Under the Hoodie

      Рики не планировал пялиться.       Серьезно, он вообще не из тех, кто смотрит в толпу дольше необходимого. Рики любитель слишком тесных кожаных штанов и привычки кусать микрофонную стойку, когда забывает текст. Ему двадцать, он слишком молод для усталости и слишком стар для подростковой влюбленности с первого взгляда, но этот парень в первом ряду… Блять.       Он стоит сразу за ограждением, сцепив пальцы на черной перекладине. Капюшон огромной толстовки с логотипом группы съехал на спину, открывая шею. Волосы у него цвета теплого карамельного песка, и они вьются легкими кудрями у висков, словно кто-то специально завивал их пальцами, без щипцов, просто на влажные пряди. Рики знает этот прием — его сестра так делает. Но ему плевать на технику, ему нравится, как одна кудря падает на лоб, чуть не в глаз, а парень не убирает.       Потому что он без стеснения смотрит прямо на Рики, с полуприкрытыми веками, которые подведены черной подводкой, вытянутой к вискам уверенным кошачьим хвостиком. Рики никогда не понимал макияж на парнях — ну, то есть в группе у них всё просто: Джей предпочитает «естественную фактуру», что бы это ни значило, а Джейк вообще однажды накрасил ресницы тушью и полдня тёр глаза и орал, что это пытка. Но на этом парне подводка смотрелась как оружие.       Хищные кошачьи глаза смотрят прямо на него, и когда Рики делает шаг вперед к краю сцены, ловя очередной рифф из гитары Джея, эти глаза не моргают. Только сужаются чуть сильнее, и Рики видит, как краска на губах — вишневая, влажная, будто только что размазанная пальцем — растягивается в улыбку.       Рики не знает, какой это оттенок, но девочки-визажистки, что приходят к ним на разогревы, вечно трещат про холодную вишню, про «тот самый тинт, который выживает после бургеров». А старшая сестра Рики на прошлом дне рождения подарила ему бомж-пакет с корейскими тинтами и сказала: «Запомни, малыш: вишневый — это база. Если увидишь на ком-то вишневую помаду — считай, тебя уже раздели».       Рики тогда закатил глаза. Сейчас он готов с ней согласиться.             «Кто ещё висит на линии?             Это родаки.             Скажи им, что ты в порядке, пристегнулась на ремни.             Такси глотает метры, нам ещё минуты три…»       Он практически стонет в микрофон на последних нотах, голос выныривает из динамиков низким, чуть хриплым срывом. Толпа орёт, в первом ряду девчонки тянут руки, кто-то кидает на сцену лифчик, и Рики автоматически на него наступает, даже не взглянув. Потому что все его внимание направлено вниз.       Парень в толстовке качнулся в такт басу Джеюна, и Рики заметил, что толстовка на нем огромная, явно не его размера — рукава закрывают кисти, воротник съехал на плечо, и показалась острая ключица и синяк, который Рики едва смог разглядеть в этом адском стробирующем свете. Но он почти падает вместе с подставкой для микрофона, когда видит металлический блик на нижней губе парня. Блядский пирсинг. И когда парень покусывает вишневую краску, язык на секунду приоткрывает влажный розовый рот, и это кольцо поворачивается, посверкивая.       В голове Рики на долю секунды вырубается всё. Он хочет укусить его.       Эта мысль пульсирует в висках в такт барабанам Эвана. Рики отчетливо представляет, как подается вперед, хватает этого «котёнка» за загривок, впивается зубами в нижнюю губу и оттягивает стальное кольцо на себя. Ему до боли в штанах хочется услышать, как этот вишневый рот разомкнется, чтобы выпустить резкий, надтреснутый стон, какой издают люди, когда боль и удовольствие смешиваются в слишком горячий коктейль.             «И ты врёшь, но так изящно, так пленительно,             Пленительно, у-у-у             На этот вечер все её планы отметены,             И к чёрту их, ну-у-у»       Рики запрокидывает голову, закрывая глаза, и выдыхает в микрофон последний припев так, как будто его самого сейчас кончает какой-то невидимый демон.       