Силовая игра (Power play)

      Глава 14.       Лекс была в ярости.       Не в той чистой, созидательной ярости, которая заставляла её играть жестче, раздвигать границы и показывать всему миру, на что она способна. Это была ярость иного рода. Грязная. Липкая. Из тех, что заставляют руки дрожать, челюсти — ныть, а глаза — гореть от обиды, которую она отказывалась признавать. Ведь обида означала уязвимость, а уязвимость означала, что ей не всё равно. А Лекс ни за что не призналась бы, насколько ей дорога женщина, которая ответила на её поцелуй с годами копившимся голодом, а потом назвала это ошибкой.       Она с силой распахнула дверь раздевалки, и грохот эхом отразился от кафельных стен. Несколько человек обернулись. Фрэнки, расшнуровывавшая коньки, подняла голову и вскинула брови. Элиз, сидевшая в своем боксе с полотенцем на плечах, встретила взгляд Лекс тем спокойным, наблюдательным взором, от которого никогда ничего не ускользало.       Лекс рухнула на скамью и принялась сдирать с себя экипировку с неистовой эффективностью человека, которому нужно занять руки, пока они не пробили кулаком гипсокартон. Щитки — долой. Тейп сорван. Налокотники швырнуты в шкафчик с такой силой, что металл зазвенел.       — Это было мощно, — подала голос Фрэнки с другого конца комнаты. — Даже для Тренера.       — Не надо, — отрезала Лекс. Она рванула ленту с запястья одним длинным движением.       — Она гоняла ваше звено в два раза больше остальных. Это не тренировка, это какая-то экзекуция.       — Я сказала: не надо. — Она скрежетала зубами еще со второго периода. Это напряжение уже отдавалось в висках.       Фрэнки вскинула ладони.       — Ладно. Не моё дело. Но если тебе нужно выпустить пар, мешок в зале к твоим услугам.       Лу прошла мимо без комментариев, но, поймав взгляд Лекс, едва заметно кивнула. Лекс прочитала в этом жесте целый абзац: «Я всё видела. Это было несправедливо. Держись».       Годы капитанства в лиге, где игрокам не платили, научили Лу говорить одним лишь движением брови.       Роуэн Пайк подошла с бутылкой воды и поставила её на скамью рядом с Лекс.       — Ты была сегодня невероятна, — сказала она тем придыхающим голосом, который у неё всегда появлялся рядом с Лекс — смесь восхищения и тоски, в которой у Лекс сейчас не было ни сил, ни желания разбираться. — Те проходы были просто безумными.       — Спасибо, Роуэн. — Лекс взяла бутылку и в один присест выпила половину. Сейчас она была не в состоянии деликатно обрабатывать влюбленность Роуэн. Та была милой, искренней, моложе неё, и смотрела на Лекс так, как на неё годами смотрели многие женщины. В любой другой день Лекс была бы любезна. Сегодня она едва выжала из себя вежливость.       Лекс стянула джерси через голову и осталась в спортивном бра, тяжело дыша; холодный воздух раздевалки коснулся потной кожи. Тело было вымотано лишними упражнениями, мышцы бедер и плеч ныли от глубокой, изматывающей перегрузки. В горле стоял металлический привкус усталости. Волосы были насквозь мокрыми, капли стекали по спине, пот остывал, и по рукам бежали мурашки. Остальные игроки украдкой поглядывали на неё — осторожное наблюдение товарищей по команде, которые видят, что кто-то находится на грани. В раздевалке было тихо, слышался только стук убираемого снаряжения, шипение включающихся душей и невнятный ропот приглушенных разговоров.       Камилла села рядом. Она ничего не сказала. Просто сидела со своей безупречной осанкой, тонкими чертами лица и аурой спокойствия. Спустя мгновение она положила руку на плечо Лекс, один раз сжала его и, встав, ушла в душ.       У Лекс перехватило горло.       Она мылась под самой горячей водой, какую только могла вытерпеть, упершись ладонями в кафель, пока струи били по узлам напряжения в плечах и спине. Вода стекала к ногам, а Лекс, закрыв глаза, видела Мару, стоящую за столом этим утром: сжатые челюсти, колючий взгляд, побелевшие костяшки пальцев. «То, что произошло вчера, было ошибкой». Мара пыталась говорить холодно, но у неё не вышло — на слове «ошибка» голос предательски дрогнул. Лекс это услышала. Трещину. Крошечный зазор между тем, что Мара говорила, и тем, что она чувствовала. И в этот зазор можно было прогнать грузовик.       