Судьбоносный Бангкок

      Джисон проснулся от того, что кто-то тихо пел на тайском.       Голос был низкий, мужской, чуть хрипловатый с утра — и совершенно незнакомый. Потому что Джисон никогда не слышал, чтобы Минхо пел. В школе тот только рычал. Или молчал. Или плевал под ноги.       Джисон открыл глаза.       Луна исчезла. Вместо неё сквозь дыры в крыше лился серый, водянистый рассвет. Статуи Будды в полумраке казались живыми — молчаливыми свидетелями, которые всё видели и ничему не удивлялись. Пахло сыростью, мхом и тем сладким ладаном, который, кажется, въелся в камни навсегда.       Минхо сидел у входа, спиной к Джисону на корточках, и возился с чем-то у домика для духов. Волосы — длинные, каштановые, волнистые — были собраны в низкий хвост, но несколько прядей выбились и падали на лицо. На нём была простая белая футболка и чёрные шорты. Никакого макияжа. Никакого платья.       Джисон моргнул.       Он выглядел… по-другому. Не так, как вчера на улице — яркий, накрашенный, почти агрессивный в своей женственности. Сейчас он выглядел просто уставшим. Просто мужчиной с длинными волосами и синяком на скуле, который за ночь распух и позеленел по краям.       Уязвимым.       Джисон ненавидел это слово.       — Ты смотришь на меня уже три минуты, — сказал Минхо, не оборачиваясь. — Я чувствую твой взгляд даже затылком. Это жутко.       — Я не…       — Давай, иди умойся. Вода в кувшине. Только не пей её, если не хочешь провести день в обнимку с туалетом.       Джисон с трудом поднялся. Спал он на чём-то мягком — старом матрасе, который Минхо, кажется, вытащил из подсобки храма. Матрас вонял пылью и, возможно, мёртвой крысой, но это было лучше, чем голый бетон.       Он подошёл к кувшину у стены — глиняному, с отколотым краем. Вода внутри была тёплой и пахла чем-то болотным.       — Ты серьёзно? — спросил он.       — Добро пожаловать в Таиланд, где даже вода имеет характер, — ответил Минхо, наконец обернувшись.       Джисон плеснул водой в лицо. Тёплая. С привкусом железа. Он вытерся о край футболки и вернулся к домику для духов.       Минхо расставил подношения: несколько зёрен риса на банановом листе, долька манго, красная Fanta — банка, которую он нашёл вчера на рынке, купив за пять бат. Аккуратно, почти медитативно, поправил цветок, который воткнул в маленькую вазу.       — Это что, для привидений? — буркнул Джисон, садясь рядом на корточки. — В моём мире привидения обычно с пистолетами.       — Духи дома, — Минхо не отвлёкся. — Они живут здесь дольше нас. Им нужно уважение. Даже если храм заброшен.       — Ты серьёзно в это веришь?       Минхо наконец посмотрел на него. В сером утреннем свете его глаза казались почти чёрными — усталыми, но спокойными.       — Я верю, что быть вежливым с тем, чего не понимаешь, лучше, чем потом разгребать последствия. — Он чуть усмехнулся. — Золотое правило выживания в Бангкоке.       Джисон хмыкнул, но ничего не сказал.       Минхо сложил ладони в вай, коротко поклонился духу дома и встал, отряхивая колени. Футболка задралась, открывая полоску живота — бледного, с парой старых шрамов. Джисон отвел взгляд быстрее, чем хотел.       — Есть хочешь? — спросил Минхо, доставая из пакета вчерашний пад-тай. — Он уже холодный и противный, но это лучше, чем жареные тараканы.       — В Таиланде это считается деликатесом, между прочим.       — А в Казахстане — конина. Я не жалуюсь на чужие вкусы, просто говорю, что предпочитаю лапшу.       Они ели молча. В храме было тихо — только цикады снаружи и где-то далеко, за лианами, крик петуха. Джисон поймал себя на том, что смотрит на Минхо. На то, как тот жует, аккуратно придерживая волосы, чтобы не упали в еду. На синяк, который за ночь стал ещё ярче.       Минхо поймал его взгляд.       — Что? — спросил он ровно.       — Ничего.       — Не ври. Ты смотришь на меня так, будто я должен перед тобой извиниться.       Джисон отложил палочки.       — А должен?       Повисла тишина. Короткая, как вздох.       Минхо опустил глаза. Пальцы теребили край пластикового пакета.       — …Помню, — сказал он тихо. — Каждый день. И жалею.       Джисон не ожидал этого. Он ждал усмешки, яда, защиты — чего угодно, только не этого тихого, почти стёртого «жалею».       — Теперь я другой, — Минхо поднял голову. — Не потому, что жизнь побила. А потому, что я захотел измениться. Просто… слишком поздно, наверное.       — Никогда не поздно, — сказал Джисон и сам не понял, зачем это сказал.       Минхо не ответил. Просто улыбнулся — не той яркой, карнавальной улыбкой, а маленькой, грустной, почти невидимой. И вернулся к еде.       Джисон смотрел на его макушку, на сбившийся хвост, на выбившуюся прядь, и чувствовал, как внутри что-то щёлкает. Как старая, заржавевшая пружина — раз, и перестала держать.       «Не смей», — приказал он себе. — «Он тебя ломал. Он плевал тебе под ноги. Ты чудовище, и ему с тобой не место».       Но пружина не слушалась.

