которые теперь звучали так, будто вообще не считал русских за людей, тот впервые надолго замолчал, потом нашёл полную запись, перемотал почти на двадцать минут назад и показал вопрос, после которого прозвучал вырванный из контекста ответ. - Я всё равно сказал это плохо, - добавил Маргус, когда видео закончилось. - Контекст объясняет, но не оправдывает всё. Жора посмотрел на него. - Ты сейчас сам себя обосрал? - Я сейчас попытался быть честным. - Непривычно. - Я могу закончить. - Всё, молчу. Маргус снова хмыкнул. Постепенно разговор дошёл до Польши, а следом до Кшиштофа, однако рассказывать сразу, кем тот был для него, не пришлось: Жора и без того знал достаточно, а произносить вслух очевидное оказалось почему-то сложнее, чем объяснять международный конфликт человеку, который ещё вчера понятия не имел, чем канцлер отличается от министра. Открыв польский новостной сайт, он нашёл старый материал с выступлением Кшиштофа несколькими днями ранее и уже собирался показать короткий фрагмент, когда страница неожиданно обновилась. В верхней части сайта появился новый материал с красной отметкой прямого эфира и заголовком: «Вице-премьер Польши Магдалена Домбровская выступает с заявлением для прессы». Курсор замер. На превью стояла женщина - высокая, темноволосая, в тёмном костюме с жёсткой линией плеч, за трибуной в заполненном журналистами зале, и даже на маленьком изображении выглядела так, будто не собиралась отвечать ни на один вопрос, пока сначала не скажет всё, ради чего пришла. Жора заметил перемену почти сразу. - Кто? - Магдалена Домбровская. Жора опустил взгляд на фамилию под видео. - Родственница? - Старшая сестра Кшиштофа. Этого оказалось достаточно - Маргус включил трансляцию. Польская речь заполнила комнату, быстрая, жёсткая, почти лишённая привычных дипломатических пауз, а внизу через несколько секунд появились субтитры, потому что так было понятнее, после чего наклонился ближе к экрану. Магдалена говорила уже несколько минут. За её спиной стояли польский и европейский флаги. «...Польша не отворачивается от друзей в тот момент, когда дружба становится неудобной», - произнесла она, и Маргус вдруг перестал дышать так свободно, как секунду назад. - «Именно в трудные периоды мы узнаём цену словам о европейской солидарности, о праве, о человеческом достоинстве и о взаимной ответственности. Сегодня я вынуждена сказать открыто: то, что мы наблюдаем вокруг ситуации с Маргусом Вахер-Отсом, имеет всё меньше отношения к принципам и всё больше - к страху перед человеком, который слишком долго обладал реальным политическим влиянием.» В зале кто-то заговорил, журналист попытался перебить её вопросом, но Магдалена подняла ладонь. Замолчали. «Я слышала заявление моей латвийской коллеги, Илзе Озола, - продолжила она. - Я слышала слова о том, что господин Вахер-Отс якобы сделал выбор и теперь обязан принять его последствия. Позвольте мне сказать совершенно прямо: это абсурд. Это особенно абсурдно, когда подобные слова произносят коллеги по одному Союзу, представители государств, называющих друг друга партнёрами и друзьями. С какого момента помощь человеку, оказавшемуся в чрезвычайной ситуации, стала доказательством нелояльности? С какого момента попытка спасти одного студента от последствий решений, которые он не принимал, стала политическим преступлением?» Жора перестал смотреть на субтитры на секунду и перевел взгляд на Маргуса. Тот сидел неподвижно. Магдалена продолжала: «Мне говорят: дело в России. Нет. Если бы дело было только в России, мы обсуждали бы Россию. Но мы обсуждаем Маргуса Вахер-Отса, потому что он был одним из наиболее влиятельных политиков своего поколения в регионе, потому что его голос имел вес, потому что у него были союзники, противники и собственная позиция, а теперь некоторые люди увидели возможность свести старые счёты под прикрытием чрезвычайных обстоятельств.» Маргус медленно опустил руку с края компьютера. Жора заметил, что его пальцы побелели. «И я хочу задать простой вопрос тем, кто сегодня с такой лёгкостью рассуждает о последствиях, - сказала Магдалена. - Кто следующий? Каждый государственный служащий, каждый дипломат, каждый политик, оказавшийся перед выбором между человеческой жизнью и собственной карьерой? Мы действительно этого хотим? Мы действительно стали настолько жестоки, что не можем позволить одному