Джейк за его спиной свистит сквозь зубы: это знак — слишком страстно, чувак, притормози. Но Рики не может, потому что парень в первом ряду смотрит только на него и улыбается.       Концерт заканчивается в два ночи по местному времени. «UnderDeH!» играют на бис три песни, потому что организатор в наушнике орет Джейку, что зал переполнен, и если они свалят сейчас — народ начнет громить бар. Эван, барабанщик, единственный, кто выглядит живым после полуторачасового сета, кидает палочки в толпу и попадает какой-то девушке в лоб. Та визжит от восторга, запихивая эти палочки чуть ли не себе в трусы.       Рики спрыгивает со сцены последним. Ноги гудят, в ушах звенит, а в штанах на удивление сухо, хотя в середине сета ему казалось, что он кончит прямо в штаны от одного только взгляда этих кошачьих глаз. Он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони и толкает плечом Чонсона.       — Видел того парня? — спрашивает, стараясь звучать равнодушно.       — Которого ты чуть не убил взглядом? — Джей снимает гитару и ставит на стойку. Он выглядит как перуанский индеец после трехдневного трипа: длинные волосы слиплись, глаза красные, но ухмылка до ушей. — Да, все видели, придурок. Даже светооператор переключил софиты на красный, чтобы ты, блять, выглядел драматичнее.       — Я не…       — Ты смотрел на него весь концерт, — перебивает Джейк, вытирая басовые струны тряпкой. Он спокоен, как удав. — Я насчитал двадцать три раза, когда ты забыл слова.       — Я не забывал слова.       — Ты мычал. Красиво: вибрато, драматично, вся хуйня; но это было мычание, Никс.       Хисын не говорит ничего. Он залпом выпивает поллитра воды, подмигивает Рики и выходит из гримерки через черный ход — видимо, к своей девушке, которая ждёт у служебного входа в мини-юбке, несмотря на ноябрь.       Рики швыряет в стену полотенце.       — Он выглядит мило, — бормочет он в никуда. — Заебись мило. И у него глаза котёнка, которого хочешь раздавить от умиления, но при этом он… не знаю. Взрослый.       — Взрослый? — Джейк поднимает бровь. — Рики, он в нашем мерче, ему может быть шестнадцать. Ты же не забыл историю с той девчонкой из Тэгу?       Рики помнил, как Хисын однажды притащил в отель «очень взрослую» девушку, которая в итоге оказалась семнадцатилетней фанаткой с отличным макияжем. Скандал замяли чудом, но правило «проверяй паспорт до того, как расстегнешь ширинку» въелось в подкорку. Рики не собирается садиться в тюрьму, но он чертовски уверен, что сможет уложить этого парня в постель за пять минут, если тот окажется «легальным».       Рики правил не нарушал, но этот парень… Блять. Он действительно мог сойти за подростка: привлекательно худой, большие глаза с подводкой, ростом наверняка ниже Рики на голову, судя по тому, как задран подбородок, когда он смотрел на сцену; и толстовка… Кто в здравом уме в двадцать лет носит толстовку на три размера больше?       «Ты просто хочешь его трахнуть, — говорит внутренний голос голосом старшей сестры. — Не придумывай романтики».       — Я не буду с ним спать, — врет Рики. — Просто… поговорю. Если найду.       Джей и Джейк переглядываются с выражением «ну-ну».       — Он в баре, — лениво бросает Джейк, застегивая футляр. — Я видел, как он в антракте брал виски.       Рики не помнит, как доходит до бара. Сейчас там людно, пахнет потом, сигаретами и дешевым виски, и Рики приходится протискиваться сквозь толпу, игнорируя похлопывания по плечу и восторженные «Ни-Ки, ты бог!».       Он ищет кошачьи глаза и находит их у дальней стойки. Парень сидит на высоком баре табурете, болтая ногами. Огромная толстовка сползла с плеча обнажая полоску ключицы с синяком — Рики теперь уверен, что это засос, и от этого странно покалывает в кончиках пальцев, потому что Рики хочет поставить свой поверх.       Парень держит стакан виски, — двойной, неразбавленный, судя по цвету — делает глоток, и его адамово яблоко дергается. Пирсинг в губе блестит, мокрый от напитка.       Рики подходит сбоку, чтобы тот не заметил сразу, облокачивается на стойку локтем, наклоняется к самому уху так близко, что видит, как мелкие волоски на затылке парня встают дыбом от дыхания.       — Не рановато ли такой зайке пить? — голос у Рики низкий, почти мурлыкающий, с долей вызова.       Парень замирает на полсекунды, а потом медленно поворачивает голову, и Рики понимает, что вблизи эти глаза еще более нелегальные. Подводка нарисована идеально: не дрогнула, не размазалась, кошачьи уголки смотрят вверх хищно и наигранно невинно. Вишневый тинт немного смазался с одного края — видимо, пил неаккуратно. Рики хочет лизнуть этот размазанный уголок.       — В самый раз, — отвечает парень невысоким ровным голосом, и его губы изгибаются в улыбку, от которой кольцо в пирсинге поворачивается набок. Он прищуривается, и его кошачий прищур точь-в-точь как у бездомного котенка, который знает, что сейчас получит сметану.       Парень отхлебывает еще виски, слизывая каплю с кольца, смотрит на Рики снизу вверх, — потому что он и правда на голову ниже — и говорит без всякого смущения, как будто они флиртуют уже неделю:       — А ты всегда подкатываешь к незнакомцам с вопросами об их возрасте? Или я особенный?       — Ты выглядишь… — Рики мнется, пытаясь подобрать нейтральное слово, но мозг выдает только «съедобно», «незаконно», «я хочу разложить тебя на этой барной стойке прямо сейчас». — Молодо.       Рики садится на свободный табурет рядом так, что их плечи почти касаются. В баре жарко, пахнет потом и духами, и Рики чувствует запах парня — что-то древесное, с горчинкой, как полынь.       — Как тебя зовут? — спрашивает он, понимая, что это самый тупой вопрос, который можно задать в такой ситуации.       Парень смотрит на него несколько секунд, и в его глазах пляшут черти.       — Угадай, — говорит он.       — Что?       — Угадай мое имя. Ты же артист, творческий человек. Прояви фантазию.       Рики открывает и закрывает рот, и смотрит на кошачьи глаза, на вишневые губы, на кудри, выбивающиеся из-за ушей, на пирсинг, который так и хочется укусить.       — Котёнок, — выдает он первое, что приходит в голову.       Парень открыто и громко смеётся, запрокидывая голову, и Рики понимает, что это самый красивый звук, который он слышал сегодня после собственной музыки.       «Ты влип», — шепчет голос сестры. «Знаю», — мысленно отвечает Рики.       — Чонвон, — говорит парень, вытирая выступившие слезы. — Меня зовут Чонвон. Приятно познакомиться наконец-то не со сцены, Рики.       Он протягивает узкую руку с длинными пальцами и облезшим черным лаком на ногтях, которую Рики сжимает, может, слишком сильно и долго.       — Откуда ты знаешь мое настоящее имя?       — Гугл, — Чонвон пожимает плечами. — Ты не очень хорошо скрываешься, Ни-Ки.       В баре становилось душно от того, как тот сидел, развернув корпус к стойке, но голову повернув к Рики, и огромные рукава толстовки свисали, делая его похожим на подростка, который украл одежду у старшего брата.       Рики махнул бармену:       — Двойной виски со льдом.       Бармен — усатый мужик с серьгой в носу и вечной усталостью в глазах — молча кивнул и поставил перед Рики янтарный стакан, не спросив возраст, потому что на территории клуба после концерта «UnderDeH!» все становились совершеннолетними. Это было негласное правило, которое Рики иногда ненавидел, а иногда — как сейчас — ценил.       Он сделал глоток дорогого хорошего виски с терпкой дымком и облизнул влажную, разгоряченную после сета губу. Чонвон открыто следил за его ртом, не отводя кошачьих глаз, в которых желтые отсветы барных ламп зажигали крошечные пожарища.       — Не нальешь мне? — спросил Чонвон, кивая на стакан Рики.       — У тебя свой есть.       — Мой кислый, твой — дорогой. А я люблю, когда за меня платят.       Рики поперхнулся воздухом, но сумел сохранить лицо. Внутри все дёрнулось от того, как Чонвон сказал это с прищуром и полуулыбкой, от которой кольцо в губе снова блеснуло.       — Дерзкий, — выдавил Рики, протягивая свой стакан.       