Силовая игра (Power play)

      Глава 13.       Мара так и не уснула.       Она лежала в темноте; Голди свернулась клубком у неё в ногах. Мара смотрела в потолок и прокручивала в голове поцелуй до тех пор, пока воспоминание не стерлось от частого повторения, а каждая деталь не была отполирована до мучительного, режущего блеска. Напор губ Лекс. То, как рука Лекс сжала её челюсть — одновременно мягко и властно, придерживая лицо так, словно оно было драгоценным и хрупким. Звук, который она издала, прильнув к губам Лекс — тот беспомощный, неосознанный выдох, поднявшийся из таких глубин, о существовании которых она и не подозревала. Вкус рта Лекс, теплый и чистый, и то, как её собственные руки предали её: вместо того чтобы оттолкнуть, они вцепились в рубашку Лекс и притянули её ближе.       Она ответила на поцелуй. Не вежливо. Не пассивно. Она ответила Лекс Лэндри с голодом, который заставлял её стыдиться, который ужасал её и ставил под сомнение каждый кирпичик того контроля, что она возводила двадцать лет. Она приоткрыла рот, она издавала звуки, она сжимала ткань чужой одежды — и на одну ослепительную, раскаленную добела минуту она стала именно тем человеком, которым поклялась никогда больше не быть. Она перевернулась на другой бок, зарылась лицом в подушку, и ей захотелось закричать.       В три часа ночи она встала и стояла на темной кухне, выпивая стакан воды; рука при этом заметно дрожала. Голди приплелась следом и села у её ног, глядя на хозяйку тем самым терпеливым золотисто-карим взглядом, который ничего не просит и предлагает всё. В доме царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и мерным рокотом океана, доносившимся из окна ванной, которое она вечно забывала закрыть. Луна отбрасывала бледную полосу света на кухонную плитку. Мара пила воду, смотрела на этот луч и думала о том, как ощущалась рука Лекс на её затылке — сильные пальцы, запутавшиеся у основания хвоста, притягивающие её к поцелую. Она чувствовала, как ослабла резинка. Как волосы начали рассыпаться. Какая-то часть её самой начала рассыпаться еще в тот день, когда Лекс впервые вошла в раздевалку, а поцелуй окончательно сорвал остатки притворства, будто она всё еще цела и невредима.       В четыре утра она окончательно бросила попытки уснуть. Она отправилась на пробежку по прибрежному шоссе в предрассветных сумерках; Голди трусила рядом. Морской воздух обжигал лицо холодом, а легкие горели от темпа, который был скорее наказанием, чем упражнением. Она бежала до тех пор, пока ноги не завыли от боли, а мысли не испарились, — а потом пробежала еще милю.       Путь до арены стал самыми долгими двенадцатью минутами в её жизни. Руки уверенно лежали на руле, но в животе всё сжималось, а челюсть ныла от того, что была плотно сжата всю ночь. В пять она приняла душ. Надела свою самую строгую тренерскую форму: темно-синюю куртку с эмблемой «Валькирий», отглаженные брюки, ботинки, начищенные до зеркального блеска. Броня. Каждая деталь была подобрана так, чтобы излучать авторитет, дисциплину и абсолютный отказ признавать, что что-либо произошло.       Она приехала в семь. На арене было тихо. Технический персонал сновал по коридорам, холодильная установка издавала привычный механический гул, из стороны катка тянуло запахом чистящих средств и свежего льда. Она зашла в кабинет, подготовилась к рабочему дню, проверила почту, просмотрела план тренировки. Обычное утро. Контролируемое утро. Утро женщины, которая не целовалась со своим двадцативосьмилетним игроком в этом самом кабинете двенадцать часов назад.       Голди наблюдала за ней из угла с выражением, в котором умудрялись сочетаться любовь и осуждение.       В восемь пятнадцать она написала Лекс: «Зайди ко мне перед тренировкой. Нам нужно поговорить».       Ответ пришел через тридцать секунд: «Буду».       Ни споров, ни сарказма, ни попыток уклониться. Просто подчинение. Это было едва ли не хуже. Мара хотела, чтобы Лекс возразила. Она хотела схватки. Схватки, в которой она могла бы победить — борьбы, которая восстановила бы дистанцию, заперла бы дверь на замок и позволила бы ей притвориться, что прошлая ночь была аберрацией, осечкой, сбоем в системе, которая в остальном работает безупречно.       