Подарок на семь дней

      

— Стой-стой, погоди, — Арсений отрывает голову парня от своего паха и ловит ртом воздух, расфокусированно глядя в потолок туалетной кабинки. Блондинчик слишком умело сосёт, Арсения надолго не хватит. А с другой стороны, он тут прелюдий разводить и не собирался. — Давай, — отводит руки в стороны и цепляется за стену — ебать, фантазия — из натурального камня, намеренно отпуская контроль. Парнишка с усердием возвращается к начатому и, не чувствуя больше насаживающей его до горла руки на затылке, принимается ласково вылизывать головку, пальцами водя у основания члена и нежно оглаживая яички. Арсений сжимает ладони на острых камнях дурацкой отделки — расшесть бы дизайнера — и давится собственным дыханием, когда юркий язычок старательно ласкает щёлку, а потом мелко-мелко теребит уздечку. В несколько хриплых выдохов кончает, зажмурившись, и ещё пару секунд не открывает глаз, чтобы прийти в себя. Парнишке пришлось всё проглотить. Что ж, он знал, на что шёл. — Тебя как звать-то? — тяжело дыша, спрашивает, открывая, наконец, глаза. — Лёха, — блондин преданно поднимает глаза, так и не встав с колен. — Ну, то есть, Алексей. И правда, весь чистый, не считая слюны у кромки губ и на подбородке — но этого не избежать, когда тебе грубо достают до гланд. — И чего ты хочешь, Алексей? — Арсений уже надел брюки и застёгивает ремень, походя к умывальнику и включая воду. — Я… ничего… вы просто классный, — лепечет тот, пряча глаза. Арсений уже вымыл руки и, выбрасывая в урну скомканный лист бумажного полотенца, оборачивается к парню: — Слушай, друг, ты мало похож на Маргариту, да и я Воланд так себе, поэтому говори честно, какого хрена ты мне только что отсосал. — Я актёр, и хочу на канал, — без тени робости вдруг говорит Алексей, твёрдо глядя в глаза. — Видишь, чётко и по делу. Молодец! — хлопает по плечу парня Арсений. — Куда хочешь? — На Бренд, — с вызовом отвечает блондин. — Знаешь о моей маленькой слабости? — усмехается Арсений. — Не знаю, кто тебя научил, но имей в виду, абы кого я Привалову рекомендовать не буду. Что ты оканчивал? — Театральный институт Саратовской консерватории. — Саратов??? — Арсений удивлённо поднимает бровь. — Ты серьёзно рассчитываешь из Саратова и на Бренд? — Я в Москве в Театре Олега Табакова почти год служу, — с горячностью вскидывается парень. — И дважды статистом снялся в полном метре… — А, ну это другое дело, — Арсений очень важно кивает и складывает руки на груди. — Это всё меняет, ты принят. — А ещё почти получил роль в эпизоде одного сериала, но на последнем прослушивании сломал ногу, когда упал с лошади, но это просто седло плохо закрепили, — не сдаётся парень. — Мне обещали предложить следующие пробы, какие только появятся… Арсений откровенно любопытно рассматривает белобрысое создание, стоящее сейчас перед ним и вытирающее подбородок и рот тыльной стороной ладони. — … И вчера меня с Чурсиным и Пеговой в одном спектакле утвердили слугой… — Тише-тише, Лёха, — не выдерживает, — я уже понял, что коммуникация у тебя прекрасно поставлена и язык отлично развит, — усмехаясь, достаёт из кармана визитку и протягивает отчаянно быстро подавшемуся к нему блондину. — Осталось убедиться в остальной пластичности твоего тела, так что завтра в час дня жду тебя в своём кабинете. И прихвати на всякий случай портфолио, резюме и характеристику вуза, вдруг всё-таки пригодятся, — улыбается, видя испуг в глазах напротив. — Видишь, путь в шоу-бизнес не всегда лежит через постель, — заключает, выходя из туалета. *** — Ну чё, отдал весь ужин врагу? — радуется его возвращению за стол Доча. — А мы думали, тебя уже заглотили и вовсю переваривают. — Эй, я не заставил себя ждать! — возмущённо поднимает бровь Арсений, демонстративно глядя на часы. — Пятнадцать минут. Думаю, ни у кого из вас нет повода упрекнуть меня в скорости, — злорадно ухмыляется. — Чего хотел? — невозмутимо спрашивает Равдин, разливая всем виски. — Роль в сериале, — Арсений чокается со стоящими на столе тамблерами друзей и быстро вливает в себя жарящий кровь напиток, понимая всю его правильность внутри сейчас. Утекшее за эти четверть часа тепло возвращается в тело. Арсений разваливается на мягком кожаном диване, беззастенчиво сложив ноги на кресле, стоящем углом — всё равно Пташенчук сегодня не появится, променявший, сволочь, их встречу на обкатывание нового питомца своего автопарка. — Сразу выебал или оставил на потом? — Стогниенко лениво перекатывает стакан в ладони. — Оставил, — Арсений пытается так же, но становится лень. — Как думаешь, могу я в этой жизни надеяться на отсос по большой и чистой любви? — глубокомысленно спрашивает Валеру, когда тот, снова налив, протягивает ему плещущуюся на дне стакана жидкость. Дёргается от пролитого — Равдин трясётся от смеха, и рука с его напитком прыгает в воздухе. В довесок тот роняет на него и сам стакан, выливая на грудь остатки Чиваса и в изнеможении падая