):(
4 июля 2026 г., 08:02
джейс ушёл. покинул коммуну, оставив после себя след, как от стихийного бедствия или чумы.
все исцелённые пали, хекс-ядро едва мерцало, а виктор лежал в руинах, не в силах пошевелиться.
вокруг стоял запах мокрого камня, гари и смерти. синий свет, то пропадающий, то возникающий вновь, озарил исказившееся от агонии бледное лицо. ветер нёс дым в сторону живых. те, кто не принял благословение, остались целы, некоторых лишь едва задело обломками разрушенных ворот. все разбежались кто как мог.
но не она.
дым делал её выцветшие одежды ещё более тусклыми. потёртые сапоги шлёпали по полу, почти весело. девушка шла с приподнятыми руками, словно показывая невидимому стражу, что оружия у неё нет. по крайней мере того, что сотворено из металла.
пошевелив заледеневшими пальцами, она поправила тонкую шапку, укрывавшую лысую голову от холода. совсем без волос, как у монахов или тяжелобольных.
двигалась она уверенно. даже когда заскользила по шматку жирной грязи, быстро восстановила равновесие и продолжила идти.
оставшиеся механизмы молчали. ни треска, ни гула, только ветер завывал, петляя между деталей. разрушенные же глядели острыми осколками в небо, стараясь уловить солнце, чтобы поверхность дала блик, согрелась хоть немного, внушив иллюзию жизни.
а виктор лежал меж обломков, проткнутый одним из таких, но не видел своей крови, ведь не мог повернуться из-за острого угла, под которым штырь вонзился в тело. он мог наблюдать только небо. зрение плыло, размывая силуэт облаков, лишало последней возможности отвлечься на поиск сочленений и мысленное вырисовывание линий просветов. вестник думал о коммуне. он знал, что послушники мертвы, знал, что они падут вместе с ним. и он, тот, на кого они молились, теперь просто начал молиться сам.
виктор чувствовал, как утекала жизнь, но ни одной эгоистичной мысли так и не вспыхнуло. только сожаление, что позволил уничтожить тех, кому обещал защиту.
а ей он ничего не обещал.
даже когда захрипел испуганно, предупреждающе, едва заслышав чужие шаги. и когда она, прыгая по обломкам, всё же подобралась к нему. когда с усилием сняла со штыря.
когда приложила руку к ране и та зажила.
виктор поднял голову на свою спасительницу. та держала его одной рукой под затылком, чтоб не собрал случайно волосами осколки и мелкие камни, а другой накрыла кровоточащую рану. никакого свечения или магического звука, новой боли, пульсации. ничего. но раны больше не было, а кровь осталась только на одежде.
виктор лишь под конец успел уловить ощущение, как стянулась кожа, и обмяк, когда стало совсем легко.
железистый запах оттеснил прелый, как от листвы и старой ткани, с примесью глины и диких ягод. настоящая осень, затаившаяся в складках шарфа его молодой гостьи.
та посидела ещё немного и, взяв виктора за предплечья, потянула на себя, усаживая его на пол. девушка встала и отряхнула колени небрежным движением; один из острых камушков прилетел виктору в щёку, уколов, но вестник оставался недвижим.
— и это всё? — прошептал он в пустоту, имея в виду и загадочное исцеление, и скорый уход таинственной гостьи. — не нужно ни ядра, ни жертвы, ни усилия? ничего, чтобы просто излечить? раз и навсегда, и...
виктор осёкся, заметив, как дрожащий голос стал чётче и как быстро слова слетели с его языка. лёгкие позволяли.
спохватившись, вестник приложил ладонь к груди, дёрнулся от ощущения кожей сырой ткани, но руку не убрал. он готов был вечно слушать ровный стук собственного сердца и чистое дыхание. без шумов, без хрипов.
вокруг разлеглись руины, грязь, сырость, а вестник просто сидел и ловил новые звуки и ощущения собственного тела, словно слепой, впервые увидевший свет.
виктор сделал глубокий вдох и закашлялся — впервые не от болезни, а от того, что непривыкшее горло сжималось, не готовое принять столько воздуха. упав на локти, он опустил голову и заметил слева, между тонкими трещинами в земле, её ботинки.
девушка потёрла щиколотки друг о друга прямо в грубой обуви и, зашуршав одеждами, развернулась на пятках.
— откуда? — и снова двоякий вопрос.