Всё дело в этой Саре. В ассистентке. В женщине, которая пробила брешь в обороне Мары. Видимо, то, что последовало за этим, было настолько болезненным, что Мара навесила на дверь двойные замки. Лекс прокручивала эту мысль в облаках пара, рассматривая её под всеми углами. Прошлый промах. Прошлая версия Мары — моложе, беззащитнее, та, что впустила кого-то и обжглась.       Это осознание смягчило гнев в груди Лекс, а она этого не хотела. Ей хотелось злиться. Гнев был чистым, простым и давал твердую опору. Но понимание просачивалось сквозь щели, теплое и незваное, и удерживать ярость становилось всё труднее.       Она оделась. Натянула джинсы и фланелевую рубашку поверх майки, зашнуровала ботинки, провела пальцами по мокрым волосам. Элиз ждала у двери раздевалки с курткой на руке и сумкой на плече.       — Кофе? — спросила Элиз. Это было не предложение. Это был рецепт. — Да, — Лекс подхватила сумку. — Кофе.       Они прошли три квартала до «Лаванды» по прохладному дневному воздуху. Феникс-Ридж жил своим привычным ритмом: бегуны на тротуарах, женщина с коляской у книжного на углу, серебристые лоскуты океана, мелькающие между зданиями. Ветер доносил запах соли, и едва уловимый дух рыбного рынка с набережной. Лекс вдохнула полной грудью, чувствуя, как часть напряжения в груди отпускает. Она была в этом городе всего два месяца, но он уже казался домом — так, как Бостон никогда не казался. Из-за его масштаба. Из-за тепла. Из-за того, как люди здороваются при встрече на улице.       В «Лаванде» было наполовину занято. Дневные завсегдатаи рассредоточились по столикам с ноутбуками и книгами — тихая сосредоточенность людей, превративших кофейни в свои офисы. Лекс и Элиз заняли свой привычный столик в глубине, рядом с доской объявлений. Лекс заказала американо, Элиз — свой обычный зеленый чай.       Первый глоток они сделали в молчании. Элиз ждала. Она умела ждать. Это было одной из вещей, которые Лекс ценила в ней больше всего — это тихое терпение, которое никогда не ощущалось как давление, только как пространство. Пространство, чтобы подумать. Пространство, чтобы выбрать слова.       — Я поцеловала её, — сказала Лекс.       Слова сдетонировали. Чашка Элиз замерла на полпути к губам. Она поставила её на стол с подчеркнутой осторожностью, словно боялась, что фарфор не выдержит.       — Мару.       — Вчера. В её кабинете. После разбора видео. Мы говорили о прошлом, и я сказала ей, что чувствую, а потом... поцеловала.       — И? — чашка Элиз всё еще подрагивала на блюдце.       — И она ответила. Минуту, может быть. А потом отстранилась и вылетела вон, будто здание горит. В такой панике была, что Голди забыла. Мне пришлось писать ей, чтобы она забрала собаку.       Элиз помолчала, переваривая услышанное. На её лице не отразилось ничего, кроме предельного внимания.       — О каком именно поцелуе мы говорим?       Лекс уставилась в свой кофе. Темная поверхность была неподвижна, отражая свет лампы.       — О таком, в котором она вцепилась в мою рубашку, притянула меня ближе и издала звук, который будет преследовать меня до конца жизни. О таком, где я чувствовала, как она дрожит в моих руках, но всё равно не останавливается. О таком, где всё, что она сдерживала неделями, вырвалось наружу за шестьдесят секунд. Это было самое искреннее, что я когда-либо переживала с другим человеком.       — О как, — Элиз откинулась на спинку стула. — Значит, не «просто чмок».       — Нет. Совсем не «просто чмок».       — И после этого утром она заявила, что это было ошибкой?       — Вызвала меня к восьми сорока пяти и зачитала речь о профессиональной этике и субординации. Сообщила, что это никогда не повторится. Каждое слово отрепетировано. Каждое предложение выстроено так, чтобы восстановить дистанцию. — Лекс обхватила кружку обеими ладонями. — А потом она втаптывала меня в лед на тренировке, потому что перерабатывает свои чувства через штрафные упражнения.       