Силовая игра (Power play)

      Глава 19       Сон был ярким, тягучим и теплым.       Мара лежала на незнакомом пляже; песок обжигал спину, а солнце давило на обнаженную кожу тяжелым золотым медом. Океан был совсем рядом. Она слышала его — ритмичный накат и отступление волн, и этот шум совпадал с другим ритмом, рождавшимся ниже, между ног. Чьи-то губы двигались там с таким терпением и сосредоточенностью, что Мара невольно выгибалась, отрываясь от песка.       Она застонала. Звук был далеким, приглушенным, принадлежащим спящему человеку. Рот между её бедер был неутомим и искусен; язык выводил узоры, которые она узнавала, на которые её тело научилось откликаться за последнюю неделю. Наслаждение нарастало медленными кругами, расходясь от центра к бедрам, животу и подколенным впадинам. Пляж растворился. Песок превратился в простыни. Солнце стало серым предрассветным светом, пробивающимся сквозь шторы. Океан обернулся звуком её собственного дыхания, рваного и частого. Рот между её ног был настоящим.       Мара вынырнула из сна, резко вдохнув — уже не от неожиданности, а оттого, что мастерство Лекс в точности соответствовало её ожиданиям. Спальня материализовалась по частям: медленно вращающиеся лопасти потолочного вентилятора, вставленные в рамки тренерские сертификаты на стене, тумбочка с очками для чтения и стаканом воды, поставленным туда перед сном. Её собственный дом. Финикс-Ридж.       А между бедер — темная голова Лекс, двигающаяся с намеренной, неспешной самоотдачей.       Рука Мары инстинктивно нашла волосы Лекс; пальцы нырнули в густые волны, сжавшись неосознанно. Лекс издала низкий, одобрительный звук, и эта вибрация прошла по нервным окончаниям Мары, словно ток. Граница между сном и явью всё еще была размыта: разум окутан туманом, а тело — предельно обострено; каждое ощущение усиливалось этим призрачным переходом от бессознательного к осознанному блаженству.       — Лекс, — голос был охрипшим со сна.       Лекс не подняла головы. Её язык нажал плашмя, очертил круг, снова нажал — ритм был ровным и знающим. Одной рукой она упиралась во внутреннюю сторону бедра Мары, удерживая её. Другая рука скользнула ниже, пальцы обвели влажную кожу, а затем один палец вошел внутрь и согнулся.       Дыхание Мары прервалось.       Давление было глубоким и прицельным. Палец Лекс изгибался, нажимал, и сочетание этого движения с лаской клитора было невыносимым. Бедра Мары дернулись, из горла вырвался звук — сырой и отчаянный.       — Так можно? — пробормотала Лекс ей в кожу.       — Да, — слово было едва слышным. — Не останавливайся.       Лекс не остановилась. Её язык держал ритм, палец работал медленными, подцепляющими толчками, и двойное ощущение росло быстро и мощно, сходясь в одной точке где-то глубоко в тазу. Наслаждение говорило с телом напрямую, на языке более древнем, чем мысль.       Затем рука Лекс сместилась. Влажный палец скользнул ниже того места, где был только что, и мягко прижался к анусу Мары.       Всё тело Мары одеревенело.       — Лекс...       — Доверься мне, — слова согрели её клитор. — Останься со мной.       Давление было медленным, осторожным — ничего подобного Мара раньше не пробовала. Палец Лекс плавно вошел внутрь; рот Мары раскрылся, но не вылетело ни звука. Эта наполненность была иной, чем та, что она знала. Глубже, интимнее.       Место, которого никто никогда не касался... Сама уязвимость этого момента, его новизна послали по её нервной системе ударную волну, которая перестроила все ощущения, происходящие одновременно. Язык Лекс на клиторе. Палец Лекс в этом новом, шокирующем месте. Две точки удовольствия слились в нечто настолько интенсивное, что зрение Мары затуманилось, а мысли растворились в белом шуме.       — О Боже, — её голос звучал чуждо. — О Боже, Лекс...       Руки скрутили простыни. Спина выгнулась над матрасом. Вентилятор лениво кружился под потолком, в углу тихо похрапывала Голди, за окном пересмешник выводил первые утренние ноты — и всё это было лишь фоном для того ошеломляющего действа, что творилось между её ног. Пальцы ног впились в плечи Лекс, бедра мелко задрожали, и оргазм накрыл её с такой силой, что вырвал крик из горла. Тело свело судорогой, в глазах побелело, она так крепко вцепилась в простыни, что край на резинке сорвался с угла матраса.       