студенту продолжить образование только потому, что человек, помогший ему вернуться домой, оказался политически неудобен?» В зале поднялся шум. Кто-то выкрикнул вопрос. Магдалена даже не повернула головы. «Польша не поддержит превращение человеческой жизни в инструмент политической мести. И Польша не станет делать вид, что публичное уничтожение человека, много лет работавшего внутри европейских институтов, является нормальной административной процедурой. Если у наших латышских друзей есть юридические претензии - пусть предъявят их юридически. Если есть доказательства нарушения закона - пусть покажут их. Но если единственная вина Маргуса Вахер-Отса состоит в том, что в момент кризиса он отказался считать одного человека приемлемой потерей, тогда проблема сегодня не в нём.» Она сделала паузу. Посмотрела прямо перед собой. «Тогда проблема в нас.» Где-то на середине выступления Жора сам не заметил, как протянул руку и схватил Маргуса за ладонь. Она была ледяной, настолько холодной, что сначала даже показалось, будто это просто ощущение после собственной горячей кожи, но он сжал пальцы сильнее и почувствовал, как неподвижно лежит чужая рука в его руке. Маргус не посмотрел на него и не отнял ладонь. Он продолжал смотреть на экран, где Магдалена уже отвечала на вопросы журналистов, коротко, жёстко, временами почти с презрением обрывая попытки вернуть разговор к удобным формулировкам, а сидевший рядом молчал, не понимая ни английских субтитров, ни польской речи. Хотелось спросить, кто она такая на самом деле, почему человек рядом смотрит на неё именно так, почему женщина, с которой он, судя по всему, даже не общался, вышла к десяткам камер и начала защищать его так, будто защищала не бывшего коллегу, а что-то своё. Почему говорила о нём в прошедшем времени как о влиятельном политике. Почему вообще все эти люди знали друг о друге столько, сколько Жора не знал ни о ком в собственной жизни, но он не спросил. Только продолжал держать чужую руку, чувствуя, как та понемногу согревается в его ладони, и ждал окончания трансляции, потому что впервые за весь вечер понял: сейчас не надо перебивать, не надо шутить, не надо защищаться первым и тем более не надо пытаться угадать. Нужно было просто дождаться объяснения, но его не последовало. Даже когда закончилась основная часть выступления и журналисты начали задавать вопросы, один громче другого, перебивая друг друга, требуя уточнить, означает ли заявление официальную позицию Польши, обсуждалось ли оно с правительством, считает ли вице-премьер действия латвийских властей политически мотивированными и готова ли Варшава вмешаться в ситуацию напрямую, взгляд Маргуса оставался прикован к экрану, а Магдалена отвечала всё тем же спокойным, холодным голосом, который он узнал бы среди сотни других, временами слегка наклоняя голову и делая ту едва заметную паузу перед особенно жёсткой фразой, когда-то знакомую настолько хорошо, что можно было заранее угадать, кому из журналистов сейчас станет плохо. Он не ожидал от неё этого. Не просто не знал о готовящейся пресс-конференции, не просто не получал предупреждения или короткого сообщения, которое в их мире обычно предшествовало даже гораздо менее значительным публичным шагам, а действительно не ожидал, потому что последние полгода эта женщина не существовала в его жизни нигде, кроме старых переписок, случайных упоминаний в новостях и тех редких моментов, когда её имя появлялось в списке участников какого-нибудь мероприятия и приходилось заранее выяснять, в каком зале она будет находиться, чтобы не столкнуться в коридоре. Они не общались почти шесть месяцев. Даже сейчас Маргус не смог бы нормально объяснить Жоре, из-за чего именно всё началось, потому что причина, казавшаяся тогда достаточной для нескольких резких сообщений и одного особенно неприятного разговора, за прошедшее время уменьшилась до размеров нелепой занозы, которую оба могли вытащить в любой момент, но вместо этого позволили ей остаться. Кажется, речь шла о каком-то ужине в Варшаве, отменённом в последний момент, или о звонке, оставшемся без ответа, или о человеке, которого Магдалена просила не приглашать на закрытую встречу, а он всё равно пригласил, потому что считал её требование личным и неуместным, потом к этому добавился Кшиштоф, старые обиды, одна фраза, произнесённая слишком холодно, и