Силовая игра (Power play)

      Глава 18       Лекс провела лучший матч в своей жизни.       Она чувствовала это прямо в процессе — редчайший случай. Обычно лучшие выступления осознаются лишь задним числом, на видеоразборе следующим утром, когда адреналин схлынул, тело остыло, а на записи виден блеск, который игрок, будучи внутри момента, просто не мог заметить. Но сегодня, на льду Бостона, на той самой арене, где она девчонкой смотрела хоккей, Лекс кожей чувствовала: она вышла на уровень, которого прежде никогда не достигала.       Всё было стремительным. Она читала игру на полшага раньше соперниц, ноги были на рывок быстрее, руки — на долю секунды техничнее. Она перехватывала пасы еще до того, как пасующий успевал направить шайбу. Она закладывала виражи на таких скоростях, что защита противника прогибалась, словно трава под порывом ветра. Их связка с Камиллой выглядела для трибун чистой телепатией, но на деле была плодом недель системной работы, индивидуальных тренировок и той суровой тактической выучки, которую Мара вдалбливала в неё с первого дня.       Первая шайба залетела в стартовом периоде. Отрыв после перехвата в нейтральной зоне — Лекс так чисто раскачала вратаря, что бедняга всё еще катилась влево, когда шайба уже вонзилась в сетку справа. Арена взорвалась. Бостонские фанаты, помнившие Лекс еще по хоккею на траве, по скандалам в таблоидах и той самой съемке для Sports Illustrated, принесшей ей славу, взревели с такой яростью, что задрожали заградительные стекла. Команда облепила её в центре льда; Лекс ухмылялась сквозь кучу тел, но глазами искала скамейку. Искала Мару. И нашла — короткий, едва заметный кивок, профессиональный, сдержанный, но таивший в себе тепло, которое могла прочесть только Лекс.       Второй гол стал настоящим произведением искусства. Комбинация «стенка» с Камиллой в три касания, два обманных движения головой и бросок в одно касание из слота, не оставивший вратарю шансов. Услышав сирену, Лекс проехала мимо скамейки и на этот раз позволила себе посмотреть Маре прямо в глаза. Выражение её лица — гордость, жажда и та мучительная невозможность отпраздновать это вместе с человеком, к которому нельзя прикасаться на людях, — выжглось в её памяти клеймом.       Система Мары. Архитектура Мары. Тренерская рука Мары чувствовалась в каждом движении Лекс, и знание того, что Мара стоит там, за бортом, и видит, как она безупречно воплощает её замыслы, было наркотиком посильнее любого допинга. Эта победа выводила «Валькирий» в зону плей-офф. Команда, которую все списали со счетов в начале сезона, франшиза-новичок со скандальной первогодкой и тренером, которого никто не хотел нанимать, выходила в постсезон. Общая уверенность гудела по всей скамейке, словно ток по проводам.       «Валькирии» выиграли 4:1. У Лекс — дубль и результативная передача; она находилась на льду при трех забитых шайбах из четырех. Бостонские трибуны, её родной город, устроили ей овацию, когда прозвучала финальная сирена. Этот звук вибрировал в груди и проникал в кости, как наследство, которого она ждала всю жизнь.       Но единственное, чего она хотела сейчас, — это Мара.       Послематчевая суета с прессой была неистовой. Камеры, микрофоны, журналисты, выкрикивающие вопросы об игре, голах, карьере, переходе из другого вида спорта, скандалах и фотосессии. Хорошенькие женщины из пресс-корпуса наклонялись к ней с диктофонами и улыбками, охотники за автографами прижимались к ограждениям с маркерами и джерси. Девчонка лет девятнадцати, с короткой стрижкой и во фланелевой рубашке, подняла плакат: «ЛЕКС, ТЫ МОЙ ГЕРОЙ» с радужным сердцем. Лекс расписалась, сделала с ней селфи и почувствовала прилив тепла от осознания того, как важна эта видимость.       Она разделалась с медиа-обязательствами так быстро, как только могла, давая профессиональные, краткие ответы, пока её мысли были заняты другим: где-то в этом здании Мара заканчивает свои дела и готовится к летучке со штабом. Репортер из ESPN спросила о переходе из хоккея на траве, и Лекс выдала стандартную фразу о смежных навыках и тренерской работе, но сама думала о руках Мары, рисующих на тактической доске ту самую схему, что привела ко второму голу. Местный ведущий спросил о детстве в Бостоне, и Лекс улыбнулась, вспоминая арену, но на самом деле перед глазами стояло лицо Мары этим утром в отеле — заспанное, без грамма косметики, и голубые глаза, в которых не осталось тайн.       