Элиз отхлебнула чаю.       — Лекс, я должна задать вопрос, и мне нужно, чтобы ты ответила честно.       — Когда это я лгала?       — Это просто физика? Потому что если ты просто охотишься за очередным трофеем — если это классическая схема Лекс Лэндри «вспыхнула, сгорела, исчезла», — тогда тебе нужно остановиться. С Марой так нельзя. Она наш тренер. Она отвечает за всю команду. И если ты разобьешь её ради забавы, ты не просто сделаешь ей больно. Ты подставишь нас всех.       Слова ужалили, потому что они были справедливы. Лекс посмотрела на Элиз. Вопрос давил на грудь. Честный ответ был сложным. Месяц назад она бы сказала «да», это просто влечение. Мара привлекательна. Напряжение между ними вызывало зависимость. Эта игра в «тяни-толкай», поиск трещин в её броне, моменты, когда она теряла бдительность, — всё это будоражило кровь, насыщая глубокий, вечно голодный запрос внутри неё.       Но теперь всё было иначе. Где-то между индивидуальными занятиями, разговорами в кофейне и той ночью, когда Мара рассказала о своем детстве, у этого влечения появились корни. Оно переросло из простого желания в уважение, восхищение, нежность — в настоящую тупую боль при мысли о том, как Мара возвращается в свой тихий пустой дом к собаке и ужинам из микроволновки, в свое многолетнее добровольное одиночество.       И её хоккей тоже менялся. Две недели назад на занятии Мара рисовала на ноутбуке схему прохода через нейтральную зону, ведя пальцем по маршрутам, и Лекс вдруг это увидела. Не просто позиции. А замысел. Мара не загоняла её в клетку. Она строила под ней фундамент, чтобы прыжки стали безопасными. Её мать проводила тренировки так же — жестко и структурировано, но те упражнения всегда заканчивались просто результатом: «достаточно хороша» ты или нет. Система Мары не ставила оценок. Она тебя подстраховывала.       В следующих трех играх Лекс просто держала свою позицию, позволяя структуре вести её, и хоккей, который из этого получился, был лучшим в её карьере. Она всё еще пыталась осознать, что это говорит обо всех тех тренерах, которых она за свою жизнь послала к черту.       — Это не просто физика, — сказала Лекс. Голос прозвучал тише, чем она планировала. Она смотрела на стол, на след от кружки на дереве, и пыталась подобрать слова для чувства, которое ей никогда раньше не приходилось озвучивать, потому что она его не знала. — У меня настоящие чувства к ней. Думаю, они появились еще в первую неделю, просто я была слишком занята своим высокомерием, чтобы это заметить. Она заставляет меня хотеть стать лучше, Элиз. Не только на льду. Во всем. Когда она объясняет мне систему и её глаза загораются, потому что я усвоила идею; когда она забывает о профессионализме и смеется над моей шуткой; когда она рассказывает о хоккее в девяностых... Когда я с ней, и она не прячется за маской тренера, а является собой — она самая невероятная женщина из всех, кого я встречала. И я хочу узнать её всю. Не только те части, которые она показывает миру.       Элиз изучала её лицо. Видимо, то, что она там увидела, её удовлетворило, потому что настороженность сменилась теплотой.       — Ты влипла.       — Я знаю. — Лекс крепче сжала кружку.       — Она будет бороться с этим из последних сил.       — Это я тоже знаю.       — И тебе придется быть с ней терпеливой. Что, скажем прямо, не самая сильная твоя черта.       Лекс улыбнулась вопреки всему. Улыбка вышла слабой, усталой, но искренней.       — Могла бы и побольше меня поддержать.       — Я и так максимально тебя поддерживаю. Я сижу тут и слушаю, как ты признаешься в любви нашему главному тренеру, и ни разу не указала на то, насколько это катастрофически плохая идея с любой практической точки зрения. Большего от меня не жди.       