сверху — на кой хрен он сел так близко?! — Блять, Валерыч! — Арсу совершенно не смешно, и пытается выпрастаться из-под костлявого тела, отпихиваясь локтями и коленями, пока, наконец, не сваливает с себя это пьяное чудовище и не сталкивается с испуганным взглядом непонятного цвета глаз, взирающих на него. — Простите. Я увидел и… Я подумал, что вам нужны будут салфетки… — отчаянно худой и высокий официант сильно краснеет и протягивает Арсению стопку бумажных полотенец. — Ты кто? — Арсений недовольно вырывает полотенца из рук незнакомого ему обслуги, начиная сразу же прикладывать к своей намокшей рубашке, раздражённо понимая, что Армани уже не спасти. А она даже не выгуляна на публике, будучи купленной только вчера. — Я здесь работаю, — парень, кажется, теряется ещё сильнее. — Недавно. Я другие столы обслуживаю, просто увидел, что у вас здесь случилось, ну и… — Ну и вали себе нахрен, — с ленивой улыбкой тянет Стогниенко, на секунду удостаивая официанта взглядом и снова возвращая восхищённое внимание к царящему на диване хаосу. Равдин, отсмеявшись, обессиленно лежит лбом на плече Арса, а тот отчаянно пытается одновременно скинуть с себя рубашку и прочий пропитанный алкоголем балласт. Безуспешно, впрочем — Валера не отлипает. — Спасибо, — всё же успевает сказать Арсений в спину официанта, который неслышно утекает с их глаз. — Блять, Миша, он испортил мне вид! — жалуется, возмущённо глядя на несмываемые пятна на рубашке. — Сам виноват, нехрен чушь всякую под руку нести, — безо всякого сожаления отвечает Стогниенко, наполняя Арсову ёмкость и подзывая их постоянного официанта, наконец-то вновь появившегося на горизонте этажа, поменять пустую бутылку на полную. — Говорил, надо было ко мне идти, сейчас бы уже переоделся и сидели дальше спокойно. — То, что я держу в твоём заведении запасной комплект одежды, не значит, что я дал ему обет верности — это для неожиданных переговоров вообще-то… — Или переодеть облёванное, — смеётся Равдин куда-то в подмышку Арса, вспоминая прошлую неделю. — Или обсыпанное, — добивает Доча, и Арсений лениво демонстрирует ему фак. — Не переживай, это была пробная партия, — речь Миши постепенно становится всё менее внятной, — так что можешь расчихать ещё пару доз за половину стоимости, — низко ржёт. — Нахуй пошёл, подсунул мне дерьмо казахское, говорил же, мой организм только Колумбию принимает, — обиженно ворчит Арсений, бросая попытки оттереть пятно и решив просто расстегнуть рубашку до пояса. — Так оно колумбийское и было, — пытается чётко выговаривать слова Стогниенко. — Просто с другой стороны завезённое. Это временная мера, Арсэн, пока основной канал на блоке, качество то же, отвечаю. — Мой нос не обманешь, Миша, казахи бодяжат, не бери у них, нарвёшься, — Арсений опрокидывает в себя очередной стакан, не чокаясь с остальными. — И уж точно не предлагай никому из моих гостей. — О, кстати! — Валера, будто бы не спал, потирает лоб, оторвавшись от Арсова плеча. — Ты мне так и не рассказал, как прошли ваши переговоры с этим самым Европейским вещательным союзом. — С этими русоненавистниками и крахоборами? — Арсений пьяно улыбается. — Прекрасно. Они были весьма сговорчивыми, и обещали рассмотреть нашу заявку при условии, что заявленные к конкурсу каналы будут общественными. — Пиздец, — сочувствует Равдин. — У них у самих-то их сколько? Они ведь знают, что это невозможно практически. — Да неважно. Важно, чтобы заинтересовать теперь наших, — Арсений кивает наверх. — Надеюсь, дойдёт, что подмахнуть под статус канала стоит того, чтобы не мытьём, так катаньем пробиться в нужное информационное пространство, не теряя общенациональной гордости, — криво усмехается. — Отец штаны сейчас протирает на красном сукне в ожидании решения. — Спокойно, Арс, — Миша хлопает его по руке. — Ты сделал, что мог, некоторые масштабы нам просто не по силам, расслабься. — Да понимаю, — Арсений отпивает из стакана, — я тогда в Женеве со своим арабским другом встречался, так он… — Это Абу Газали* который? — вспоминает Валера. — Да, у него там свои дела какие-то были. Так вот, он с таким сочувствием на мои мытарства смотрел. В Эмиратах искренне не видят проблем ни с частотами, ни с сетками вещания — вся инфраструктура и сервисы, связанные с приемом каналов, у них государственные… — Ну так абсолютная монархия, хуле, — цокает Миша. -… и эмиры на своём ежегодном совете буквально полюбовно определяют, кто, сколько и каких частот занимает и чем наполнять будет. Но даже и с этим в последнее время особо не заморачиваются — каждый раз продляют предыдущие договорённости и продолжают скупать западный контент в качестве основы собственных идей. И всё — никакой идеологической борьбы и политиканства. — Ещё бы, шейх с шейхом не договорится что ли? — усмехается Равдин, — Да они жён своих друг другу предлагали до недавних пор. — Кстати, как твой-то? Взял третью? — спрашивает Стогниенко, и Арсений морщится: — Взял. А