Лекс всё еще была в форме, джерси пропиталось потом, волосы прилипли к лицу, тело гудело от двойного кайфа — борьбы и предвкушения. Запах катка въелся в кожу: холодный воздух, резина и соль собственного напряжения. Она извинилась перед последней группой журналистов и пошла по коридорам арены — прочь от пресс-центра, прочь от раздевалки команды, в сторону неиспользуемых помещений в дальнем крыле здания. Стук её щитков эхом отдавался от бетонного пола. Коридоры становились темнее, лампы над головой — реже, звуки празднования затихали позади, пока единственным, что она слышала, не стал её собственный пульс.       Она нашла пустую раздевалку через три коридора. Гостевая кладовая для экипировки: не заперта, свет выключен, пахнет старой резиной и дезинфектором. Достала телефон и набрала сообщение: «Склад инвентаря С. Третий коридор за пресс-центром. Живо сюда».       Прошло три минуты. Четыре. Лекс прислонилась к шкафчикам, прислушиваясь к звукам здания. Стены гудели от работы холодильных установок. Где-то наверху гулко и пусто лязгнула труба. Тело остывало после игры, пот холодел на коже, но жар под ребрами не имел к хоккею никакого отношения. Проверила телефон. Ответа нет. Пять минут.       А затем — шаги в коридоре, быстрые, целенаправленные. Дверь открылась, Мара шмыгнула внутрь, замок щелкнул, и темная комната сузилась до пространства между их телами.       — Что ты творишь? — голос Мары сорвался. Она всё еще была в тренерской форме: куртка застегнута, бейдж на шее, волосы собраны в «игровой» хвост. Профессиональная, собранная, но глаза горели.       Лекс не ответила словами. Она шагнула вперед, взяла лицо Мары в ладони и поцеловала её. Поцелуй был жестким, голодным, со вкусом холодного воздуха и соли — резким и чистым. Руки Мары вцепились в джерси Лекс, тело выгнулось навстречу, и вся профессиональная выдержка испарилась, как лед на горячем лезвии.       — Ты была невероятна сегодня, — выдохнула Мара в промежутке между поцелуями. — Второй гол... чтение перехода... Я никогда не видела, чтобы так играли.       — Я играла для тебя. — Лекс толкнула Мару назад, пока та не врезалась лопатками в ряд пустых шкафчиков; металл отозвался дребезжанием. Она прижалась к ней всем телом. Лекс успела скинуть часть защиты в гостевой кабинке после прессы — джерси, нагрудник, щитки лежали кучей, — и теперь на ней были только спортивный бра и компрессионные шорты. Кожа еще влажная после быстрого ополаскивания, тело буквально излучало жар трех периодов. Контраст обнаженной, раскрасневшейся кожи Лекс и застегнутой на все молнии тренерской куртки Мары кружил голову. От Лекс пахло мылом и едкой солью напряжения, её система всё еще работала на запредельном адреналине. Ладони Мары нашли её голую талию и сжались.       Рука Лекс легла на пояс Мары. Она расстегнула её брюки с ловкостью человека, который думал об этом три периода и шестьдесят минут элитного хоккея. Пальцы скользнули внутрь — там было влажно, горячо и готово.       — Ты думала об этом во время игры, — утвердительно прошептала Лекс ей в губы.       — Я думала об этом с той секунды, как ты забила первый гол и посмотрела на меня.       Лекс застонала и толкнула пальцы глубже. Голова Мары откинулась на шкафчик с глухим звоном, рот приоткрылся, глаза зажмурились, бедра качнулись навстречу руке. В раздевалке было темно, если не считать аварийной подсветки вдоль плинтусов, заливавшей всё тусклым красным светом, который превращал их тела в тени, а звуки — в вибрацию металла.       Лекс ласкала её быстро и жестко, уверенным ритмом, который она уже успела изучить: точно зная, куда нажать, с какой силой, в каком темпе — так, чтобы дыхание Мары превратилось в хрипы, хрипы — в стоны, а стоны — в те сорванные, отчаянные звуки, ради которых Лекс жила. Другой рукой она уперлась в шкафчик над головой Мары, придавливая её к металлу, целуя и покусывая шею над воротником куртки.       — Кончишь, когда я скажу, — прошептала Лекс ей в ухо. — Не раньше.       Мара всхлипнула. Она так сильно вцепилась в джерси Лекс, что ткань затрещала по швам. Всё её тело было натянуто, как струна, мышцы скованы, бедра описывали тесные, безумные круги вокруг руки Лекс.       — Пожалуйста, — выдохнула она.       — Еще нет, — отрезала Лекс. — Жди. — Она продолжала методично, глубоко входить в неё пальцами, чувствуя, как Мара балансирует на самом краю, и эта власть пьянила её.       — Теперь давай. Кончай для меня, — прорычала Лекс.       Мара закричала — глухо, уткнувшись лицом в наплечник джерси Лекс; тело забилось в конвульсиях, шкафчики гремели при каждом спазме. Лекс не отпускала её, замедляя движения, помогая прожить каждый отголосок разрядки, и прижалась губами к виску.       — Вот так, — пробормотала она, чувствуя, как по телу Мары проходит последняя волна дрожи.       Когда Мара открыла глаза, они всё еще были затуманены. Темные, дикие, полные желания — в них не осталось ни одной из тех стен, что она строила годами. Без единого слова она положила руки на плечи Лекс и надавила вниз.       — Пожалуйста... я хочу... — голос Мары был сорван, но Лекс и без слов знала, чего она хочет.       Колени Лекс коснулись бетонного пола. Она даже не почувствовала удара. Она смотрела на Мару снизу вверх; та стояла, привалившись к шкафчикам, с расстегнутыми брюками и тяжело вздымающейся грудью, и её голубые глаза смотрели на Лекс с властью, которой прежде та не видела. Это не была власть тренера. Не профессиональная выдержка. Что-то гораздо более первобытное. Власть женщины, скрытой под маской наставника, женщины, которая, наконец, поняла, чего хочет, и начала это требовать.       Лекс спустила её брюки и белье до середины бедер и прижалась к ней губами. Пальцы Мары мгновенно впились в её волосы, и звук, который она издала, был одновременно молитвой и приказом.       Лекс заставила её кончить снова, на этот раз языком — быстро и яростно. Мара содрогалась, вцепившись в её волосы, всем телом ударяясь о металл. А затем она потянула Лекс вверх, прижала её к противоположному ряду шкафчиков, сама упала на колени и, заглянув ей в глаза, произнесла: — Теперь ты.       — Мара, я же потная как черт, — выдохнула Лекс. Не то чтобы она не хотела этого — хотела до безумия.       — Мне плевать, — отрезала Мара. — Я хочу почувствовать твой вкус. — Голос её был отчаянным, когда она стянула с Лекс шорты и белье.       Дыхание покинуло Лекс. Она уперлась руками в верхнюю часть шкафчиков и посмотрела вниз. Один этот вид — Мара на коленях перед ней — едва не доконал её. Рот Мары был теплым, жадным; нехватку опыта последних лет она компенсировала такой страстью и сосредоточенностью, в которой была вся Мара Эллисон — женщина, которая ничего не делала вполсилы. Она нашла нужный ритм за считанные секунды. Лекс сжимала металл шкафчика до онемения в пальцах, вжимаясь в её рот, и кончила с резким, сдавленным стоном, эхом отразившимся от бетонных стен.       Они еще не успели отдышаться, всё еще сплетенные у шкафчиков в тусклом красном свете, когда дверь открылась.       — Мара? Ты здесь? Кто-то сказал, что ты пошла сюда.       Голос Астории. Чистый, звонкий — и она была всего в паре метров от того, чтобы раскрыть их тайну.       Лекс сработала на чистом инстинкте. Она нырнула за дальний ряд шкафчиков, пригнувшись к самому полу; сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно на всю комнату. Она услышала, как Мара выпрямилась, услышала шорох поправляемой одежды, вжик молнии, а затем — голос Мары: ровный, профессиональный, не выдающий абсолютно ничего.       — Я здесь. Осматривала гостевые помещения, чтобы сделать заметки для нашей домашней площадки.       Астория прошла глубже. Лекс слышала цокот её каблуков по бетону. — Почему свет выключен?       — Только вошла. Еще не нашла выключатель.       Щелчок. Загудели люминесцентные лампы, залив комнату резким белым светом. Лекс вжалась в пол за шкафчиками, пульс бил в ушах. Один шаг влево — и Астория увидит её: раскрасневшуюся, полураздетую, с привкусом Мары на губах.       — Грандиозная победа сегодня, — сказала Астория. Её голос лучился энтузиазмом миллиардера, чьи инвестиции окупаются. — Команда выглядела потрясающе. Сыгранность Лекс с Камиллой — это просто электричество. То, как они разыграли второй гол... тайминг, видение площадки... Именно на это я и надеялась, когда подписывала контракт.       — Она осваивает систему, — ответила Мара. Её тон был образцом деловой сдержанности. Лекс, скорчившаяся за шкафчиками с замирающим сердцем, поразилась этой игре. — Её игровой интеллект развивается быстрее, чем я ожидала. Она подлинный талант.       — Я же говорила. Теперь нам нужно обсудить рывок в плей-офф. Сегодняшняя победа дает нам отличную позицию. Обсудим завтра за завтраком?       — Разумеется. Я подготовлю анализ игры. — Голос Мары не дрогнул. Ни разу. Лекс прижала кулак ко рту, чтобы не выдать себя ни звуком.       — Замечательно. Отдохни. Ты это заслужила. — Каблуки Астории застучали к выходу. — И Мара? Улыбнись. Ты только что выиграла важный матч.       Дверь закрылась. Шаги затихли в коридоре.       Тишина.       Лекс выдохнула. Она поднялась из своего укрытия на ногах, которые подкашивались от адреналина, подавленного смеха и остаточного электричества последних пятнадцати минут. Мара стояла в другом конце комнаты, прислонившись спиной к стене и прижав руку к груди. На её лице застыла смесь ужаса и дикого веселья.       Их взгляды встретились в пустой раздевалке.       Лекс начала хохотать. Напряжение перешло в абсурд. Это было слишком: прятаться за шкафами, пока хозяйка-миллиардерша рассуждает о «химии» в трех шагах от места, где Лекс только что ласкала её. Смех был истерическим и заразительным. Мара пыталась держаться секунды две, а потом сорвалась — закрыла рот рукой, плечи затряслись, из голубых глаз брызнули слезы от облегчения, адреналина и головокружительного ужаса от того, как близко они были к провалу.       — О, боже мой, — прошептала Мара. Рука всё еще на груди, дыхание частое. — Она была прямо здесь.       — «Сыгранность Лекс с Камиллой — это просто электричество», — процитировала Лекс, ухмыляясь. — Если бы она только знала.       Мара покачала головой, всё еще смеясь и дрожа. — Мне нужна минута. Мне нужно много минут.       — Сколько хочешь. — Лекс подошла и притянула Мару в свои объятия. Они стояли, смеясь, дрожа и прижимаясь друг к другу в резком свете люминесцентных ламп пустого склада в Бостоне.       — Я поверить не могу, — сказала Мара, отстранившись ровно настолько, чтобы заглянуть Лекс в лицо, — что я только что занималась сексом в каптерке. Мне сорок восемь лет, я главный тренер. У меня магистерская степень.       — И ты была великолепна.       — Я была безрассудной, безответственной и вела себя как девчонка.       — Ты вела себя как женщина, которая выиграла матч и отпраздновала это подобающим образом. — Лекс ухмыльнулась. — Очень подобающим. Мара прижалась лбом к её ключице. — Если бы Астория зашла на тридцать секунд раньше...       — Но она не зашла.       — А могла бы.       — Но не зашла. Вместо этого она похвалила твою работу и ушла. А ты стояла там с каменным лицом и несла про «развитие игрового интеллекта», пока я за шкафами пыталась не помереть. — Лекс улыбалась так широко, что заболели скулы. — Это было лучшее выступление в твоей карьере. Забудь про тренерство. Тебе надо в кино.       — Я тебя ненавижу, — буркнула Мара ей в грудь, но снова рассмеялась, и этот звук заполнил комнату.       Лекс уткнулась лицом в её волосы, чувствуя, как смех перерастает в нежность. Она крепче обняла женщину, которую держала, слушала её сердцебиение и понимала с уверенностью, которая больше не пугала, а просто была правдой: она влюбляется. Не так, как раньше — быстро, жарко и мимолетно. По-настоящему. Так, как это меняет тебя навсегда. Так, откуда не возвращаются.       Она сжала Мару еще сильнее и ничего не сказала, позволяя этому чувству заполнять грудь до боли.       Снаружи арена пустела. Слышались голоса уборщиков, гул выключающихся установок, далекие оклики персонала. Лампа над головой монотонно жужжала. В воздухе смешались запахи резины, дезинфекции, секса и волос Мары. Лекс вдыхала это и думала об отце. Его не было уже шесть лет, но именно он привел её сюда, когда ей было девять, купил хот-дог и сказал, что она может стать кем угодно. Что бы он подумал сейчас? Она стоит здесь после матча, обнимает женщину на двадцать лет старше, только что провела лучшую игру в своей жизни в спорте, которому отдала последние два года.       Ему бы понравилась Мара. Он бы разглядел сталь под выдержкой и тепло под сталью. Он бы наклонился к Лекс и сказал со своим негромким бостонским акцентом: «Эту не вздумай отпускать, малая».       Лекс еще раз поцеловала Мару в висок и прошептала: — Пойдем, пока нас еще кто-нибудь не хватился.       Мара кивнула, но они простояли так еще минуту, не двигаясь, в ярком, неуютном свете склада, просто держась друг за друга. До плей-офф оставалось три недели. Глаза Астории будут повсюду. А то, что росло в груди Лекс, уже давно переросло любые её планы оставить всё «просто и понятно».