Чонвон взял его обеими руками — смешно, неуклюже, как пьют из кружки горячий шоколад. Припал губами к тому же краю, куда только что пил Рики. Сделал глоток, прикрыл глаза на секунду, и Рики заметил, как дрогнули его ресницы — длинные, черные от туши. Потому что да, подводка была не одна, там была еще тушь, и, возможно, тени, хотя откуда в этом стробирующем свете было что-то разглядеть.       — Сладкий, — сказал Чонвон, возвращая стакан.       — Виски не может быть сладким.       — Ты сладкий.       Рики почувствовал, как жар разливается по груди простых, почти пустых слов, сказанных таким тоном, будто Чонвон уже пробовал его на вкус и хотел добавки.       — Ты всегда такой смелый? — спросил Рики, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Только когда трезвый, — Чонвон наклонил голову, кудри упали на лоб, и он не убрал их. — А пьяный я очень стеснительный.       — Прямо сейчас ты не выглядишь стеснительным.       — Это потому что я трезвый, — повторил Чонвон, и в его глазах заплясали те самые черти. — Терпеть не могу терять контроль. Когда я пьян, я разрешаю делать с собой слишком много.       Рики сглотнул, его слюна стала вязкой, виски во рту превратился в мед. Он представил: Чонвон пьяный, с размазанной вишневой помадой, с мокрыми ресницами, с этими кошачьими глазами, которые ничего не видят, потому что затуманены алкоголем. И он разрешает делать с собой слишком много.       «Твою мать», — подумал Рики. Вслух он сказал:       — А я не пью до потери контроля.       — Это хорошо, — Чонвон кивнул. — Значит, кто-то из нас должен оставаться вменяемым.       Рики вдруг понял, что они говорят не о виски.       Бар гудел, где-то слева ржала компания девушек в блестках, которые то и дело оборачивались на Рики, но не решались подойти. Группа поддержки, наверное, ждали, пока он допьет и станет доступнее. Рики привык быть доступным для разговоров, для фото, для автографов, для коротких переписок в директ, которые никогда ничем не заканчиваются. Но он не привык сидеть перед парнем, который смотрит на него как на стейк тартар — сырой, свежий, и его хочется съесть прямо сейчас, не отходя от кассы.       Рики сделал еще один глоток виски, но теперь уже просто чтобы занять рот, который в противном случае рисковал начать говорить что-то непоправимое. Чонвон смотрел на него с таким видом, будто знал все его секреты, будто уже видел его голым и сплевывал на пол сперму после того, как Рики кончил ему в рот.       «Остановись», — приказал себе Рики. — «Ты не имеешь права думать о незнакомцах такое».       Но Чонвон не был просто незнакомцем. Он был тем самым парнем из первого ряда, который смотрел на Рики сквозь стробирующие вспышки и улыбался тем самым вишневым ртом, который заставил Рики забыть слова собственной песни, и который забрался под кожу, даже не прикоснувшись.       Рики понимает, что если они останутся здесь еще на пять минут, он совершит административное правонарушение прямо на глазах у усатого бармена. Воздух между ними наэлектризован так сильно, что кажется — коснись сейчас руки Чонвона, и из пальцев выскочит синяя искра.       — Пойдем отсюда, — Рики придвигается ближе, перекрывая Чонвону обзор на остальной бар. — В гримерке у нас есть диван и нормальный алкоголь, а не этот разбавленный сироп.       Чонвон вскидывает брови, и его кошачьи глаза на мгновение округляются, прежде чем снова сузиться в лукавом прищуре. Он издает короткий, почти издевательский звук — не то смешок, не то фырканье.       — В гримерку? — Чонвон наигранно недовольно кривит губы, отчего кольцо в пирсинге забавно сдвигается к уголку рта. — Серьезно? Это твой лучший подкат? Я не собираюсь подставляться тебе в ближайшем туалете или на диване.       Рики на секунду замирает. Его ещё никто так изящно не «отшивал», одновременно давая понять, что продолжение возможно, но на других условиях. Внутри закипает гремучая смесь из азарта и чистого, животного желания. Он окидывает взглядом Чонвона — этот хрупкий силуэт в безразмерной толстовке — и понимает, что вполне мог бы трахнуть его прямо здесь, на этой липкой барной стойке, наплевав на толпу и охранников. Просто содрать эти штаны и заставить его «мяукать» так громко, чтобы перекрыть музыку в зале.       