***

      К вечеру запасы кончились окончательно: осталась половина бутылки воды, горстка риса и две сигареты, которые Джисон берег на чёрный день.       — Нам нужно выйти, — сказал Минхо, завязывая волосы в высокий хвост. — Я знаю рынок в Талат Пхлу. Там не так много туристов, и Вичай меня там не ищет.       — Откуда ты знаешь, где он ищет?       — Потому что я там работал три года, идиот. Я знаю все их маршруты.       Минхо достал из маленькой сумки косметичку — потрёпанную, с отвалившимся зеркальцем — и начал краситься. Быстро, привычно, как чистить зубы. Тональный крем спрятал синяк. Чёрный карандаш подвёл глаза. Помада — вишнёвая, та же, что вчера.       Джисон смотрел на это превращение и не мог отвести взгляд.       — Что? — спросил Минхо, не оборачиваясь.       — Ничего. Просто… привыкаю.       — Привыкай. В Таиланде люди меняют облики как перчатки. — Он достал короткое облегающее платье — синее, с блестками. — Отвернись.       — Серьёзно?       — Я стеснительный, Хан Джисон. Это тебя шокирует?       Джисон отвернулся к статуе Будды и услышал шорох ткани. Почему-то в голову лезли не те мысли. Не те, совсем не те.       — Готово, — сказал Минхо через минуту. — Идём.