она молодая совсем, ревнует к старшим, сцены постоянно закатывает. Абу говорит, кого другого уже давно бы родителям вернул, но эту заразу любит, так что терпеть приходится. Надеется, что старшие жёны воспитают со временем… — Вот ведь проблемы у людей… — тянет Валера с улыбкой на губах. Арсений согласно кивает: — Так что, как говорится, если б я был султан… — Был бы холостым? — ржёт Миша звонко. — Ой, не знаю, Попов, тебе одиночество не идёт — с малолетками, вон, по санузлам таскаешься, в джунгли абы с кем сбегаешь. И как ни хватишься, то на яхте по Средиземному морю ушёл, то Джомолунгму покорять лезет, то, блять, в подземных тоннелях Парижа диггерит, спасаясь от жандармов. Как твой отец, вообще, терпит такое?! Арсений пожимает плечами. — Я тащу семейный бизнес не меньше его и свой хлеб отрабатываю достаточно, чтобы позволить себе жить, как хочу. — Дурак ты, Арсений, — качает головой Миша. — Баллон твой однажды в Голубой дыре** откажет или воздушный шар этот, с ромбиками, на Каппадокию ёбнется, и даже наследников не останется. Кому империю вашу передавать? — А, то есть проблемы в потере меня, уникальной личности, максимально образованной, красивой и накаченной невероятными скиллами, ты не видишь?! — возмущённо задирает бровь Арсений, и Валера с Мишей гогочут. — У тебя скоро днюха, личность. Думал, чё–как? — спрашивает Стогниенко, чокаясь и залпом заливая в себя виски. — Да чёт заебался, веришь, нет? — Арсений следует его примеру и смакует на языке терпкий привкус. Откидывается головой на упругую подушку дивана. — Каждый год одно и то же — либо до набитой оскомины популярные клубы Москвы с элитным сбродом, либо алкогольный тур по Европе или горнолыжным курортам, либо в Тай к проституткам всех возможных полов… — Погоди, в последний раз была очень приличная резиденция на Княжьем Озере, красиво и неизбито, — не соглашается Валера. — Неважно, бесит всё, достало, — Арсений машет рукой и морщится. — Погоди, — Равдин садится ровно. — Ты же понимаешь, что молчанием не отделаться, и в любом случае… Невероятный грохот снизу побеждает Хаски, рвущегося из динамиков, и заставляет всех троих, не сговариваясь, обернуться и, вытянув шеи, посмотреть вниз сквозь стеклянное ограждение их этажа. Внизу, среди раскиданной с подноса посуды, в луже пролитого красного вина — в то, что это всё же не кровь, верить отчаянно хочется — барахтается тот долговязый парнишка, что недавно принёс Арсению салфетки. Стянутая в явной попытке удержаться на ногах с ближайшего стола скатерть бережно укрывает его ноги вместе с хлебной тарелкой и комплиментом от шеф-повара. Всё остальное, что нёс несчастный, лежит на его груди — прямо на белой рубашке с широкими лямками чёрного фартука. Парень пытается встать и извиниться одновременно, и это большая ошибка — сосредоточиться не удаётся ни на одном начинании, и поскальзывается на мокром полу раз за разом. Все два этажа ресторана молча наблюдают за этой нечеловеческой борьбой — даже семейная пара, оставшаяся без ужина — пока Доча не начинает отчаянно ржать. Это сразу выдаёт их местоположение, отчего Арсению становится неуютно, и он пытается скрыться за спинкой их с Равдиным дивана, но Стогниенко в приступе гомерического хохота оборачивается к нему, ища поддержки, и, не имея сил говорить, только тычет пальцем вниз, сгибаясь в очередном приступе, заставляя Арсения ещё глубже зарываться в диван. Это не американский фильм, зал не подхватывает смеха, и от этого Арсению становится ещё больше не по себе. Тем более, что он видит, как к упавшему подбегают администратор и другие официанты и прежде всего путанно извиняются перед пострадавшими гостями, а потом уже ставят парня на ноги и спешно уводят куда-то. Не в пыточную — хочется думать Арсению — где тому покажут, как обходятся с теми, кто имел неосторожность споткнуться о репутацию одного из самых дорогих ресторанов города. Картина расправы с несчастным встаёт перед глазами Арсения особенно отчётливо, когда он видит охранников, направляющихся вслед за уходящей процессией и неловко натянувших улыбки на непривыкшие к этому лица. — Видал? — восторженно трясёт его Миша. Он даже слегка протрезвел от смеха и улюлюканья. — Лучший промоушен месяца! Надо у себя так сделать… — Ты конченый, Доча, — Арсений устало распрямляется на диване, радуясь, что представление завершилось. — Точно, второй раз не проканает, — с сожалением соглашается Стогниенко. Арсений закатывает глаза и отчётливо понимает, что хочет курить. Простых сигарет, не дури. Такого с ним давно не было — с того последнего раза, когда на мосту Ройал-Гордж в Колорадо под ним, пялящим вниз на Большой каньон с трёхсотметровой высоты, медленно отошла в сторону секция перил, и он подвис на секунду животом над бездонной пропастью. Его быстро сняли тогда — рядом были люди, а конструкция сама застопорилась. Но вот это ощущение беззащитности от начавшей плыть под ним опоры надолго лишило Арсения