она улыбнулась одними уголками губ.
— не знаю, — пожала плечами и снова вскинула руки, открывая ладони. — воля режиссёров нашей судьбы.
места, где металл встречался с плотью, ощущались теперь чужими, как одежда, из которой вырос. каркас стянул кожу, хотелось вырвать его с корнем, но виктор вспомнил, что тот вплетён в плоть слишком крепко и уходит слишком глубоко, как корни в землю.
так и не повернув к ней головы, виктор выплюнул в паузу между пружинистыми шагами:
— что ты хочешь взамен, вестница?
шаги смолкли, лишь мгновение после этого дребезжал бегунок на молнии куртки, а так — тишина. долгая. столько времени виктор лежал беспомощно со штырём в груди. девушка думала: почему он назвал её так? назвал тем именем, что она себе выбрала? впервые кто-то увидел в этих изящных руках спасение, а не опасность. да что уж там, в этом проклятом городе об исцелении хоть кого-то можно было забыть. так казалось. и только вестница услышала о единственном человеке в этом ужасном месте, которого считали почти святым, как тут же направилась к нему. не за исцелением. за пониманием. девушка думала, что понадобится вцепиться в его искалеченную плоть, манипулировать его даром, шантажировать исцелением, чтобы он стал с ней считаться. и вот человек, без всего, по одному лишь её дару понял, кто перед ним, счёл правильной, увидел хорошее, скликал вестницей так легко, будто она и правда этого заслуживает.
шуршание мелких камней о подошву. встав вполоборота, девушка опустила руки — свою гордость и защиту — и снова упала на колени, обращаясь к нему.
— ничего, — шмыгает носом и трёт под ним тыльной стороной ладони, как настоящая лгунья. — просто хотела на вас посмотреть.
вестница оборачивается через плечо и встречается взглядом с собеседником. его прежде усталые глаза теперь чисты от пелены агонии, такие яркие, без мути болезни, всё время терзавшей тело и разум. она и не знает виктора другим. а он знает себя, каждую секунду мучительного существования, что прервалось в один миг.
— посмотреть, — так же тихо повторил вестник, всё ещё побаиваясь громкости собственного голоса. — искала себе подобного. тогда вынужден расстроить: машина, с помощью которой я мог лечить людей, сломана. я больше не вестник...
— нет! — тут же прервала его девушка и развернулась на земле, стирая колени в кровь. — вестник — это не только про исцеление плоти. ты умеешь то, чего не сумела я, — дать людям надежду и не испугать. — подползает к нему. — я клара, а ты?
— виктор, — он выдохнул, и получилось это так же удивительно полно, как и вдох. — ты можешь звать меня виктор...
он окинул взглядом руины, впервые с момента мнимой смерти вспомнив о своих последователях. те лежали повсюду, такие же неподвижные, как обломки вокруг. давно не дышат, ничего не чувствуют и вряд ли когда-то смогут снова. вестника повалила усталость. и они, и теперь эта загадочная девочка клара верили в него, а что виктор? позволил разрушить собственный порядок, уничтожить тех, кого выхаживал, и себя вместе с ними.
но что было делать? виктор мог только смотреть в землю ошалелым взглядом и наблюдать, как пропитывают её капли пота, стекавшие со лба.
— ты... не понимаешь. у меня не осталось даже людской веры.
клара подползла ещё ближе и села вплотную, привалившись всем телом к его боку. виктор дёрнулся сперва, а затем, поняв, что боли нет, ощутил себя сильным, настоящей опорой. и для этой девочки, и для собственной искалеченной души, возможно. теперь он мог больше, и это ещё предстояло понять.
— впусти это и прими, и они навсегда останутся в твоей душе, найдя приют и покой.
— приют и покой, — выдохнул виктор почти в одно слово, как молитву. дыхание его дрожало. — я должен попытаться хоть кого-то спасти.
— это я и предложила.
— всё у тебя просто. так просто, что даже поверить трудно. тебе всё задаром досталось, а я рвал собственную плоть магией и металлом, чтобы выжить и помочь выжить другим. — виктор медленно отполз в сторону и опёрся на руки, чтобы встать.
клара тут же подскочила, желая предложить локоть, но виктор, уловив её намерение, неторопливо, но серьёзно отмахнулся.
впервые он встанет на две ноги. полноценно, без трости, без пронизывающей всё тело боли в костях.