Лекс рассмеялась. Звук удивил её саму. Он был живым и честным, и он развязал тот узел в груди, который был затянут с восьми сорока пяти утра. Элиз улыбнулась ей в ответ, тепло и надежно, и благодарность накрыла Лекс почти физически. У неё и раньше были товарищи по команде. Но такого друга никогда не было. Того, кто говорит правду без жестокости и хранит твои секреты без осуждения.       — Что мне делать? — спросила Лекс. — Я не могу просто вернуться к занятиям и притворяться, что поцелуя не было. Я не могу сидеть напротив неё, смотреть видео и обсуждать опеку в защите, когда всё, чего я хочу — это снова коснуться её.       — Возможно, придется. По крайней мере, сейчас. Дай ей пространство. Пусть она придет к этому в своем ритме, а не в твоем.       — Звучит как пытка. — Лекс откинулась на спинку стула.       — Это звучит как уважение к чужим границам. Знаю, для тебя это концепция новая.       — Удар ниже пояса. — Но уголок рта Лекс дернулся вверх.       — Зато точный. — Элиз отпила чаю. — Я серьезно, Лекс. Если ты попрешь напролом, как ты привыкла, ты спугнешь её навсегда. Она ответила тебе на поцелуй. Это что-то да значит. Дай этому созреть по её расписанию, а не по твоему.       Они допили напитки. Элиз заказала второй чай, а Лекс взяла какую-то выпечку, вкуса которой не почувствовала. Они говорили о команде, о предстоящем выезде в Бостон, об очевидной симпатии Роуэн к Лекс и о том, как деликатно дать ей это понять. Элиз рассказала историю про прошлый сезон «Валькирий», когда они играли на катке с дырявой крышей, и Мара вела игру, пока на лед лил настоящий дождь. Лекс смеялась, представляя Мару у борта в непромокаемом плаще, со свистком в зубах, наотрез отказывающуюся переносить матч. Затем Элиз как бы между прочим упомянула, что переписывается с физиотерапевтом из спортивной клиники. «Ничего особенного», — сказала она, но то, как она заправила прядь волос за ухо, говорило об обратном. Лекс запомнила это, но промолчала. Элиз поделится, когда будет готова.       Поговорили и о Фрэнки — о том, как она в свои выходные волонтерит в детской хоккейной секции, тренируя десятилеток с тем же хаотичным энтузиазмом, с которым делает всё на свете.       — Она плакала после первого занятия, — сказала Элиз. — Дети подарили ей открытку «Лучшему тренеру» с рисунком, где она блокирует бросок. Она приклеила её внутри своего шкафчика.       — Она бы тренировала и во время апокалипсиса, — добавила Элиз. — Здание будет полыхать, а она всё равно будет кричать смены звеньев.       — За это я её и люблю.       — Все её за это любят. Мара такая же. Меня в Маре беспокоит только одно: позволит ли она когда-нибудь кому-то пробиться сквозь тренера. Есть ли в её жизни место для человека, который не является частью игры.       Лекс посмотрела в окно. Дневной свет угасал над Феникс-Ридж, небо меняло цвет с синего на бледно-золотой — первый намек на закат, который через час превратит океан в кованую медь. Мимо по тротуару прошла пара, держась за руки и смеясь над какой-то шуткой. Эта обыденность отозвалась острой болью.       — Есть, — сказала Лекс. — Вчера я это почувствовала. Когда она ответила на поцелуй. Там внутри — целый человек, под всем этим контролем, страхом и броней. И она хочет выбраться. Просто не знает как.       Когда они вышли из кофейни, телефон Лекс завибрировал. Она взглянула на экран, и внутри всё екнуло.       Мама.       Она не разговаривала с матерью четыре года. Дала телефону прозвонить. Наблюдала, как пульсирует экран. А потом, прежде чем успела передумать, ответила.       — Александра. — Голос матери был отрывистым и четким — голос женщины, которая тренировала команды-чемпионы и так же растила дочь. — Я видела статью в Sports Illustrated, мне переслали. Значит, ты теперь в хоккее.       — Привет, мам. У меня всё хорошо, спасибо, что спросила.       — Я звоню не для того, чтобы спорить. Я звоню, потому что посмотрела записи игр. Ты хороша. Лучше, чем я ожидала. — Пауза. — Но ты также совершаешь все те ошибки, о которых я тебя предупреждала. Ломаешь систему, импровизируешь там, где нужно выполнять установку, и лезешь в бутылку с тренером.       