***

      Рынок Талат Пхлу оказался совсем не похож на туристический Патпонг. Здесь не было кричащих вывесок на английском и продавцов с фейковыми «Ролексами». Были обычные лотки — с едой, одеждой, бытовой химией, дешёвой косметикой. Пахло жареным чесноком, рыбным соусом, кокосовым молоком и бензином от проезжающих мимо мопедов. Местные покупатели — в шлёпанцах и домашних штанах — перекрикивались с продавцами, торгуясь за каждую монету.       Минхо шёл впереди, уверенно лавируя между людьми. Джисон плелся следом, чувствуя себя огромным, неуклюжим монстром среди этой лёгкой, шумной жизни.       — Держи, — Минхо сунул ему в руку пластиковый пакет с чем-то горячим.       — Это что?       — Сом-тум. Попробуй.       Джисон открыл пакет — и едва не закашлялся от запаха чили и лайма. Сунул в рот ложку.       Глаза защипало. Рот заполыхал. Он задышал, как выброшенная на берег рыба.       — Это… наказание… или еда?! — выдавил он сквозь слёзы.       Минхо засмеялся. Громко, счастливо, запрокинув голову, так что хвост качнулся.       — Ты ешь как турист, который проиграл спор! Пей! — он протянул кокосовую воду.       Джисон выпил половину, прежде чем смог говорить.       — Как ты это ешь вообще?       — Годы тренировок. Идиот, нужно смешивать с рисом. Вот, смотри.       Минхо показал — отщипнул риса, добавил немного сом-тума, отправил в рот с видом знатока.       — Это искусство, Хан.       Дальше они шли медленнее, ели на ходу — манго с клейким рисом(Джисон признал это едой), жареные бананы, роти со сгущёнкой. Минхо заставлял его пробовать всё подряд, комментируя:       — Это тофу. Да, не бойся, он не кусается. — Это пад-си-эу, лапша, вкуснее, чем вчерашний пад-тай. А это личинки шёлкопряда. Не хочешь? Зря.       — Я пас, — сказал Джисон твёрдо.       — Слабак.       Они прошли мимо лотка с играми — пластиковые кольца на цветных бутылках, рыбалка с удочкой, где крючок цеплял бумажных уточек. Хозяин — зубастый таец в выцветшей рубашке — махал им:       — Красивая леди, хочешь выиграть для друга? Десять бат — три кольца!       Минхо повернулся к Джисону, сверкнув глазами:       — Давай.       — Что значит «давай»?       — Играй. Я хочу ту мягкую игрушку. — он показал на потрёпанного слоника на лотке.       — Я не…       — Десять бат. Три кольца. Слабо?       Джисон кинул монету, взял кольца. Первое улетело в сторону. Второе звякнуло о горлышко и отскочило.       — Ты проигрываешь, — прокомментировал Минхо, улыбаясь.       — Я на войне, блядь, а не на ярмарке.       Третье кольцо. Джисон сосредоточился — как на прицеле, ровно, медленно. Кольцо описало дугу и… нацепилось на бутылку.       Они оба замерли.       — О, — сказал хозяин. — Выиграл!       Минхо захлопал в ладоши и буквально подпрыгнул на месте. На секунду, всего на секунду, он выглядел счастливым. По-настоящему, без надрыва.       — Даже в криминале я лучше стреляю, чем бросаю кольца, — буркнул Джисон, пряча улыбку.       — Возьми приз, — хозяин протянул слоника.       Минхо принял игрушку, прижал к груди и вдруг рассмеялся — тихо, тепло. Слоник, синее платье, размазанная немного помада — и этот смех.       Джисон почувствовал, как что-то сжалось в груди.       «Сука», — подумал он. — «Только не сейчас».       Они шли обратно, нагруженные пакетами, и Минхо болтал, показывая на прохожих:       — Посмотри на того дядю в розовой рубашке. Он точно торгует поддельными айфонами, я знаю этот тип. А вон та тётя с тележкой — у неё лучший пад-тай в округе, но она ненавидит туристов. О, смотри, фаранги торгуются за сумку. Двести бат, серьёзно? Она стоит пятьдесят.       Джисон поймал себя на том, что улыбается. Просто так, без причины.       — Помнишь, как ты в школе называл меня? — спросил он вдруг.       Минхо замолк на полуслове. Не обернулся, но плечи напряглись.       — Помню.       — И что ты говорил, когда я просто смотрел в твою сторону?       — …Перестань, Джисон.       — Нет, я серьёзно. Ты был богом. А я был дерьмом на твоих кроссовках.       Минхо остановился. Повернулся. В его глазах — под чёрной подводкой, под блеском и макияжем — было что-то живое и больное.       — Я был идиотом, — сказал он тихо. — Озлобленным, трусливым идиотом. И я уже сказал, что жалею. Если ты ждёшь, что я встану на колени — не дождёшься.       — Я не жду.       — Тогда зачем ты спрашиваешь?       Джисон не знал. Просто хотел убедиться, что это прошлое действительно мертво. Или что он может на него наплевать.       — Забудь, — сказал он. — Пошли.       Они пошли дальше. И через минуту Минхо снова болтал, показывал, как правильно делать вай продавцам, и смеялся, когда Джисон кланялся слишком низко, как японец.       На секунду — всего на секунду — казалось, что всё нормально.       Как будто два старых друга просто гуляют по вечернему Бангкоку.