поднялся. долго глядел вниз, а потом вдруг, на пробу, переместил вес со здоровой ноги на недавно ещё больную. с непривычки кружилась голова и тело немного вело в сторону, но в остальном физическое никак не отзывалось. психика же кричала не прекращая — то ликующе, то испуганно.
из горла невольно вырвался короткий смешок.
клара приложила ладони к груди. за всю короткую жизнь она впервые видела, как кто-то беззлобно смеялся из-за того, что сделал её дар.
— тут не нужно анализировать, — сказала девушка, — только верить.
виктор вернул внимание ей.
— веры недостаточно. вера не спасла их. — он окинул взглядом коммуну и вдруг заметил шевеление.
увы, не живое. это колыхалась на ветру накидка первого исцелённого.
— хак... — прошептал вестник так тихо, что это можно было принять за выдох, и бросился к своему неофиту.
он упал на колени почти так же, как до этого клара, подхватил хака под спину и приподнял, наблюдая, как запрокидывается голова и сползают с бледного лица изменённые пряди.
виктор обернулся на девушку, да с таким взглядом, что та отшатнулась.
— нет, я исцеляю только живых и только праведных, — поспешила оправдаться она. — он уже...
— я тоже. тоже умирал, чаще этого только верил, что умираю. — вестник снова повернулся к своему первому последователю, накрыл ладонью его лоб. — но от смерти есть спасение, я верю. — он подхватывает тело под грудь и колени, притягивает к себе и с усилием встаёт. — и ты сказала: «только праведных»? то есть даже ты не умеешь не навредить.
— но те, кого карают мои руки, заслуживают этого...
— если б хекс-ядро работало так же, этой коммуны не существовало бы. жизнь — это не луч, а синусоида. там ты украл, здесь отдал, там потерял, здесь... — глубокий вдох. — нашёл. придержи, пожалуйста, его голову. у тебя хорошо получается.
подойдя, клара уверенно потянулась руками к первому исцелённому, но, едва кончики пальцев коснулись чужих волос, одёрнула руку. она глянула на виктора с немым вопросом, потирая похолодевшие ладони.
— он мой неофит, а впоследствии — самый верный и послушный помощник. я ручаюсь за его карму.
девушка вновь коснулась волос хака, что просели под пальцами, когда она оставила ладонь на затылке и медленно приподняла его голову. кларе начинало нравиться это доверие: и других к ней, и её — к собственному дару.
***
сапог соскользнул с ноги и упал неподалёку, когда клара выкинула ногу вперёд. оставшаяся обувка тоже зашуршала, едва она поставила подошву на пол и потянулась стопой в одном тонком чулке за первым, из-за чего сползла с верстака, на котором сидела, но рук с края не убрала. поймав носком, подцепила его пальцами и вновь протолкнула ногу внутрь голенища по самую икру. девушка подпрыгнула и села обратно, продолжив болтать ногами, на этот раз медленнее и с меньшей амплитудой. виктор даже не повернулся. он стоял лицом к кушетке, склонившись над телом хака, и проверял, правильно ли подключены приборы. учёный восстановил работу хекс-ядра довольно быстро и спешил исцелить своего неофита с помощью него напрямую. если в теле хака хоть на секунду вспыхнет жизнь, реанимация, сидевшая на верстаке, легко смогла бы подхватить её и удержать в своих руках. вестник поймал себя на мысли, что едва ли рассчитывает на своё изобретение. поджав губы, он раскинул руки в стороны, обхватив пальцами края кушетки, чем почти закрыл обзор на тело для клары. та сцепила ладони в замок и в очередной раз застучала пятками по верстаку. — может, оставишь это дело? это он и боялся от неё услышать. и в то же время ждал, чтобы уже выйти из тени недомолвок к открытому разговору. всю дорогу до его тайной лаборатории в зауне они молчали, но вестник знал, о чём пойдёт речь, когда он станет возвращать хака к жизни. нужно ли это? а если нужно, для чего? а если не получится? а если получится, как быть с остальными исцелёнными? значит, их можно было спасти? почему он тогда не спас всех? не проще ли смириться? — нет, — резко ответил виктор. — я создавал это место для того, чтобы доказать: каждый может стать большим, чем он есть. — большим, чем он есть, — бесцветно повторила самозванка. — думаешь, так бывает? каждый несёт ровно столько, сколько