другая, написанная слишком точно, а закончилось всё тем, что два взрослых человека, друживших много лет и переживших вместе вещи куда серьёзнее, перестали разговаривать из-за конфликта, первоначальную причину которого теперь пришлось бы восстанавливать по переписке. Никто из них этого не сделал. И всё же Маргус знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: сегодняшнее выступление не было случайностью. Магдалена никогда не выходила к журналистам под влиянием эмоций, не импровизировала там, где одно неверное слово могло стать заголовком, и уж точно не произносила фамилию человека публично, если заранее не решила, зачем именно это делает и сколько будет готова заплатить за последствия. Она знала, что её слова услышат в Таллинне, знала, что услышат в Риге, знала, что услышат в Брюсселе, и, судя по тому, как спокойно процитировала заявление латвийской коллеги, рассчитывала именно на это. Маргус смотрел на неё и не понимал, наверное, больше всего потому, что после их ссоры был уверен: она выбрала Кшиштофа. Это казалось почти смешным, потому что собственного брата Магдалена временами ненавидела с такой последовательностью, на какую способны только люди, связанные кровью и слишком хорошо знающие друг друга. Она никогда не идеализировала его, не оправдывала, первой называла эгоистом, трусом и избалованным сукиным сыном, могла неделями не отвечать, однажды выставила из своей квартиры посреди ночи и потом ещё два месяца отказывалась вернуть оставленные у неё документы, а когда Маргус впервые признался, что между ними происходит, только закрыла глаза и спросила, не нашлось ли в Польше хотя бы одного мужчины с менее разрушительным характером. Она знала брата. Знала всё. Знала, как тот умеет наказывать молчанием, как превращает близость в инструмент, как исчезает именно тогда, когда нужен, а возвращается в момент, когда человек уже почти научился жить без него. Знала, сколько раз после их разговоров Маргус не спал, сколько раз приезжал в Варшаву и уезжал раньше, сколько раз говорил, что всё закончилось, а потом снова отвечал на звонок. И всё равно, когда наступил момент выбора, ему показалось, что Магдалена выбрала его. Не Маргуса. Брата. Это было несправедливо, и где-то внутри он всегда понимал, насколько, потому что она никогда не произносила ничего подобного и вообще, возможно, не знала, что от неё требовалось сделать какой-то выбор, однако после последней ссоры, после короткого «я больше не собираюсь находиться между вами», услышал именно это. Он не написал ей. Она не написала ему. Прошло полгода. А теперь Магдалена стояла перед польскими флагами и практически объявляла коллегам по Союзу, что они используют его падение для сведения старых счётов. На экране снова вспыхнули камеры. Кто-то из журналистов спросил о Кшиштофе Домбровском, и пальцы Жоры сильнее сжались вокруг его ладони. Магдалена едва заметно изменилась в лице. «Мой брат является взрослым человеком и способен самостоятельно отвечать за свои публичные заявления, - сказала она. - Я не представляю его позицию и не нуждаюсь в его согласии для того, чтобы иметь собственную.» В зале поднялся шум. Маргус почти улыбнулся. Вот это уже была она, не политик и не представитель Польши, а Магда, та самая женщина, которая однажды на семейном ужине сообщила Кшиштофу, что, если он ещё раз перебьёт её, то доест суп через трубочку, а потом совершенно спокойно попросила передать соль. Улыбка появилась и исчезла так быстро, что он, наверное, сам её не заметил, но Жора заметил, потому что вообще в последний час замечал слишком многое. Пресс-конференция продолжалась ещё некоторое время, однако Маргус уже почти не следил за вопросами, потому что мысли возвращались к одному и тому же: Магдалена знала, что делает, знала, кого защищает, знала, что после этого ей позвонят, потребуют объяснений, обвинят в личной заинтересованности, припомнят брата, старую дружбу, общие фотографии, закрытые встречи, возможно, даже то, что никогда не было публичным, и всё равно вышла к камерам после полугода молчания, не написав ему ни слова. Жора отпустил его руку только тогда, когда трансляция закончилась и на экране появилась студия с двумя людьми, немедленно начавшими обсуждать услышанное, а Маргус всё ещё смотрел туда. - Она твоя подруга? - спросил Жора. Ответ последовал не сразу. - Была. Жора помолчал. - А