покоя. Он словно потерял собственную устойчивость. Просыпался ночами в поту потом, не успев раскрыть парашют или сорвав проушину и летя со скалы вместе с ненужной уже страховкой. Разбивался в самолётах и ловил кессонную болезнь при всплытии со дна океана. Падал с неустойчивой лодки в пасти аллигаторов Амазонки и замерзал в снегах Южного полюса, зачем-то брошенный туда в одиночестве голым. Правда, Арсений тогда на сигаретах не остановился. Постепенно начал курить всё подряд, наплевав на здоровье, правовые риски и какую-никакую общественную мораль. Ему помогало, и это было главное. Пришлось, конечно, потом отлежаться на реабилитации, но Швейцарию Попов любит до глубины своей тёмной души — отец когда-то купил ему даже там шале, чтобы он с друзьями мог выбираться в горы на лыжах, и Арсений лет с двадцати не пропускал ни одного сезона, чтобы не насладиться прелестями восхитительной природы и не менее восхитительных туристов и туристок… Сейчас близко не похожий случай, и сам удивляется, чем вызвано такое желание, но, зная себя, не сопротивляется и спускается вниз, стреляя на выходе Филипа Мориса и огонь. Торопливо вдыхает дым, раскуривая, — у сигареты приторно-синтетический запах — вспоминает, почему, собственно, и бросил их курить, и торопливо отходит от крыльца за угол, боясь попасться законникам. Прислоняется к пыльной стене спиной — так преступно к одежде он не относился ещё с Вестминстера, где первокурсники на посвящении должны были прилюдно истоптать свои форменные пиджаки, чтобы доказать, что не гонятся за материальным в этом мире. Ему и сейчас похер. Это в Москве он поддерживающий имидж метросексуал, — пока не доказали большее, ха! — а во всём остальном мире, которого гораздо больше, он вечный искатель и открестившийся от современных ценностей бродяга, в одиночестве восходящий на Тибет и ловящий дзен вместе с Ламой… — Да плевать мне на ваши рекомендации! — неприметная дверь чёрного хода за спиной Арсения громко хлопает, и наружу вываливается взлохмаченный официант, устроивший переполох. На ходу надевая тонкую куртку и набрасывая на плечо висящий мешком рюкзак, сбегает с невысокого заснеженного крыльца и, хлопая себя по карманам, вдруг замечает Попова. — Зажигалка есть? — коротко спрашивает. Взгляд взбудораженный и невидящий, Арсений уверен, что он его не помнит, и вопреки возникшему было порыву как –то поддержать, поблагодарить ещё раз за те салфетки, просто молча протягивает свою сигарету: — Сам просил. Парень понимающе кивает, но не берёт протянутое в руки, а достаёт из пачки в кармане Парламент и, всунув в рот, наклоняется к руке Попова, чтобы прикурить. — Спасибо, — не глядя в глаза, бормочет и спешно уходит куда-то дворами. *** — Нет, Арсень, у меня самый дешёвый из каров пятнашку вышел, а ты за двух покрытие двадцать предлагаешь, — Сашка мотает головой, не отрываясь от протирания зеркал нового Мелькуса. — Ремонт — не покупка, тем более, ты сам их бил до этого, — возражает Арсений. — А если уж совсем крайний случай, компенсирую, но позже. — А вдруг убьётся кто? — Пташенчук распрямляется и смотрит прямо в глаза. — Нахуй тебе это надо, скажи? — А ты бы не хотел вот так погонять на полигоне, где нет никого, кроме нас, на тридцать километров? Где все свои, где бухло, еда и девочки со всего мира? Где из освещения только звёзды, фары, и свобода, Саш? Ни камер, не обязательств, ни нужности держать лицо?.. — А вдруг убьётся кто? — настаивает Саша. — Тачки мои. — Оформим угон задним числом, — Арсений пожимает плечами. — Ты же знаешь, Политкевич кормится с рук отца. — Ты, блять, про друзей своих думаешь, вообще?! — Пташенчук смотрит на Арсения, бросив тряпку. — Ты про жизни человеческие думаешь? Или тебя только адреналин интересует? — Все люди взрослые, — пожимает плечами Попов. — К заездам будем допускать только трезвых и с правами. Стритрейсингу век, Саш, все, кому надо, уже сделали выводы, и либо, осознавая свою ответственность, примут участие, либо предпочтут остаться наблюдателями, наслаждаясь всем доступным спектром прочих удовольствий, который я предоставлю им в эту суровую мартовскую ночь. — Кстати, о суровости. Вдруг снег, как в прошлом году, выпадет за ночь? Полосы успеют очистить от снега? — бухтит Пташенчук, возвращаясь к машине. — Саш, у меня профессиональная команда над организацией работает, — Попов радуется, чувствуя, как уступает его аргументам друг. — Естественно, с частной скорой договорились — вдруг кто перепьёт, — подмигивает. — Ты без башки совсем, — качает головой Пташенчук. — Тебе вообще срать на деньги, да? И на жизнь? — смотрит внимательно. — На жизнь нет, Саш, но она явно стоит того, чтобы ей рискнуть, — уверенно сообщает Арсений. — Ты же тоже так считаешь? — Ты про что? — тут же хмурится Пташенчук. — Догадайся, — Арсений подходит и садится рядом. — Прости, не хочу опять гундеть, но ты ведь не передумал? Сашка молчит. — Ладно, — Арсений встаёт. — Ты, главное, помни, я