ему дано. — конечно бывает. в этом и заключается эволюция. я бы не стоял здесь, если б это было не так. он не выдержал, ударил по кушетке, поставив точку в этом разговоре. когда вестник вернулся к ядру, воскрешая его, точно вновь разжигая костёр на едва тлеющих углях, он невольно обернулся и вздрогнул, не увидев никого на верстаке. клара уже стояла над кушеткой, оставив ладони на предплечье больного. она не пыталась ничего испортить, выдернуть, сломать. просто стояла там и наблюдала за лицом хака, убеждённая, что его реакция скажет больше технических деталей процесса. ядро загудело, запульсировало чаще, активнее, осветив небольшую комнатку синим. даже тогда клара оставила своё внимание на неофите, а виктор, снова мельком глянув на приборы, начал эксперимент. шрамы от первого исцеления на лбу хака вспыхнули вновь, входя в резонанс с ядром. глаза и рот распахнулись рефлекторно — просто реакция тела, как бывает у трупов, в этих движениях ещё не было жизни. и всё же клара инстинктивно отпрянула, руки взмыли вверх, застыв неподалёку от тела. виктор бродил туда-сюда, замеряя то одни показатели, то другие, иногда ударяясь о стены или края предметов, не привыкший к собственной скорости. и наконец, когда хекс-ядро учащённо забилось в такт чужому пульсу, вестник остановился. хак издал первый вздох. — клара, руки! — громкий голос виктора прорвался сквозь оглушительную пульсацию, заставив девушку вздрогнуть. сперва та снова подумала, что её гонят: так громко и резко, в одно слово, командовали, когда ловили на воровстве или предупреждали не приближаться. а сейчас всё по-другому. совсем. клара снова помедлила — испугалась энергии ядра, заставившей воздух вокруг наэлектризоваться так, что у виктора и хака волосы поднялись, — и затем сделала широкий шаг вперёд и приложила руки к груди лежащего. вслед за бесцветным вздохом из хака вылетел стон, характер которого сложно было определить. затем он выгнулся, руки взмыли вверх, ударив клару, но она не двинулась с места. виктор тут же подлетел и, поймав своего последователя за запястья, прижал к кушетке. мельком глянув на клару, он затем полностью отдал внимание лицу неофита, вглядываясь в него так, словно мог прочесть там все тайны бессмертия. грудь вздымалась и оседала. хак часто дышал и извивался, но не приходил в сознание. — я мешаю, — коротко предупредила клара, но вестник не дал ей развить эту мысль своим жестом. оторвав руку от запястья хака, он поднял ладонь и воздел указательный палец, призывая к молчанию. и этот призыв подействовал не только на клару. хак тихо и долго выдохнул, полностью обмякнув и склонив голову набок, в сторону ядра. виктор мельком глянул вниз, ощутив, как расслабились чужие пальцы, которые он держал, — до этого они казались такими же окоченевшими и мёртвыми, как сама кушетка. — он дышит? — клара убрала ладони и склонилась над хаком. — получилось? правда-правда? — да, — выдохнул виктор, на мгновение прикрыв глаза, невольно прощупывая пульс под пальцами. — пока стабильно. пусть так полежит — резкое пробуждение может сказаться на сердце. буду наблюдать за его состоянием. — я избавляю от всех болезней. — не нужно, клара, ты и так здорово помогла. — виктор размыкает пальцы и отпускает руку хака, возвращаясь к приборам. — вы тоже, — заведя руки за спину, девушка перешла на его сторону кушетки. — вы тоже здорово помогли. а ещё врёте, что не вестник. — брось, — виктор повернул голову, пряча улыбку в плече. — без тебя бы этого всего не было. — оборачивается к ней. — вестница.***
виктор привык к участи исцелённого явно быстрее, чем клара — к роли целительницы. он уже вовсю ходил по комнате, таскал тяжести, смело наклонялся и приседал. она же продолжала сидеть на верстаке и пялиться на свои руки. хак полностью восстановился и теперь помогал улучшать лабораторию. они с кларой особо не болтали — слишком разная вера. и если виктор, как настоящий учёный, был открыт к любым обсуждениям, хак и правда был предан идее эволюции до такой степени, что чуждые мысли не могли проникнуть в его разум даже на миг. и дар клары его совсем не убеждал. самозванка же старалась переманить его на свою сторону, хотя