Всё длилось дольше обычного. Волна за волной тело сжималось и отпускало; отголоски перекатывались через неё затихающими, но неумолимыми пульсациями. Лекс продолжала ласкать её нежно до самых последних содроганий, пока дрожь не унялась и Мара не осталась лежать на подушках — обмякшая, тяжело дышащая, с телом, гудящим от такого абсолютного удовлетворения, что оно граничило со ступором.       Лекс поднялась выше и легла рядом, опершись на локоть. Она была нагой, темные волосы спутались, губы блестели, а карие глаза светились довольством и нежностью. Такое выражение лица она позволяла себе только наедине, только в эти минуты, когда дерзость и бравада слетали, обнажая настоящую Лекс — ту, что баюкала Мару, когда та плакала, шептала утешения ей в волосы и смотрела на неё так, будто она — самое важное, что есть в мире.       — Ты была такой притягательной, пока спала, — сказала Лекс. Её пальцы выводили медленные круги на животе Мары. — Я просто обязана была попробовать тебя на вкус.       Мара закрыла лицо рукой. Она улыбалась и дрожала, сердце молотило в ребра. Ей сорок восемь лет, она лежит в собственной постели в половине шестого утра с двадцативосьмилетней женщиной, которая только что разбудила её лаской и вытворила с её телом то, о чем Мара и сама не знала, что хочет этого. В этом было столько же абсурда, сколько и восторга.       — Ты меня в могилу сведешь, — выдохнула Мара.       — Славная будет смерть.       Лекс обняла Мару за талию, притягивая к себе, и они лежали, сплетясь телами в сером утреннем свете, пока Голди безмятежно спала на своей подстилке в углу. Из окна доносилось первое щебетание птиц и далекий шум океана — тот самый двухтактный ритм, что сопровождал каждое её утро в Финикс-Ридж. В доме пахло кофе из кофеварки с таймером, соленым воздухом, пробивавшимся сквозь старые оконные рамы, и теплым ароматом кожи Лекс, который стал для Мары таким же привычным, как её собственный.       Мара повернулась в объятиях Лекс лицом к ней. Она изучала волевой подбородок, темные ресницы, шрам на костяшке, татуировку розы ветров, выглядывающую из-под края простыни. Каждая деталь заучивалась наизусть. Заносилась в каталог. Становилась бесценной.       — Кто-нибудь знает? — спросила Мара. — В команде?       Пальцы Лекс продолжали выводить узоры на бедре Мары. — Никто. Но, думаю, Элиза что-то подозревает.       — Насколько сильно подозревает? — пальцы Мары замерли на ключице Лекс.       — Настолько, что перестала спрашивать, куда я ухожу по ночам, и начала оставлять дверь номера незапертой.       У Мары внутри всё сжалось. Тепло постели, послевкусие оргазма, золотистое спокойствие наготы рядом с Лекс — всё это слегка отступило, когда профессиональная часть мозга проснулась и начала производить расчеты. Подозрения Элизы означали, что и в раздевалке могут начаться пересуды. Подозрения в раздевалке означали, что слухи дойдут до руководства. Руководство — это Астория. Астория — это скандал. Скандал — это конец всему, что Мара восстанавливала годами кропотливой, дисциплинированной работы по возведению стен.       — Нам нужно быть осторожнее, — сказала Мара.       — Или мы могли бы перестать осторожничать.       Желудок Мары свело судорогой. Она знала этот тон. Слышала его на собраниях команды, когда Лекс собиралась оспорить бессмысленное упражнение, слышала на пресс-конференциях, когда репортер задавал глупый вопрос. Тон человека, который решил сказать неудобную правду и которого невозможно переубедить.       Лекс повернулась на бок; её темные глаза встретились с глазами Мары с такой интенсивностью, что спальня вдруг показалась теснее.       — Я хочу открытости, Мара. Я не хочу красться и притворяться днем, что ты просто мой тренер, а ночью приходить в твою постель так, будто это что-то постыдное. Я ненавижу уходить до рассвета. Ненавижу то, что не могу прикоснуться к тебе на катке. Ненавижу, как ты вздрагиваешь каждый раз, когда кто-то проходит мимо твоего кабинета, если я внутри.       — Я не вздрагиваю, — Мара подтянула простыню выше — рефлекс такой же автоматический, как и отрицание.       — Вздрагиваешь. Каждый раз. — Рука Лекс замерла на бедре Мары. — Я понимаю почему. Я уважаю твои причины. Но я хочу большего, чем украденные часы и запертые двери. И я думаю, ты тоже этого хочешь.       — То, чего я хочу, не меняет реальности нашего положения. — Мара услышала, как её голос стал сухим, профессиональным — тренерским голосом, который она использовала, когда игрок переступал границы. Она ненавидела этот голос. Ненавидела использовать его с Лекс, в своей постели, когда простыни еще хранили тепло секса. — Я твой тренер, Лекс. Одной только иерархии в наших отношениях достаточно, чтобы уничтожить мою карьеру.       — Ты женщина, в которую я влюбляюсь.       Последовавшая за этим тишина была оглушительной. Мара почувствовала, как эти слова отозвались в груди, в ребрах, в самом нежном и напуганном центре сердца, который готовился к этому моменту еще с Бостона. Она знала, что это случится. Видела, как это назревает в том, как Лекс смотрит на неё наедине: переход от желания к преданности, от жажды — к потребности. Она видела это в раздевалке после игры, в том, как Лекс прижимала её к шкафам и смеялась, уткнувшись лицом в волосы Мары, в том, как крепко сжимались её руки — будто она боялась, что Мара исчезнет, если её отпустить.       Влюбляется... Лекс Лэндри, прибывшая в Финикс-Ридж с репутацией любительницы коротких интрижек, героини таблоидов и вереницы сменяющих друг друга красавиц, влюблялась в своего сорокавосьмилетнего тренера в городке, пахнущем морской солью и строительной пылью.       Слова, которые она хотела сказать в ответ, застряли в горле. Три слова. Простых, правдивых и пугающих. И она проглотила их целиком, потому что, произнеси она их вслух, всё станет реальностью — необратимой реальностью. Она построила свою жизнь на контроле. На тщательном управлении рисками, оглаской и уязвимостью. Сказать «я тебя люблю» — значит вручить Лекс оружие, способное разрушить всё, что Мара восстанавливала годами. И тот факт, что она доверяла Лекс и знала, что та не воспользуется этим оружием, делал страх только сильнее — ведь полное доверие означало, что в случае неудачи потеря будет абсолютной.       — Лекс, — голос дрогнул. — Мы не можем открыться. Ты знаешь, что будет. Пресса нас сожрет. Лига начнет расследование. Астория может поддержать нас, а может и нет, и если нет — я теряю работу. Не только эту. Вообще любую. Никто не наймет тренера, который «воспользовался положением» с игроком.       — Значит, будем прятаться вечно?       — Прятаться сейчас. Пока не закончится сезон. Пока мы не поймем, что это такое и как это защитить.       Челюсть Лекс напряглась. Разочарование в её глазах было обнаженным, нескрытым, и Мара ненавидела себя за то, что вызвала его. Ненавидела быть той, кто чертит линии, кто строит стены, кто не может произнести три слова, давящие на ребра, потому что слишком боится того, что случится, когда они вырвутся на волю.       — Я знаю, это не то, что ты хочешь слышать, — сказала Мара. Она протянула руку и коснулась лица Лекс; большой палец проследил за жесткой линией челюсти. Кожа Лекс была теплой. Утренняя щетина казалась мягкой. — Но мне нужно, чтобы ты мне доверилась. Я не говорю «никогда». Я говорю «не сейчас». Когда сезон закончится, когда расстановка сил изменится, мы что-нибудь придумаем. Вместе. Но сейчас огласка может уничтожить нас обоих, и я не позволю тому, что случилось с Сарой, повториться снова.       Упоминание Сары попало в цель. Мара видела, как досада в глазах Лекс сменилась мягкостью, как это всегда бывало, когда всплывало прошлое Мары. Лекс знала достаточно. Знала об увольнении, о четырех годах восстановления, о цене ошибки. Она не давила, когда звучало имя Сары. Это было одной из черт, которые Мара любила в ней: способность быть яростной, упрямой и требовательной, а затем — в мгновение ока — стать чуткой. Терпеливой. Готовой ждать, потому что понимала, что именно защищает это ожидание.       — А если я устану прятаться?       — Тогда позволь мне сделать так, чтобы ожидание того стоило.       Мара спустилась ниже по кровати. Она устроилась между бедер Лекс и посмотрела снизу вверх на женщину, которая только что призналась ей в любви. Выражение лица Лекс — раздосадованное, жаждущее и невольно смягчающееся — заставило сердце Мары сжаться с такой силой, что перехватило дыхание.       