тебя всегда поймаю, но подумай ещё раз, стоит ли оно ваших жизней — твоей и её… *** — Мы скучны и дремлем в традициях! — Арсений опрокидывает в себя шот, не дожидаясь остальных. Похуй. За этим столом все в доску и можно не церемониться. — Я бы так не сказал, учитывая твою последнюю идею, — ухмыляется Пташенчук, отпивая свой тоник — пить спиртное он не может, ему в двадцать пять пересадили новую печень и он надеется успеть сдать её по гарантии. — Что такое? Я чего-то не знаю? — баламошится Доча, делая официанту знак рукой подавать закуски. Сегодня очередная пятница — день, который по умолчанию закреплён за его «Братиславой». — Всего лишь, что можешь умереть на моём дне рождения, — отмахивается Попов. — Вах, ты всё-таки придумал нечто особенное! — радуется Валера, потирая руки. Арсений смотрит на него долгим молчаливым взглядом. — Вот скажи мне, Равдин, что такой чистый и далёкий от алчного мира человек забыл тут с нами? — Попов, ты чё? — Валера насаживает на кончик вилки анчоус и маслину. — Я щас обижусь, и не видать твоему отцу грантов на его многообещающие проекты! Арсений артистично хлопает себя по лбу — точно! Как он мог забыть главного мецената бюджета города? — Ты Валеру не трожь, — строго предупреждает Стогниенко, вытирая рот, а потом и руки после креветок — их он даже в чищенном виде предпочитает есть без приборов. — У меня с ним новая замута с тем проектом по талантливым детям, помнишь, я говорил? — Поступление в Гнесинку без экзаменов? — вспоминает Арсений откровенно пахнущую дурным идею частной школы с безумно далеко идущими планами, зависящими в первую очередь от инвестиций родителей, но что немаловажно — и щедрого подаяния местной казны, величина которого будет напрямую зависеть от способностей Равдина. — Ох, Валера, а ведь, глядя на твоё ясное лицо, и не заподозришь в тебе такую чёрную корысть, — чокается с ним стаканом и пьёт, ощущая горечь напитка и вообще. — За самого юного вымогателя самой главной администрации страны! — догоняет их Саша, давясь своей газировкой и пародируя один из своих любимых фильмов. — Но, будучи самым вменяемым, всё-таки напомню, что остановились мы на смерти. — Ты, может, самый трезвый, но вменяемости в тебе хер да маленько, — Арсений дожёвывает кусок оленины. — И поэтому я бы хотел, чтобы в заездах ты не участвовал. — Что?! — Пташенчук аж подскакивает на стуле. — Я тебе, блять, тачки ссудил!.. — Ты без башки совсем, и соревноваться с тобой смерти подобно. Именно на этом мы и остановились, — подчёркнуто спокойно поясняет Арсений. — А всем остальным — велкам, — расплывается в слащавой улыбке, глядя на Валеру и Мишу, — Можно привести одного друга или подругу при условии, что те глухонемые, остальных наших я сам приглашу. Ребят, мероприятие на старом, но официально не закрытом пока полигоне, так что не подведите, хорошо? — Драйв-пати? Йу-хуу! Остаётся подарок тебе под стать мероприятию придумать, — Миша начинает пританцовывать, сидя на месте. — Ну ты, малой, подписался, конечно, — толкает плечом Пташенчука. — А что я? Ремонт Арс покроет и кровь самолично в салоне отмыть обещал, — хмуро бормочет тот, цедя через соломинку апельсиновый сок. — Во сколько? — деловито осведомляется Равдин, глядя на часы, — Мне бежать пора, господа, у меня Юлька сегодня из Канады возвращается с малым. — Подгребайте к восьми вечера, только без мелкого — мероприятие не детское, — отвечает Арсений, салютуя поднятым стаканом. — Привет жене! — Счастливый человек! — тоскливо смотрит вслед уходящему другу Доча. — Ой, Миша, вот только не ной! — морщится Пташенчук, с явным усилием запихивая в себя тофу. — Я те сколько раз говорил слезть со своего Бентли и пойти в метро. Хочешь большой и чистой любви? Ищи среди простого народа, встреть студентку какую-нибудь розовощёкую из Барнаула или мамку-тридцатилетку с детьми и убитым взглядом — в них самый потенциал. В них столько любви нераскрытой… — Ага, и проблем заодно, — вещает Арсений, не отрывая губы от бокала. — У тридцатилетки окажется сломанная психика из-за расставания с бывшим и больные нереализованные амбиции, а студентке лишь бы папика найти и накрутить ему сначала наследников, а потом и рога. Нулевой вариант. Я продолжаю настаивать на равном браке — отношения, построенные на взаимовыгодном сотрудничестве, наиболее долговечны, отвечаю. — Идите в жопу оба, знатоки, — Доча встаёт, разминая плечи. — Закажу, пожалуй, красавиц на сегодня, вы в теме, парни? Да ё-моё, — тянет тут же, вглядываясь куда-то вдаль, и Арсений с Сашей, вытянув шеи, пытаются проследить его взгляд. Арсений видит сразу. Не заметить официанта, кружащего между столиками первого сектора, учитывая его рост и явное неумение стоять на роликах, невозможно — зачем идея такого обслуживания по пятницам пришла в голову Миши, Арсений не выяснял, но уверен, что это как-то связано с его детскими травмами. А таким, как этот пацан, теперь мучайся. — Серьёзно, Миш? — спрашивает, глядя