В восемь сорок пять в коридоре раздались шаги. Стук в дверь. Твердый, не робкий.       — Войдите.       Лекс переступила порог, и кабинет сразу стал тесным. Пульс Мары подскочил, и она возненавидела себя за обе эти реакции с одинаковой силой. Лекс была одета для тренировки: шорты и черный компрессионный топ, открывающий татуировки на руках и четкие линии плеч и ключиц. Волосы были стянуты в низкий узел; лицо спокойное, выжидающее, непроницаемое. Она выглядела как человек, который хорошо выспался и не боится того, что будет дальше.       Она села в кресло напротив стола. Голди тут же подошла к ней. Лекс почесала собаку за ушами, не сводя взгляда с Мары.       — То, что произошло вчера, было ошибкой, — сказала Мара.       Слова прозвучали жестче, чем она планировала. Она услышала, как они повисли в воздухе, и внутренне поморщилась от их прямолинейности, но не могла позволить себе смягчиться. Мягкость — вот что завело её в этот тупик. Мягкость заставила её приоткрыть рот, ответить на поцелуй и вцепиться в рубашку Лекс. Единственной защитой, которая у неё осталась, была твердость, и она собиралась использовать её до конца. Выражение лица Лекс не изменилось.       — Ошибкой?       — Да. Это было непрофессионально. Неподобающе. Это нарушило границы между тренером и игроком, которые существуют по весьма веским причинам, и это не должно повториться. Никогда.       — Вы ответили мне на поцелуй, — голос Лекс был тихим, лишенным всякого позерства.       — Я знаю, что я сделала, — голос Мары был напряженным, сдержанным, как запертая дверь. — И я говорю тебе, что это было ошибкой. Моей ошибкой. Я беру на себя полную ответственность. Но на этом всё заканчивается.       — Мара.       — Не надо. — Слово прозвучало остро, как лезвие. Ладони Мары лежали на столе, она с силой придавила их к поверхности, костяшки побелели. — Не называй меня так. И не смотри на меня так. Я твой тренер. Ты мой игрок. Между нами существует субординация, которая делает любые отношения, выходящие за рамки профессиональных, недопустимыми и потенциально эксплуататорскими. Я не стану тем тренером, который пользуется своим положением.       — Разговор окончен. — Мара встала. Кресло откатилось и стукнулось о стену за спиной. Она дышала слишком часто, грудь вздымалась рывками, и она чувствовала, как жар поднимается по шее — тот самый предательский румянец, который выдавал её каждый раз, когда Лекс оказывалась слишком близко. — Тренировка через сорок пять минут. Я жду тебя на льду, в системе, играющую так, как мы обсуждали. Мы друг друга поняли?       Лекс медленно поднялась. Она была выше Мары на пять сантиметров, и без коньков это преимущество в росте ощущалось острее. Она смотрела на Мару сверху вниз с выражением, в котором смешались досада, обида и жажда — нечто более яростное и сложное, во что Мара наотрез отказалась вглядываться.       — Мы поняли друг друга, Тренер. — Слово «Тренер» ударило как пощечина. Возможно, это было намеренно. Профессиональное обращение, брошенное ей в лицо как напоминание о том, на чем она так настаивала. Лекс удерживала взгляд дольше необходимого, и в этой тишине Мара увидела всё, что Лекс не произнесла вслух: что поцелуй был важен, что Мара лжет самой себе, что стены, которые она заново возводит, сделаны из бумаги, и обе они это знают.       Лекс развернулась и вышла. Она не стала хлопать дверью — так было бы проще. Она закрыла её тихо, с тем спокойным самообладанием человека, который знает, что тишина может быть громче любого шума. И щелчок замка стал самым одиноким звуком, который Мара слышала за последние месяцы.       Она рухнула в кресло. Прижала ладони к глазам.       Тишина в кабинете была удушающей. Здесь всё еще пахло дезодорантом Лекс и тем чистым мыльным ароматом, который исходил от её кожи. Кресло, на котором сидела Лекс, всё еще было повернуто к столу, храня призрачный отпечаток её тела, и Маре нестерпимо захотелось выбросить его в окно.       Голди подошла к ней, ткнулась носом в колено и тихо заскулила. Мара наклонилась, обхватила морду собаки ладонями, заглянула в эти терпеливые карие глаза и почувствовала себя худшей версией самой себя.       