Лекс прижалась спиной к кирпичной стене «Лаванды». Элиз стояла в паре шагов, наблюдая и давая ей пространство.       — Ты смотрела мои игры?       — Я уже дважды наблюдала, как твоя карьера летит под откос. Видела это в хоккее на траве и вижу сейчас. У тебя больше таланта, чем у кого-либо из тех, кого я тренировала, включая олимпийцев. И ты всё пускаешь на ветер, потому что не выносишь, когда тебе указывают, что делать, те, кто знает больше тебя.       Слова попадали точно в старые раны, как скальпели. Мать всегда знала, где резать.       — У этого звонка есть цель? — голос Лекс был безжизненным. Свободная рука сжалась в кулак.       — Цель в том, что у тебя есть шанс. Настоящий шанс, в настоящей лиге, с настоящим тренером. Не просри его так же, как просрала хоккей на траве.       — Я не «просрала» его. Я заступилась за себя и за молодых игроков, и федерация меня за это наказала.       — Ты сожгла все мосты, потому что не умеешь держать себя в руках. Лекс закрыла глаза. Вечерний воздух был теплым, в груди было тесно. Ей двадцать восемь лет, она стоит на тротуаре в Феникс-Ридж, и мать в очередной раз говорит ей, что она — разочарование. Снова. До сих пор. Всегда.       — Мне пора, мам.       — Александра...       — Пока.       Она завершила вызов и простояла так целую минуту, просто дыша, глядя на выцветшую фиолетовую краску на стене кофейни. Руки дрожали. Элиз коснулась её руки.       — Ты как?       — Хреново, — Лекс убрала телефон в карман. — Но я справлюсь.       ***       Они возвращались домой, когда небо над крышами стало оранжевым, а океан вспыхнул последним светом. Улицы Феникс-Ридж затихали, кофейни убирали столики, магазин серфингистов на углу заносил стойки внутрь, а женщина из цветочной лавки тащила охапки нераспроданных букетов к фургону. Лекс вдыхала соленый воздух и думала о Маре, которая сейчас едет в свой пустой дом, кормит Голди, сидит одна на кухне, и ей не с кем поговорить о худшем дне в её профессиональной жизни. От этой картины сердце сжималось.       Элиз приготовила ужин — пасту с песто и овощами с фермерского рынка. Они ели за маленьким кухонным столом при открытых окнах. Элиз рассуждала о предстоящей игре против лидеров лиги и новой ротации в защите, которую хотела попробовать Лу. Лекс слушала вполсилы — вторая половина её мозга неотступно возвращалась к Маре.       После ужина Лекс сидела на диване с телефоном в руке. Она не писала и не звонила Маре, но думала только о ней. О голубых глазах. О напряжении в лице. О надломе в голосе. О том, как дрожали её руки, когда она схватила сумку и сбежала.       Ей придется быть терпеливой. Придется доказать, что это не игра, не охота за трофеем, не привычный сценарий «вспыхнула и исчезла». Ей нужно показать Маре, что ей нужны не шестьдесят секунд обжигающей капитуляции, а она вся — настоящая Мара, та, что внутри.       Ей нужна была Мара Эллисон. Вся целиком. Тренер и женщина. Дисциплина и голод. Броня и человек, прячущийся под ней.       И она была готова ждать.       Она вертела телефон в руках, глядя на темный экран, и думала о том, каково это — снимать эту броню слой за слоем, пока Мара не останется перед ней беззащитной, доверяющей и желанной. От этого образа по телу разливался жар, в котором поровну было желания и нежности. Это сочетание было настолько не похожим на всё, что она чувствовала раньше, что пугало её почти так же сильно, как и будоражило.       Она положила телефон на журнальный столик. Закрыла глаза. Слушала, как Элиз возится на кухне и как шумит вдали океан.       Она сможет подождать. Она никогда не умела этого делать — терпение не входило в список её достоинств. Она всегда атаковала, давила, неслась вперед с той взрывной энергией, которая делала её неудержимой на льду. Но это был не лед. Это была Мара. А ради Мары стоило научиться двигаться иначе.       Она сможет подождать. Ради Мары она научится.