***

      В храме они зажгли свечи. Несколько штук — Минхо купил на рынке за десять бат пучок. Тонкие, с запахом жасмина. В их свете зал с Буддой стал почти уютным — мягкие тени, золотистые блики на мхе, тишина, нарушаемая только потрескиванием фитилей.       Минхо снова переоделся в футболку и шорты, смыл макияж — и снова стал тем уставшим мужчиной с длинными волосами, который раскладывал рис для духов. Джисон украдкой наблюдал, как он возится у домика для духов, подправляя подношения.       — Ты и правда в это веришь? — спросил он снова.       — Не знаю, — ответил Минхо, не оборачиваясь. — Но здесь, в Бангкоке… легче, когда есть ритуал. Когда каждый день ты делаешь что-то правильное. Даже если никто не смотрит.       — Я тоже так думал про татуировки, — сказал Джисон. — Каждая — что-то, что я не хотел забыть. Или не мог забыть.       Минхо наконец повернулся, взглянул на его руки — покрытые чёрными линиями, шрамами, рисунками.       — Расскажешь когда-нибудь?       — Может быть.       Прервал их звонок — вибрация, грубая, чужая в этом тихом храме.       Джисон достал телефон. Экран горел знакомым именем.       Пхет.       Он отошёл в угол, подальше от Минхо.       — Слушаю.       — Где тебя носит? — голос Пхета был ровный, но железный. Старый контрабандист из Чиангмая, который знал про тропы Золотого треугольника больше, чем любой живой. — Сделка с Вичаем должна была уже двигаться. Что ты натворил?       — Проблемы. Вичай хочет кинуть. Мне нужно время.       — Время? — Пхет хохотнул сухо. — Груз не ждёт, Джисон. Если ты не готов — я найду другого курьера.       — Я готов. Просто… возникли непредвиденные обстоятельства.       — Какие?       Джисон посмотрел на Минхо. Тот сидел у статуи, перебирая купленные на рынке мелочи — пластырь, бутылку воды, пачку сигарет. Длинные волосы падали на лицо, скрывая выражение.       — Личные.       Пхет помолчал.       — Ты не тот человек, у которого бывают личные проблемы, Джисон. Ты зверь.       — У зверей тоже бывает.       — Ладно. Встретимся через два часа у «Ривер-бар». Не опаздывай. И не приноси с собой своих «личных».       Звонок оборвался.       Джисон спрятал телефон в карман, подошёл к Минхо.       — Мне нужно отойти.       Минхо поднял голову. В глазах — вопрос, но он не спросил. Только кивнул.       — Не высовывайся, — добавил Джисон. — Серьёзно. Если что — сиди здесь.       — Ладно, — сказал Минхо тихо. — Только не задерживайся.       Джисон шагнул к выходу, но замер у двери. Обернулся.       В свете свечей Минхо казался почти призраком. Длинные волосы, бледная кожа, синяк на скуле — но губы чуть улыбаются.       — Вернусь, — сказал Джисон.       — Я знаю.