Она опустила голову и попробовала Лекс на вкус, влажную и горячую — этот вкус она жаждала теперь с пугающей силой. Рука Лекс вцепилась в её волосы; звук, который издала Лекс, был сырым, полным нужды и прекрасным. Доминирование, которое Лекс так естественно проявляла в их близости, уступило место тому, чего Мара в ней никогда не видела: уязвимости. Тело Лекс обмякло под её губами, бедра разошлись шире, дыхание потеряло ровный ритм, став рваным и отчаянным. Женщина, которая контролировала любую ситуацию, теперь дрожала; её челюсть расслабилась, глаза увлажнились, дерзкая броня спала, и осталась просто Лекс — открытая, нуждающаяся и доверяющая Маре вести её за собой.       Мара действовала языком с уверенностью, которая росла с каждым разом. Она изучала карту наслаждения Лекс, узнавая, какое давление заставляет её ахнуть, какое — застонать, а какое — в беспомощном порыве выгибать бедра. Она подняла руку, скользнула двумя пальцами внутрь и почувствовала, как Лекс сжалась вокруг них. Затем хватка Лекс в её волосах ослабла. Её руки раскрылись и упали на простыни, она лежала неподвижно — не пассивно, а по собственному выбору. Осознанно. Сдержанность человека, который мог бы прижать Мару к любой поверхности в этом доме, но предпочел этого не делать. Глубина этого доверия отозвалась болью в груди Мары.       Она работала ртом и пальцами одновременно; язык описывал круги, пока пальцы изгибались и нажимали, находя ту самую точку, от которой пресс Лекс сокращался, а дыхание прерывалось. Бедра Лекс оторвались от постели, рука снова судорожно вцепилась в волосы Мары, и спальню заполнили звуки — хриплые, надломленные, нарастающие. Мара не останавливалась, не замедлялась, подстегивая её каждым движением, пока Лекс не взорвалась с надтреснутым криком, эхом отразившимся от стен. Её тело выгнулось дугой, натянутой до предела. Мара поцеловала внутреннюю сторону бедра Лекс, поднялась выше и прижала её к груди. Какое-то время они просто дышали, сплетенные в простынях, пахнущих сексом и соленым воздухом, пока утренний свет за шторами становился всё ярче.       — Стоило ожидания? — прошептала Мара в висок Лекс.       Лекс рассмеялась. Тихо, тепло и немного ворчливо.       — Не надейся, что это избавит тебя от серьезного разговора.       — Знаю. — Мара прижалась губами к плечу Лекс, чувствуя вкус соли.       — Но да. Стоило.       Лекс первой выбралась из постели. Она натянула боксеры и одну из старых турнирных футболок Мары — ткань туго обтянула её плечи, а подол едва доходил до бедер. Мара наблюдала за ней из кровати и чувствовала, как в груди что-то сдвигается — и это не было желанием. Лекс смотрелась здесь так, будто была на своем месте. В доме Мары. В футболке Мары. Идущая босиком на кухню, а собака трусит следом.       Мара накинула халат и пошла за ней. Она нашла Лекс у плиты: та одной рукой мешала яичницу, а другой скармливала Голди кусочек сыра. Кофеварка уже работала. Лекс разобралась с настройками еще на второе утро своего пребывания здесь, и тот факт, что она помнила, как Мара любит крепкий кофе без сахара, заставил горло Мары сжаться по причинам, которые она отказывалась анализировать.       — Ты их сожжешь, — сказала Мара, прислонившись к столешнице.       — Я их не жгу. Я придаю им характер. — Лекс ткнула яйца лопаткой. Они определенно подгорали.       — «Характер» — это то, как называют еду, когда не умеют готовить.       — Я элитный атлет. Мне не нужно уметь готовить. Мне нужно, чтобы кто-то готовил для меня. — Лекс обернулась и ухмыльнулась, и эта улыбка была такой открытой, такой беззащитной, так непохожей на того дерзкого игрока, что красуется на тренировках, что Мара рассмеялась. Настоящим смехом. Тем, что идет из самой глубины живота и удивляет тебя саму, потому что ты уже забыла, каково это — смеяться на собственной кухне с другим человеком в семь утра.       Лицо Лекс изменилось, когда Мара рассмеялась. Смягчилось, наполнилось каким-то сырым, робким восторгом.       — Тебе стоит делать это чаще.       — Критиковать твою стряпню?       — Смеяться.       