на попытки несчастного устоять на ногах даже без подноса с едой, пока у стола принимает заказ. — Я не ебу, как они его взяли! — Доча срывается с места и торопится к бару, намереваясь, видимо, линчевать администратора, но не успевает. Официант, перебирая одеревеневшими ногами, катит себя до стола гостей, держа трясущимися руками поднос с заказанными блюдами, как вдруг перед ним проезжает другой такой же гонщик, уверенно рассекая путь и толкая его плечом. Долговязому много не надо — он и без колёс со своих двоих умеет падать на отъебись, а тут коньки… Арсений, как в замедленной съёмке, видит взлетевшие сначала блюда, а потом и тело несчастного, закрепляя в голове так запомнившуюся ему картину недельной давности. Только сейчас совсем другая песня. От удара об пол толстостенный фужер с напитком, стоящий на подносе, рикошетит в плазму на стене рядом, и та, сипло швыркнув пролитому на неё, гаснет, покрывшись сетью мелких трещин в месте удара. Арсений бы задался вопросом, как такое вообще могло произойти, учитывая возможности траектории полёта, но в случае с этим парнем предпочитает верить в карму. Срывается следом за Стогниенко: — Миша, только не на людях, умоляю! Но тот несётся, не слыша его, и по его побагровевшему лицу Арсений понимает, что мучиться парню в этой жизни осталось недолго. Чувствуя, что друга от тюрьмы надо спасать, обгоняет и, резко выдернув ближайший стул, кидает под ноги этой несущейся махине. И пока Доча барахтается на полу, успевает добежать до места крушения и начинает стягивать с плохо соображающего парня коньки. Тот растерянно хлопает глазами, сидя под столом весь в кулинарных изысках, пока Арсений не пихает его в плечо: — Отмирай и расстёгивай вторую ногу, если хочешь уйти отсюда на своих двоих! Официант послушно снимает ролик и, поднимаемый Арсением за шкирку, взлетает вверх, попадая в руки подбежавшего администратора. — В подсобку его, быстро! — Арсений оглядывается, Миша уже в нескольких шагах от них, но его успевает догнать Саша, и буквально виснет, не давая подойти к виновнику. Арсений спиной загораживает удаляющихся в помещение для персонала и лепит на лицо улыбку, поднимая руки: — Всё в порядке, дамы и господа! Не волнуйтесь, стажёр просто оказался больше пианистом, чем спортсменом! Со всех сторон раздаются смешки, к пострадавшей паре быстро подкатывают два официанта, меняя им скатерть и приборы, следом тут же ставят закуски и извинения, и молчание, тягостно висевшее в зале, постепенно сменяется привычным гамом голосов и смеха. Миша, наконец, приходит в себя, стоя в объятиях облепившего его всеми конечностями Пташенчука, и, понимая всю неуместность своего положения, медленно выбирается из захвата и двигается в сторону ждущего его Арсения. — Спасибо! — бросает, проходя мимо, и Арсений поворачивает за ним. Парень кузнечиком сидит на низкой скамейке у шкафов для переодевания — длинные колени едва ли не выше головы. Бледный, всё ещё весь в облепившей его еде. Над ним возвышается не менее растерянный администратор, который при виде зашедшего в помещение хозяина идёт пятнами и начинает лопотать извинения. — Смойся. С тобой отдельно поговорим, — бросает Миша, и тот спешно юркает в коридор, закрывая за собой дверь. Стогниенко оглядывается и вопросительно поднимает бровь, глядя на Арсения, но тот отрицательно машет головой и складывает руки на груди, подпирая косяк плечом. Хрена с два он оставит сейчас этих двоих наедине. — Тебе повезло, что этот экран я купил с рук и его стоимость значительно ниже исходной, — Миша нависает над парнем, и тот, кажется, съёживается под его взглядом ещё сильнее. — Тем не менее, четыреста восемьдесят штук где возьмёшь? — Миша опирается кулаком о шкафчик над головой официанта, и парень, в ужасе распахнув глаза, хрипло лепечет: — Отработаю. — Ты идиот? — Стогниенко оборачивается в поисках поддержки, и Арсений согласно пожимает плечами, перенимая инициативу: — Даже будь ты суперэффективным, тебе пришлось бы год бесплатно пахать с утра до ночи, но что-то подсказывает мне, что за это время ты причинишь моему другу ещё больший ущерб. — Но у меня нет другого варианта, — парень умоляюще глядит на Арсения. — Посадить тебя на счётчик… — вслух размышляет Доча, и Арсению становится вдруг смешно — Миша действительно выглядит, как бандит из девяностых, и они втроём, вечно тусящие с ним, очень сильно смахивают на Космоса, Фила и Пчелу. — Арсэн, позови Сашу и выйди, пожалуйста, — говорит вдруг Миша. Арсений смотрит секунду молча, затем приоткрывает дверь и подзывает стоящего в коридоре друга. — Мне точно выйти? — переспрашивает недоумённо. Если Доча что и задумал плохого, при Сашке точно не станет делать — тот впечатлителен ещё сильнее Арсения. Ситуация непонятная, но парню на скамейке вряд ли что-то грозит при свидетеле, и потому выходит, вопросительно глядя на Пташенчука. Дверь позади него захлопывается, и Арсений считает разумным