То, за что они сражались

Гарри спустился на кухню, отчаянно зевая. Дом уже проснулся. Гермиона сидела у окна и аккуратно расчесывала волосы Лили Беатрис, которая терпеливо сидела перед ней, иногда морщась, когда щётка цепляла узелки. Утренний свет ложился на их фигуры, делая всё вокруг почти нереально спокойным. За столом Ричард Джеймс и Артур Сириус наперебой спорили о чём-то важном — по их мнению. Яичница исчезала с тарелок с поразительной скоростью. — Я тебе говорю, это был фол! — Не был! Ты вообще правила не знаешь! Гарри остановился на пороге и невольно улыбнулся. Семья. Простое слово. Простое чувство. И самое ценное из всего, за что они когда-то сражались. За эти утренние споры. За детский смех. За возможность просто жить. Гермиона подняла глаза и встретилась с ним взглядом. Улыбнулась — спокойно, мягко. Она знала. Знала про ночи, про кошмары, про тишину, в которую он иногда уходил. Но никогда не давила, не заставляла говорить. Просто была рядом. И этого хватало. — Мы почти готовы, — сказала она. Гарри кивнул, проводя рукой по волосам. — Сейчас умоюсь — и пойдём. Он быстро привёл себя в порядок, стараясь окончательно стряхнуть остатки сна, и через несколько минут снова был на кухне. Дети уже доедали. — Пап, ты идёшь с нами? — спросил Ричард, не отрываясь от тарелки. — Конечно, — ответил Гарри. Артур довольно кивнул, словно это было само собой разумеющимся. Сборы заняли ещё пару минут. Лили спрыгнула со стула, схватила Гермиону за руку. Близнецы уже крутились у двери. Гарри посмотрел на них всех — на этот маленький, шумный, живой мир — и глубоко вдохнул. — Готовы? — Да! Он взял за руки Ричарда и Артура, Гермиона — Лили. Мгновение тишины. И затем — резкий рывок, сжатие воздуха, знакомое ощущение скручивания пространства. Они аппарировали.

***

На семейном кладбище Прюэттов было тихо. Старые деревья едва шевелились, трава мягко колыхалась под лёгким ветром. Ни голосов, ни шагов — Уизли, похоже, ещё не приходили. Гарри и Гермиона с притихшими детьми подошли к одинокому надгробию. Чуть поодаль, среди других камней, покоился Фред. Гарри остановился перед плитой, на мгновение просто глядя на имя, высеченное в камне. Потом наклонился и аккуратно положил цветы. — Джиневра Молли Уизли… — тихо прочитал он. — Ибо дал нам Бог духа не боязни, но силы и любви и целомудрия. Он выдохнул. — Привет, Джинни, — сказал Гарри, чуть склонившись к могиле. — Мы снова пришли. Понимаю, что редко… но знай — мы все скучаем по тебе. Гермиона стояла рядом, обнимая детей. Лили прижалась к ней, близнецы молчали, непривычно серьёзные. Она слушала Гарри. Знала, что часть его сердца навсегда осталась здесь, под этим камнем. Но это не пугало её. Любовь не исчезает — она просто меняет форму. И то, что было у Гарри к Джинни, не мешало тому, что было между ними сейчас. Гарри выпрямился. Некоторое время молчал, будто подбирая слова, потом повернулся к детям. — Джинни была настоящим другом, — сказал он. — Из тех, кто не отступает. Даже когда страшно. Даже когда трудно. Ричард кивнул. — Мы знаем, пап. Дядя Невилл рассказывал… как вы летели на фестралах в Лондон. Мы всё знаем. Гарри слабо улыбнулся. Он обнял Гермиону, притянул к себе детей. Те прижались к ним, образуя тесный круг — живой, тёплый. Ветерок прошёлся по кладбищу, зашуршал листвой. И на мгновение — едва заметно — воздух у надгробия дрогнул. Прозрачная фигура стояла чуть в стороне. Она смотрела на них. С мягкой, спокойной радостью. Джинни. Она не тянулась к ним, не звала. Просто наблюдала. Гарри — живой, уставший, но не сломленный. Гермиона рядом с ним — сильная, тихая опора. Дети — их смех, их продолжение. То, за что они сражались. То, что удалось сохранить. Джинни улыбнулась.