Слово мягко повисло между ними. Мара отвела взгляд, занявшись кофейными кружками. Лекс переложила яичницу на тарелки, и они сели за маленький кухонный стол. Голди устроилась ровно посередине между ними; её хвост подметал пол, а голова поворачивалась от тарелки к тарелке с оптимизмом, граничащим с безумием.       Лекс ела быстро и эффективно — привычка человека, проведшего годы в командных столовых. Между укусами она достала телефон, взглянула на него и положила экраном вниз на стол.       — Мама снова звонила вчера.       Мара отложила вилку.       — Ты ответила?       — Нет. — Лекс задумчиво поковыряла яичницу. — Она оставила голосовое. Сказала, что смотрела матч в Бостоне. Сказала, что я стала лучше читать игру в защите. — Пауза. Дерзость исчезла. Осталась двадцативосьмилетняя девушка, всю жизнь пытающаяся заслужить одобрение того, кто выдает его по карточкам, как в военное время. — Она не может просто сказать, что гордится мной. Ей обязательно нужно превратить это в тренерское замечание.       Мара потянулась через стол и накрыла руку Лекс своей. — Ты не обязана ей перезванивать.       — Знаю. — Лекс перевернула ладонь и переплела их пальцы. Хватка была теплой и надежной. — Но, думаю, я всё-таки позвоню. Со временем. Не потому, что она это заслужила. Просто я не хочу быть человеком, который не умеет прощать. — Она подняла глаза, и они блестели от слез. — Кстати, ты бы ей понравилась. Ты точно в её вкусе. Целеустремленная, пугающая, помешанная на системах.       Мара сжала её руку.       — Я ни капли не похожа на твою мать.       — Нет. — Большой палец Лекс очертил костяшку Мары. — Не похожа. В этом-то и вся суть.       Они сидели, держась за руки, пока спальня наполнялась светом, и Голди наконец зашевелилась на подстилке, потянулась, зевнула и подошла, чтобы ткнуть холодным носом в руку Мары. Мара почесала собаку за ухом, почувствовала теплое дыхание Лекс на своей шее и подумала о любви. О её форме. О том, как она жила без неё так долго, убедив себя, что любовь ей не нужна, не важна, что без этой уязвимости и риска ей спокойнее. О том, как сильно она ошибалась.       Она больше не узнавала саму себя.       Женщина, которая час спустя принимала душ и собиралась на каток, проходя через утреннюю рутину с отметинами Лекс на шее, скрытыми под воротником водолазки, и со вкусом Лекс на губах, не была той женщиной, что приехала в Финикс-Ридж полгода назад. Та женщина была собранной, закрытой и твердо знала свои границы. Та женщина никого не подпускала за периметр, выстроенный после Сары, не позволяла никому подойти достаточно близко, чтобы оставить след, не лежала нагой в сером утреннем свете и не говорила кому-то, что пытается защитить то, что у них есть.       Эта женщина напевала под нос, пока варила кофе. Эта женщина улыбалась своему отражению в зеркале в ванной и замечала с приливом тепла едва заметное покраснение на подбородке — след от долгих ласк. Эта женщина приседала, чтобы погладить Голди за ушами, и шептала: «Твоя вторая мама только что ушла. Никому не говори», а потом закрывала рот рукой на слове «мама», словно это было что-то непристойное.       Она ела в сторону арены с негромко включенным радио, не слушая музыку; соленый воздух был теплым, врываясь в приоткрытое окно, а легкость в груди граничила с безрассудством. Океан слева был ровным и серебристым, новая арена справа возвышалась белым сияющим колоссом, а где-то позади Лекс ехала по той же дороге в солнечных очках, с опущенным стеклом и той же тайной, жгущей сердце.       Она чувствовала себя подростком. Рассеянной, окрыленной, охваченной постоянным жаром — тем самым, когда ты хочешь кого-то, кто хочет тебя в ответ. Она заехала на тренерскую парковку, заглушила мотор и посидела мгновение, положив руки на руль. Дышала. Собиралась. Надевала профессиональную маску, которую ей предстояло носить следующие двенадцать часов. Тренер Эллисон. Главный тренер «Валькирий Финикс-Ридж», дисциплинированная, сдержанная и безупречная.       Маска встала на место. Подросток отступил. Тренер вошла в здание, и никто — ни один человек в коридорах, кабинетах или раздевалке — не подозревал о женщине внутри нее. Женщине, которая была в ужасе и в восторге, которая влюблялась и не знала, как долго еще сможет удерживать эти две половинки себя от столкновения.