бы ради шутки. и с этой девочкой хаку не нравилось. она зажимала его в углах украдкой и пугала раскрытыми ладонями в перчатках без пальцев, выдыхая короткие грубые выражения, от которых у первого исцелённого волосы на затылке дыбом вставали. так что, едва учуяв запах жухлых листьев, он спешил к виктору, лишь бы не тронуть её одежд и тем более рук. шарф этот, под которым она прячет хитрую ухмылку, лишь выглядит мягким, но на самом деле колется. и только с виду тёплый, а по правде не греет совсем. как и ладони. виктор тоже самозванку не жаловал. к нему она близко не подходила, зато ловко занимала слух. стоит вот однажды в проходе, наблюдает за ним, грея нос в шарфе и пальцы в карманах куртки, и на очередное ловкое действие вдруг приглушённо бормочет: — если б я тебя не вылечила, ты бы так лихо не ходил. и думай потом: что с этим делать? зачем она это сказала? а виктор думал, хоть и виду не подал, опустив коробку и задвинув ногой под верстак так легко, будто та не была наполнена ломом. — да, — выдохнул он, уперев руки в бёдра. — я вообще не хотела тебя лечить, только чтобы рана затянулась в груди, а остальное — нет, — продолжила самозванка, повторив его жест, пусть жест этот и вышел смазанным, ведь девушка наполовину скрывалась за дверным косяком. виктор мимоходом зацепился за неё взглядом, пока осматривал комнату, но скоро внимание его заняла полка под самым потолком. — почему? — спросил он, пройдя мимо дверного проёма и потянув руки к банке с канифолью. — потому что болезнь — она не просто так даётся. — самозванка подалась вперёд и ткнула пальцем в его бок, едва не застряв в сочленении металлического каркаса. — ещё скажи, за грехи. — виктор отпрянул, недовольно замахнувшись, но девушка уже успела одёрнуть руку, испугавшись, что палец утянет в механизм. — а как же? — пожала плечами, привычным жестом раскинув руки. и жест этот был другой — не с согнутыми в локтях и поднятыми, словно в знак капитуляции, а вольно отведёнными в стороны, но всё ещё обращёнными ладонями вперёд. — не знаю я, как, — проворчал виктор и сжал в ладони банку. — хочешь помочь — не мешай. — вот именно. а возомнил себя тем, кто знает. заставляешь бедного исцелённого молиться на тебя вместо того, чтобы отпустить. ты ведь праведный, ты жизнь даром отдаёшь. так зачем тебе кучковать вокруг себя народ? — это не мне надо, а им, — виктор отвечает так же ровно, уже скользнув к столу и вовсю занимаясь пайкой. — люди уходят в зависимость от одиночества, от того, что нет никакого интереса в жизни — и к жизни. я ведь говорил тебе, это же не луч, а синусоида. штормит туда-сюда. хак, звеня каким-то стабилизатором, который перебирал в руках, появился в проходе, но, наткнувшись на самозванку, скользнул обратно в коридор. — ну, не всех, — продолжил виктор, глядя ему вслед. — это и есть эволюция. а спас я его, правда, из эгоизма. но это не твоего ума дело, самозванка. девушка опустила руки вдоль тела и снова поползла к карманам. — мы ещё встретимся, виктор. когда сестрица моя узнает достаточно, чтобы я пришла снова вопросы задавать. уж ей-то ты расскажешь всё. она же хорошая, как ты, а хорошим спеться — на раз-два. но она не ушла. лишь хмыкнула, поглубже засунув руки в карманы, и осталась наблюдать за ним, перекатываясь с пятки на носок.***
виктор работал в небольшой мастерской, что организовал за убежищем не так давно, но широкий деревянный настил, прибитый к стене снаружи, уже был завален инструментами и хламом. спрыгнув с поваленного вчерашней грозой дерева, с которого хак уже успел спилить торчащие ветки, клара двинулась к этому столу. она наклонилась, поставив локти на край, и принялась привычным движением перебирать железки. запахло мокрым металлом и картоном. звон поднялся такой, что виктор скривился — больше от того, что перестал слышать собственные мысли, чем от самого звука. — вот это нужно? — спросила клара, держа между пальцами какой-то клапан. — да. положи на место, — учёный проследил взглядом за упавшей обратно деталью, которую она вольно выпустила из рук, точно птицу, и, не удовлетворившись этим, проворчал себе под нос: — иногда ты ведёшь себя хуже, чем самозванка. клара