Она поступила правильно. Границы существуют не просто так. Субординация реальна. Потенциальные последствия — крах карьеры. Всё, что она сказала Лекс, было правдой.       Но то, как Лекс на неё смотрела... Острота этих темных глаз. Вспышка понимания, узнавания того, что за этой крепостью скрывается история, рана, объясняющая эту осадную психологию. Лекс это увидела. Лекс всегда видела всё, и мысль о том, что Лекс знает — пусть даже отчасти — какую ношу тащит Мара, заставляла её чувствовать себя более обнаженной, чем сам поцелуй.       Тренировка была жестокой.       Мара гоняла команду так, как не гоняла уже много недель. Упражнения на переход из защиты в атаку на полной скорости, никаких пауз на разбор полетов, минимум перерывов на воду. Она требовала ускорить оборонительные циклы, более четкого чтения игры при входе в нейтральную зону; она выкрикивала замечания с такой громкостью и интенсивностью, что ассистенты переглядывались у неё за спиной. В её голосе была сталь, едва сдерживаемая ярость сквозила в каждой инструкции, и игроки это чувствовали. Они работали на износ, пытаясь компенсировать её настрой — так всегда делают команды, когда чувствуют, что тренер притащил на лед личный шторм. Это было несправедливо по отношению к ним. Ей было плевать. Единственной альтернативой было остановиться, а остановиться значило замереть у борта, когда в голове не останется ничего, кроме воспоминания о губах Лекс, об их невозможной мягкости и о том звуке, который издала сама Мара — беспомощном, мучительном звуке из той части души, которую она запечатала давным-давно.       Она наказывала саму себя, используя команду как посредника. Она это знала. Но не могла остановиться.       Лекс была везде. На льду, в поле её зрения, в том обостренном внимании, которое отслеживало положение Лекс, как компас отслеживает север. Каждый шаг Лекс отдавался в сознании Мары как пульс. Работа мышц её бедер при перебежках. Фонтан ледяной крошки при торможении. Компрессионный топ, облепивший мышцы спины, темный от пота; татуировки на руках, влажно блестящие под огнями арены. Тело Мары помнило жар этих рук, силу этих ладоней, и её разум кричал телу, чтобы оно замолкло.       Первые двадцать минут Лекс играла внутри системы с механическим послушанием человека, исполняющего приказ, с которым он не согласен. Её позиция была верной. Защита — безупречной. Пасы — четкими, точными и напрочь лишенными той творческой искры, которая делала её игру выдающейся. Она была машиной. Технически совершенной, эмоционально пустой. Она играла в системе, потому что ей так велели, а не потому, что верила в неё.       А потом что-то щелкнуло.       В середине упражнения во втором периоде Лекс сорвалась. Она бросила позиционную игру, прошила нейтральную зону с той взрывной скоростью, от которой у скаутов текут слюнки, обыграла двух защитников финтом, в котором было наполовину от хоккея на траве и наполовину от чистого вдохновения, и разрядила пушку — шайба звеняще ударила в перекладину. Звук был похож на выстрел. Все игроки на льду замерли.       Мара не потянулась к свистку. Она стояла за бортом и смотрела, как Лекс возвращается на позицию с плотно сжатыми челюстями и пылающими темными глазами, и она прекрасно понимала, что делает Лекс. Этот выход за рамки не был вызовом или высокомерием. Это было послание. Лекс говорила: «У тебя не выйдет меня закрыть. Ни на льду. Нигде».       Лекс выходила «из системы» еще дважды. И каждая атака была гениальнее предыдущей. Пас, не глядя на Камиллу — гол такой красоты, что даже Фрэнки восхищенно выругалась. Чтение обороны настолько острое, что Лекс перехватила пас через всю зону и превратила его в выход один на один, не оставив Дани ни единого шанса. Она играла как одержимая, выпустив талант на волю, и каждый эпизод был сообщением, адресованным лично Маре.       «Хочешь загнать меня в рамки? Смотри, что будет, когда я из них выйду».       