сейчас? Маргус опустил взгляд на собственные руки. - Я не знаю. Тот кивнул, словно этого оказалось достаточно, поднялся с дивана и ушёл. В другое время Маргус, возможно, спросил бы куда, но сейчас не хватило сил даже на это, поэтому он остался сидеть с компьютером на коленях, глядя на остановленное изображение Магдалены, и только через несколько минут понял, что его не оставили одного, потому что из кухни донёсся шум воды, потом стук дверцы шкафа, негромкое ругательство и звук чего-то металлического, упавшего на стол. Маргус закрыл глаза. Через некоторое время Жора вернулся с двумя кружками, и где именно он нашёл чай, временный хозяин дома понятия не имел, потому что сам за последние дни успел изучить кухню далеко не полностью, но, судя по всему, там была проведена небольшая археологическая экспедиция, результатом которой стали две разные кружки, одна с каким-то выцветшим рисунком, вторая совершенно белая, и поднимавшийся над водой пар. - На. Маргус взял кружку. - Спасибо. - Горячий. - Я вижу. - Как ты любишь. Жора поставил свою кружку на стол, постоял перед диваном несколько секунд, словно обдумывал что-то, потом неожиданно забрал у него компьютер, не обращая внимания на удивлённый взгляд, переставил на край дивана и сел ближе. - Что ты делаешь? - Ничего. - Это уже второй раз за вечер, когда ты говоришь «ничего» непосредственно перед тем, как сделать что-то странное. - Не ной. Маргус хотел ответить, но Жора уже протянул руки, одну положил ему на затылок, вторую на висок и, прежде чем тот успел понять, что происходит, осторожно потянул вниз. Движение получилось неловким, потому что больной бок всё ещё не позволял нормально повернуться, а Маргус инстинктивно напрягся, пытаясь не причинить ему боль, однако через несколько секунд его голова всё-таки оказалась у Жоры на коленях. - Лежи. Маргус посмотрел вверх, а Жора наклонил голову. С этого расстояния его лицо выглядело иначе, потому что исчезла привычная возможность спрятаться за ухмылкой, отвернуться, начать ругаться или сделать вид, будто всё происходящее случайность, и теперь серые глаза видели совсем близко зелёные, оставшиеся следы побоев, усталость, неровную тень щетины и выражение почти смешной сосредоточенности человека, который понятия не имел, как правильно утешать канцлера после публичного выступления влиятельной польки, но всё равно решил попробовать. Жора улыбнулся, совсем немного, не насмешливо и не победно, просто ему, и Маргус почувствовал, как что-то внутри, остававшееся напряжённым с момента появления Магдалены на экране, впервые немного отпускает. Ладонь прошлась по его волосам сначала осторожно, словно проверяя, можно ли, потом увереннее, медленно отводя прядь от лба и повторяя движение снова, а Маргус продолжал смотреть снизу вверх и вдруг понял, что это работает, не исправляет ничего, не открывает границы, не уменьшает количество писем, не объясняет, почему Магдалена после полугода молчания вышла к журналистам, и не делает будущее понятнее, но всё-таки работает. Жора ничего от него не требовал, не просил немедленно рассказать подробности про Кшиштофа и не спрашивал, почему они поссорились, не пытался выяснить, что теперь будет, а просто сидел, несмотря на боль в боку, держал голову Маргуса на своих коленях и время от времени проводил пальцами по волосам, а когда замечал, что взгляд снова начинает уходить в сторону компьютера, слегка наклонялся, возвращая внимание к себе. - Не смотри туда. - Почему? - Потому что я тут. Маргус моргнул. Жора, кажется, сам понял, что сказал, но на этот раз не испугался и не попытался забрать слова обратно, только чуть сильнее улыбнулся и большим пальцем провёл возле его виска, после чего Маргус закрыл глаза и, возможно, впервые за очень долгое время позволил себе не думать хотя бы несколько секунд. Именно в этот момент на диване раздался звонок компьютера, резкий электронный звук прорезал комнату настолько неожиданно, что Жора дёрнулся, Маргус открыл глаза, а на экране появилось окно входящего вызова FaceTime. Несколько секунд никто из них не двигался, потом оба повернули головы к экрану, над кнопками принятия и отклонения вызова стояло одно имя. Магдалена. Жора медленно посмотрел вниз на Маргуса, а тот продолжал лежать у него на коленях и впервые за весь вечер выглядел человеком, который совершенно не знает, что делать.