отпрянула от стола, словно очнувшись от транса. в ушах продолжало звенеть. с ладони стекла капля конденсата, щекоча подушечки пальцев, и девушка рефлекторно потёрла их друг о друга, возвращаясь в реальность. в ушах продолжало звенеть, а рот удалось закрыть с большим усилием. пересохшие губы не хотели смыкаться, упираясь друг в друга у уголков. — сестрица моя... ходит тут всё, выведывает, манит, грубит. не могу отвязаться от неё, — поспешила оправдаться клара, склонившись и опустив взгляд. собравшись, она сложила руки на груди, пряча кисти в изгибе локтей, и прошептала робко: — помоги, прошу. виктор отвлёкся. отложив инструмент, учёный убрал со лба прилипшую от пота прядь и обернулся к собеседнице. — давай пройдёмся, — предложил он, зная, как девушке не хватало движения за пределами лаборатории. — я хоть и исцелён и даже работаю стоя, но это не отменяет боли в спине. клара улыбнулась и вытащила одну из ладоней, чтобы приложить её к пульсирующей пояснице, когда вестник подошёл. тот на мгновение опешил, но, вспомнив, с кем делит кров, только облегчённо выдохнул. — спасибо, — он поймал девичью руку, заметив, что она снова хочет её упрятать. — ты не как твоя сестра. я был слишком резок в выражениях, извини, — потёр мокрое место на пояснице. — и когда мы выйдем в заун, воды не касайся. там дожди не такие чистые, как здесь. — почему? — клара тут же спрятала руки за спину, наклоняясь и заглядывая ему в лицо. — из-за ядовитых испарений от заводов получаются такие же ядовитые осадки. но у меня в коммуне воздух фильтруется. фильтровался. виктор начал свой размеренный шаг. ходил он, как лебедь плывёт по воде, клара же вышагивала, широко ставя ноги, но медленно, иногда прыгая вокруг, как воробей. на выходе из той части коммуны, где они обосновались, она чуть помедлила, но, увидев, что виктор даже не осмотрелся по сторонам, уверенно догнала его. в зауне всё было таким же мокрым, но поблёскивало не в лучах солнца, а в лучах неоновых вывесок. сырость тут и правда была другая — едкая, а не освежающая, как там, где они обосновались. когда вход в коммуну за их спинами стал далёкой звездой и над головой нависли своды подземья и трущобы, девушке показалось, что мгновенно наступила ночь. глаза долго привыкали к темноте, поэтому клара ориентировалась на звуки. трещали лампы, кто-то кашлял, вдали раздавался шальной свист и смех молодёжи, рядом за поворотом кто-то рылся в помойке и громко уронил крышку мусорного бака. — виктор, — позвала клара, оглядываясь вокруг, — если они узнают о моём даре, что тогда будет? вестник остановился на миг, тяжёлые одеяния качнулись вперёд по инерции. он прикрыл глаза, словно читал ответ за веками. — если поймут, что именно происходит, то будут бояться. и людской страх редко перерастает в благоговение, чаще — в желание уничтожить. — что если моя сестрица пройдёт по этим улицам? — клара повернула голову, проследив взглядом за упавшей каплей воды с гофрированного навеса на карниз, и торопливо продолжила: — она не станет прятать руки ни от влаги на стенах, ни от грешников, что к ней потянутся. — послушай, — твёрдо оборвал её виктор, — твоя сестра может обосноваться на этих улицах, выжить здесь, стать местной легендой, не дать тебе жизни позже — это факт. — виктор опустил руки и сделал новый шаг вперёд, так и не обернувшись на клару. — на меня тоже налипал слой боли и ненависти, выручавший в выживании, но мешавший жить. и я благодарен тому, что имел эту защиту. ты и твоя сестрица тоже таковую ищете. но вы не сможете по-настоящему сберечь себя и друг друга, если так и будете порознь. теперь уже клара остановилась. пальцы расцепились, и руки повисли вдоль тела; она едва смогла приподнять их, чтобы уцепиться за карманы. догнав виктора, девушка подняла подбородок, силясь что-то сказать, но слова не шли, поэтому она снова уткнулась в свой шарф, будто бы обиженно. — это бремя вестников. — продолжил виктор. — мы можем исцелить другого, но не себя. можем выслушать, дать совет, но не поступим так, как сами советуем. мним себя выше других, наделёнными силой и оттого словно бы большими привилегиями, в том числе и право относиться к собственной жизни