***

      «Ривер-бар» оказался паршивой забегаловкой на сваях у Чаупхрайи. Вода под полом чавкала, пахло тухлой рыбой и дешёвым виски. Пхет сидел в углу, одетый в простую рубашку — для посторонних обычный таец, для знающих — человек, через чьи руки прошли тонны синтетики.              — Садись, — сказал он, не глядя. — Рассказывай.       Джисон сел напротив, заказал воду.       — Вичай мутит. Я должен был с ним встретиться вчера, но он послал своих людей не встречать, а ловить.       — Чего?       — Я не знаю. Может, решил забрать товар и не платить. Может, у него свои счёты. В любом случае, сделка под вопросом.       Пхет смотрел долго. Немигающими глазами старого, битого зверя.       — Ты что-то не договариваешь.       — У каждого есть скелеты.       — У тебя их не было раньше.       Джисон промолчал.       — Ладно, — Пхет откинулся на стуле. — Играем по-твоему. Но если ты снова сорвёшь сделку — с меня спросят. А я сниму с тебя. В прямом смысле.       — Понял.       — Сверни всё в ближайшие два дня. И не делай глупостей.       Джисон кивнул и вышел. Обратный путь через ночной Бангкок занял полчаса — он почти бежал, сам не понимая зачем.

***

      В храме было пусто.       Вещи Минхо лежали на месте: сумка, купленные продукты, смытая косметичка. Свечи догорели, пахло воском.       Джисон прошёл по залу. Никого.       Позвал:              — Минхо?       Тишина. Только цикады.       Он выругался сквозь зубы. Сначала злость — горячая, привычная: «Опять куда-то попёрся, идиот. Я же сказал не высовываться».       Он схватил куртку, пистолет, проверил обойму.       «Я зверь, — думал он, шагая к выходу. — Мне безопаснее одному. Никто не тянет назад, не напоминает о том, кем я был. Грязным педиком, которого весь коридор травил. Который боялся смотреть в глаза этому…»       Он замер у выхода.       Перед глазами — улыбка Минхо на рынке. Как он хлопал в ладоши, как смеялся над сом-тумом. Как поправлял подношения у домика для духов. Как тихо, почти неслышно сказал: «Я жалею».       Джисон стиснул пистолет так, что побелели костяшки.       «Почему я переживаю? Почему мне не всё равно? Он — школьный бог, который ломал меня каждый день. А я — тот, кого все боятся. Мы не должны…»       Он вспомнил, как Минхо врезался в него в том переулке. Как их взгляды встретились. Как он, Джисон, прижал его к стене и почувствовал этот запах — кокосовое масло, ваниль, пот.       Тот же запах. Десять лет спустя.       — Сука, — выдохнул Джисон.       Он выскочил из храма в ночь, не оглядываясь.       Я опять влип.

***

      Тёмная улица в квартале от храма.       Минхо вышел всего на пятнадцать минут — купить сим-карту и воду. В женском обличье — так безопаснее, меньше шансов, что узнают на Патпонге. Длинные волосы распущены, платье синее, каблуки — не ломались.       Он почти дошёл до лотка, когда сзади дёрнули за волосы.       Боль. Резкая, знакомая.       — А вот и наша пропажа, — голос сзади — хриплый, тайский, с узнаваемым акцентом Патпонга. — Босс будет рад тебя видеть. Долг ещё не закрыт.       Минхо попытался вырваться — каблуком в голень, локтем в лицо. Но их было трое. Кто-то схватил за руки, кто-то зажал рот ладонью, пахнущей сигаретами.       Чёрный мешок на голову.       И темнота.       Последнее, что он услышал перед тем, как его закинули в машину:       — Вичай сказал привести живым. Но не сказал, что нельзя помять.       Дверь захлопнулась.       А через несколько минут из храма выбежал Хан Джисон — с пистолетом, с яростью и с единственной мыслью, которая жгла изнутри:       «Я найду тебя, Ли Минхо. Даже если мне придётся сжечь весь Патпонг».       Ночной Бангкод жил своей обычной жизнью. Неон горел. Кричали торговцы. Где-то плакал ребёнок.       А в заброшенном храме догорала последняя свеча, оставленная у статуи Будды.