уйти за столик — всё, что мог, он уже сделал. Друзья возвращаются через полчаса, выглядят довольными, и даже Миша спокоен и наливает себе полный стакан виски. — Надеюсь, мне не придётся никого из вас навещать в местах не столь отдалённых? — осведомляется Арсений осторожно. — Поверь, Миша придумал самый разумный выход из имеющихся, — усмехается Саша, и Арсений с облегчением ему верит, предпочитая не вдаваться в подробности. *** К пятому заезду Арсений свыкается с рёвом моторов и непрекращающимися криками болельщиков со всех сторон. И это вдобавок к бьющим по ушам битам, льющимся из массивных колонок, расставленных по периметру поля. Народу набралось значительно больше, чем он предполагал, но нарочито грубо сколоченные дощатые столы ломятся от закусок, спиртное льётся неметафорическими фонтанами, а обслуживающего персонала раза в полтора больше, чем требовалось — Арсений вечно перестраховывается, благодаря чему сегодня можно быть спокойным за материалистическую составляющую вечера. — Ну что, сын, опять с днём рождения? — в который раз подходят поздравить родители. Чокается с отцом и подставляет щеку маме — оставшись в Москве, он не захотел обделить их вниманием, и сейчас в безопасном углу площадки раскинут просторный шатёр с белоснежными скатертями на столах для них и прочих «взрослых» гостей, которых он вынужден был позвать следом за родителями. Но ничего, поколения друг другу не мешают, наоборот, дядя Витя, его крёстный и по совместительству владелец добычи титана в Ухте, уверенно держит второй результат, судя по турнирной таблице. Первый пока Джабр, такой же чокнутый и так же помешанный на тачках, как и Саша, чего Арсений не учёл, допуская того к соревнованиям. Жалеет, конечно, теперь — гонки выходят не на равных, да и Пташенчук волком смотрит, вынужденный сидеть в стороне и распивать свой лимонад. Арсений ищет глазами и подзывает к себе Аркадию Дмитриевну — владелицу популярного в последнее время женского клуба. — Аркаша, мне нужно ненавязчивое внимание красивой и скромной девушки к вон тому мужчине, — указывает на Сашу, увлечённо следящему за очередным заездом. — Ключевое слово здесь скромная, — та понимающе кивает. — Но если мой друг поведётся в итоге на что-то большее, удваиваю плату. Разумеется, за конфиденциальность тоже вдвойне, как обычно, — улыбается, ловя в ответ все ожидаемые заверения. Разворачивается и бежит к полосе, где в этот момент финишировали очередные участники. — Рекорд мой! — орёт Доча, едва выбираясь из кара и стискивая Арсения в объятиях, глядя на табло. — Я их всех сделал, Арсеныч! — бежит к столам и вливает в себя долгожданный вискарь, принимая поздравления окружающих его людей вытянутой вверх рукой. Арсений смеётся. Праздник удался, хоть и не вписывался в рамки допустимого изначально. Но все довольны — даже вроде бы родители и их друзья, оказавшиеся здесь без привычного им комфорта. За своих Арсений был спокоен сразу — они знали, на что шли, когда-то приняв неспокойный нрав и буйство внутренних демонов под в общем-то привычным их социальной разновидности панцирем Арсения, а те, кто не смог — оттесались со временем, и это тоже было понято. — Дай-ка тоже проеду! — оттесняет механика, кружащего возле машины. — Саш! — зовёт негромко, — Сашка! — и, видя недоумённое лицо повернувшегося к нему друга, кивает: — Погнали! Пташенчук, просветляясь лицом, седлает соседнюю машину в две секунды и благодарно улыбается Арсению, заводя двигатель. Это его стихия, Арсений знает, он и не собирается спорить, хочет просто прокатиться, ощутив вкус. Топит газ, когда звучит сигнал, и не сбавляет скорости до самого поворота, оттормаживая лишь в конце круга, чтобы без потери времени. Его резко заносит и слегка закладывает уши, но машина встаёт на линию, и значит, можно снова давить на педаль. Арсений явно отстаёт уже, но сейчас это придаёт лишь здоровый азарт, заряжающий смехом — он рвётся изнутри, светлый, бьющий энергией — Арсению давно не было так хорошо, он хохочет в голос, свободный, неслышимый никем, почти не пьяный, но опьянённый сполна неожиданно раскрытым сознанием. Сашка теперь становится понятым и понятным со своим этим автопарком, а вот жизнь Арсения, наоборот, покрывается вдруг потрескавшейся ледяной коркой только-только взявшегося морозца ханжества, снобизма и двуличия, начавшего его опоясывать. Удивляясь такой внезапной перемене в настроении, Арсений надеется, что всё же достаточно пьян, чтобы не вспомнить завтра этого чувства, но пока то настойчиво проникает в него, затапливая неожиданным отчаянием. Видит вдруг остановившийся кар друга и тормозит в лёгком заносе следом, всё же успевая войти в финиш правым передним колесом. — Какого хрена?! — выбегает и сталкивается с уже покинувшим свою машину Пташенчуком. — Ты победил, Попов! — поднимает ладони тот, улыбаясь, и в этой улыбке Арсений слишком сильно ощущает сочувствие. — Мы не в детском саду, чтобы отдавать победу