панибратски. вокруг ведь так много тех, кому в стократ хуже, нужно помочь всем, кто к этому стремится, а сами мы уже теряем способность что-либо желать. это твоя философия, клара. я никогда не был с этим согласен, но хочу, чтобы мы оба просто заметили происходящее с нами. и сделали выводы. — или ноги, — буркнула клара себе под нос. да, она ненавидела, когда её учат, но от виктора это ощущалось иначе. он говорил с ней на равных, обнажал собственную душу, выставлял себя дураком, препарируя ошибки, которые сознательно не хотел исправлять. это подкупало. девушка повела плечами, куртка шумно зашуршала между телом и прижатыми вплотную руками. — хорошо. вечная война или иллюзорное освобождение. борьба эта понятна, условия тоже, выгода и границы ясны. а что дарит твоя эта работа над собой? только пустоту, когда достигаешь цели. — цели невозможно достичь. нельзя что-то сделать на сто процентов, получить ровно тот результат, который хотел, но неужели увидеть конец пути, другую жизнь, хоть что-то новое не стоит сражения? лучше так и стыть в этой воде, глядя на то, как она смешивается с кислотой и травит внутренности? что если ты будешь жить так годами? или не будешь жить вовсе из-за того, что твоя сестра уничтожит тебя? — этого не случится, — упрямо заявила самозванка, чуть наклонившись вперёд, но тут же выпрямилась обратно и отвернулась. — ты не понимаешь. всё должно оставаться как есть, это правильно. это гармония. — невозможно, чтобы ничего не менялось. движение всегда есть, даже если это движение к порядку. сами законы термодинамики против тебя. — объясни, по какому закону термодинамики я родилась такой? я никогда не хотела этого дара, но он у меня есть, и теперь мне нужно думать, как бы не навредить или вовсе не убить случайным касанием. теперь мне нужно оправдываться, выяснять и доказывать, и это навсегда. мне не стать обычной. не эволюционировать обратно. и ты предлагаешь бороться? с чем? с собственной природой? виктор положил руку ей на плечо, останавливая перед дорогой, по которой двигалась повозка с каким-то звенящим хламом, и развернул к себе. — это другая грань любого дара: все воспринимают его как благословение, а ты видишь лишь бесполезную деталь. но в настоящей эволюции нет места рудиментам, все элементы для чего-то нужны, значит, и твой тоже. — проскользив вдоль её предплечья кончиками пальцев, вестник слегка потянул за рукав куртки, чтобы вызволить ладонь из кармана, и, как только та выскользнула, поймал её в свою. — пойдём обратно. и не стой так близко к домам — прилетит чего по голове. мусор или кирпич. — тут и такое бывает? — а как же? — виктор дёрнул её руку на себя, заставив обойти водосток и небольшую разноцветную лужу. — особенно после дождя, когда от сырых стен и крыш откалываются куски самодельной защиты от химических осадков. теперь клара то и дело поглядывала наверх, прижимаясь к боку виктора, который снова шёл ближе к стенам домов, чтобы защитить её. девушке нравилось беспрепятственно касаться вестника, даже если тому было всё равно; она делала это для себя, чтобы знать, что не каждое её касание посвящено чуду и спасению. виктор изредка косил взгляд в её сторону, словно бы рефлекторно реагируя на движения. он и сам помнил, как делил себя надвое, разрываясь между верностью зауну и попыткой принять правила академии, слиться с пилтоверским обществом, принимая условия обретения власти. он тоже, невольно оглядывая своё отражение в витринах или панорамных окнах, казался себе совсем другим человеком. и это пугало. одна часть его боялась, другая бежала, гонимая этим страхом, словно белка в колесе, где ни один из витков, которые она делает, не будет последним. само желание остановиться кажется противоестественным: если убрать из уравнения борьбу, великую цель и спасение, останется только неизвестное за знаком «равно», а на ничто нельзя опереться. вечный двигатель — мечта любого механика, но вечное движение внутри человеческой души — это тяжесть. и тот, кто бежит в колесе, не делает это оттого, что влюблён в бег, а потому, что ему никто не подсказал, что можно просто сойти. хотя она подсказала. даже настояла. и что это изменило?