Мара нагружала её сверх меры. Продлила упражнения на пять минут, сократила время отдыха, требовала от звена Лекс больше повторений, чем от любой другой группы. Звено Лекс прогнало упражнение на переход через нейтральную зону восемь раз, когда остальные — всего четыре. Это было мелочно. Мара знала, что это мелочно. Она использовала свою власть тренера, чтобы переработать эмоциональную реакцию, не имеющую к хоккею никакого отношения, и стыд за это жег её грудь наравне с желанием, которое она пыталась задушить.       Лекс принимала каждое наказание без единого слова. Она выполняла каждое лишнее повторение, отрабатывала каждое продленное упражнение, принимала каждое замечание, не вступая в спор. Когда Мара потребовала от звена Лекс еще одну серию выходов из зоны обороны в то время, как остальная команда уже начала растяжку, партнеры Лекс переглянулись, но сама Лекс просто стукнула клюшкой по льду, бросила «Пошли» и покатилась на позицию.       К концу тренировки её тело было мокрым от пота, волосы прилипли к шее влажными прядями, грудь тяжело вздымалась, лицо раскраснелось под светом прожекторов. Она выглядела изможденной, непокорной и мучительно красивой, и от этого сочетания у Мары заныло в груди — так сильно она её хотела. Ей хотелось накричать на Лекс. Ей хотелось поцеловать её. Ей хотелось, чтобы Лекс перестала быть такой красивой, когда она потная и злая. Ей хотелось уйти домой и никогда не возвращаться.       Тренировка закончилась. Свисток эхом разнесся под высокими сводами пустой арены и затих. Команда уходила со льда в тяжелом молчании, которое всегда воцаряется после занятий, где тренер перегнул палку, и все это понимают. Камилла, проходя мимо, наградила Мару долгим взглядом — её проницательные квебекские глаза читали Мару с пугающей легкостью. Лу задержалась у борта и тихо спросила: «Всё в порядке, Тренер?». Мара ответила: «Всё нормально», и Лу кивнула, не став расспрашивать дальше, — она была капитаном и знала, когда не стоит лезть в душу.       Мара стояла за пустой скамейкой в затихшей арене, вцепившись в борт, и в тысячный раз прокручивала поцелуй. Рот Лекс. Руки Лекс. Звук, который издала сама Мара, когда язык Лекс коснулся её нижней губы — тот отчаянный, мучительный вздох из глубины души, которую она заперла так давно, что уже и забыла, что там хранится.       Она прислонилась лбом к холодному стеклу борта и закрыла глаза. Лед был весь в шрамах от коньков после тренировки, поверхность была грубой и иссеченной — ничего общего с тем зеркальным полотном, которое зальют к следующему матчу. Испорченный. Истерзанный. Но его восстановят. Выедет заливочная машина, горячая вода заполнит порезы, лед снова застынет ровно, и к началу игры никто не сможет сказать, что он был когда-то поврежден.       Она хотела бы уметь делать то же самое с собой.       Правильный поступок. Я поступила правильно.       Она твердила себе это всю дорогу домой, и под душем, который обжигал кожу, но не смывал память о губах Лекс, и за ужином из микроволновки, вкуса которого она не чувствовала. И долгими часами на диване, когда Голди лежала головой у неё на коленях, а Мара смотрела в телевизор, не осознавая ни единого кадра.       Телефон лежал на журнальном столике. Она смотрела на него одиннадцать раз. Но так и не взяла. Она не написала Лекс. Один раз она открыла контакт Хелен, но тут же отложила телефон обратно. Для этого случая у неё еще не было слов — даже для Хелен. Она сидела в тихом доме, слушала дыхание океана за окном, чувствовала тепло собаки у своего бедра и вкус кофе и капитуляции на губах. Она твердила себе, что поступила правильно. Безопасно. Дисциплинированно, контролируемо, ответственно. Это был самый одинокий поступок в её жизни.       В полночь она легла в постель. Смотрела в потолок. Прижала пальцы к собственным губам, чувствуя призрак поцелуя Лекс и призрак своего собственного глупого, отчаянного ответа. Она закрыла глаза и пожелала себе быть кем-то более смелым. Кем-то, кто может просто посмотреть на то, чего хочет, и потянуться за этим, не подсчитывая цену. Кем-то, кто может просто отпустить ситуацию.       Она не была таким человеком. Она никогда им не была.       Но на одну обжигающую, безоружную минуту — была. И она не могла перестать думать о том, каково это: снова стать тем человеком.