имениннику! — шипит, раздувая ноздри. — Но по-другому тебе не выиграть меня на моём поле моими же фигурами, — улыбается Александр. — Сука! — Арсений, ощущая вдруг немотивированную ничем злость, хотя, кому он врёт — он видел, с каким лицом отходила от Сашки присланная Аркадией девушка — бросается головой вперёд, снося друга, падая следом сам и отчаянно желая сдачи. Но Сашка лишь валится под ним на спину и хрипит, ухмыляясь: — Ни тёлок твоих купленных мне не надо, ни жалости! А если презираешь за сделанный мной выбор, так и скажи, навязываться не стану! Арсений отваливается в сторону, будто сдачу всё-таки получил, и эта ответка сейчас — самое болючее, что он принимал за последнее время. — Да сука, вы чо, полосу не поделили?! — Миша подбегает и подаёт руку сначала Арсению, затем Саше. Смеётся, вряд ли уже пьяный, а, значит, чувствующий неладное и пытающийся исправить. Арсений благодарен ему, и подходит к Пташенчуку, отряхивающемуся у машины. Вернее, у одной из своих машин, которые он отдал ему, Арсению, чтобы тот потешил себя и свою искушённую публику в свой день рождения. И которого он, блять, лишил честного заезда в отличие от Джабра, в технике ему, в общем-то, не уступающего, только потому, что посчитал это читерством — всего лишь за его увлечение. И, наконец, добил этой девкой, чёрт, на кой чёрт он вообще решил помочь ему именно таким образом?! — Саш… — сил поднять глаза находит, а вот на слова смелости уже не хватает. — Иди ты, — Пташенчук огибает машину, подходя к водительской двери и смотрит на Арсения поверх крыши. Между ними эта крыша как вечная преграда теперь. — Прокат в подарок. С ГСМ и износом, — садится и, хлопнув дверью, срывается с места, громко газуя. Арсений стоит, смотря вслед и ощущая затапливающие его эмоции, которые не способен проанализировать тотчас же. Это клише. Это, безусловно, клише — всё, что сейчас произошло с ним. Оно имеет прототип, исходник, и только бы вспомнить, где и когда он сталкивался с ним. Он будто бы знает, какого это — стоять сейчас под проливным дождём собственной грязи, но испытывает подобные чувства вроде как впервые. Эта смесь злости со стыдом, как борьба собственной тёмной сущности с откровением жизни, и Арсений ни хрена сейчас не выигрывает. Это словно болеть за самого себя в двух ипостасях — за и против, понимая одновременно всё, что тобой двигает, и в то же время видя неправильность собственных решений с позиции как будто бы поднятого вверх наблюдателя. Наверное, это и зовётся совестью, но Арсению кажется, что это слишком избитое понятие в современной лексике. Потерянно рыскающий взгляд неожиданно цепляется за стоящего у края дальней полосы отца. Тот смотрит на него внимательно, а потом, покачав головой, поворачивается и медленно идёт к шатру, из которого доносятся весёлый гомон и ритмы двадцатилетней давности. Нет, избитый здесь Арсений, понимает отчётливо. — Я выпить хочу, — говорит подошедшему к нему Стогниенко, и тот протягивает ему прозрачную бутыль, к которой Арсений тут же беззастенчиво присасывается, словно внутри амброзия. — Всё нормально, — Доча кривит губы, морщась, — Он не умеет долго злиться. Хоть ты и мудак… — отворачивается и, прижав руку к груди, икает, — как я понял из вашего разговора. Арсения неприятно режет чувством, будто бы последние слова были лишними, и Миша откуда-то и до этого знал истинную Арсову ценность, но всё быстро проходит, стоит на горизонте появиться Кате. Послал же бог. — Ну что, мальчики, наигрались в машинки? — как всегда невообразимо прекрасная, с плывущими по воздуху каштановыми волосами, на высоких каблуках и в развевающемся лёгком плаще поверх чего-то баснословно короткого, летит навстречу ангело-демоном, суля одновременно райское удовольствие и следующую за этим суровую расплату. — Соскучились, небось, посреди болота? Хотя, вижу, исправляться стал, Арсений, — оглядывается, профессионально оценивая полигон как сценическую площадку и действующих лиц — главных и второстепенных. И разнесённые по углам авансцены атрибуты, и публику, как всегда теряющую интерес к происходящему, если нет сиюминутного действа. — У тебя премьера, малыш, — целует в губы, оставляя во рту шлейф горьких духов и чего-то более сладкого и дурманящего мозг, — Предлагаю отпраздновать твою смелость, — смертельно улыбается — Арсений просто знает, на что подписывается, когда соглашается, идя за ней, как за дудкой Гамельнского крысолова, во что-то тёмное и дурманящее, сжимающее теплом и рвущее наружу чувствами, и хоть заставляющее раскрыться, вряд ли оставляющее в нём себя самого. — Я с вами, — слышит на периферии сознания голос Дочи, и радуется, что не его одного утягивает в воронку рефлексии и боли, куда каждый раз непременно попадает, увлекаемый сущностью Кати и её волшебством.       * Абу Газали — родственник Аль Нахайяма — президента ОАЭ и эмира Абу-Даби.       ** Голубая дыра — одно из самых опасных мест для дайвинга в Красном море.