Но Чонвон прав, он заслуживает чего-то более приватного.       — Ладно, — Рики достает телефон, быстро вбивая адрес отеля в приложение такси. — Поедем ко мне в отель. Там кровать размером с этот бар и простыни с таким количеством нитей на дюйм, что ты сойдешь со ума от мягкости. Согласен?       Чонвон молчит несколько секунд, словно взвешивая решение, а потом медленно допивает остатки виски и соскальзывает с табурета. Толстовка снова съезжает с его плеча.       — Такси уже едет? — только и спрашивает он.       В такси Рики понял, что совершил ошибку. Не в том смысле, что Чонвон оказался маньяком или что группа узнает (хотя Джейк обязательно будет ржать над ним за завтраком), — ошибка была в том, что он усадил этот комок хрупкой, пахнущей полынью опасности на заднее сиденье старой иномарки так близко к себе, что их бедра соприкасались.       Водитель, мужик лет пятидесяти с лицом, обожженным южным солнцем, включил радио на местной волне, откуда лилась какая-то сентиментальная баллада про любовь до гроба. Рики ненавидел баллады, но сейчас он был готов слушать даже оперу, лишь бы не слышать, как бешено колотится его сердце. Окна такси были тонированными, и ночной город проплывал за ними неоновыми разводами — красный, синий, зеленый. Салон освещался лишь тусклым светом приборной панели, и в этом полумраке лицо Чонвона казалось вырезанным из слоновой кости.       Чонвон уставился в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу, и от этого движения толстовка снова сползла, открывая линию плеча. Рики заметил маленькую, темную родинку прямо у основания шеи. Он представил, как проводит по ней языком, и его собственные штаны стали невыносимо тесными. Не то чтобы они были удобными изначально, — кожа всегда душит — но сейчас это превратилось в пытку.       Он положил руку на сиденье между ними, и Чонвон дернулся, когда мизинец Рики случайно задел складку его мешковатых штанов. Серьезно, на Чонвоне был какой-то ультра-оверсайз: толстовка «UnderDeH!», которую он, вероятно, купил на прошлогоднем фестивале (Рики узнал лимитированный принт, тираж которого разошелся за четыре часа), и широкие джинсы цвета мокрого асфальта, под которыми невозможно было разглядеть ни очертаний ног, ни зада, ни чего-то еще. Он выглядел как прекрасный бесформенный кулечек с конфеткой внутри, и Рики от этого почти бесился.       Его рука двинулась сама собой, словно кто-то дергал за ниточки извне. Он положил ладонь на бедро Чонвона сверху, через джинсы, и почувствовал, как напряглись мышцы под тканью. Бёдра у Чонвона были узкие, но не костлявые, и Рики захотелось схватить их сразу обеими руками, раздвинуть, пристроиться между, но он сдержался. Пока сдержался.       Он просто оставил руку там, не двигая, давая Чонвону время привыкнуть. Водитель что-то напевал себе под нос, не обращая внимания на заднее сиденье. Светофоры сменяли друг друга: красный, зеленый, красный.       Ладонь начала медленное, почти незаметное движение вверх к тазу. Ткань джинсов была грубой, жесткой, и Рики представлял, какая под ней гладкая, наверное, горячая кожа. Он нажал чуть сильнее, массируя бедро круговыми движениями, и Чонвон по-девчачьи высоко всхлипнул, хотя сразу же прикусил губу, чтобы заглушить звук. Его пальцы, все еще с облезшим лаком, вцепились в запястье Рики.       — Не надо, — прошептал Чонвон, и его глаза — влажные, блестящие, с размазанной у внешнего уголка подводкой — наконец встретились с глазами Рики. — В машине… пожалуйста. Не здесь.       «Он будет так стонать в постели», — подумал Рики, и его член дернулся в штанах так резко, что пришлось подавиться стоном, переиначив его в кашель.       Чонвон рефлекторно свел колени, как будто пытался спрятаться, но его поза только делала бедра более доступными. В голове Рики одна за другой вспыхнули картинки: вот он уже в номере, зажигает настольную лампу, потому что хочет видеть каждую деталь. Чонвон стоит посреди комнаты, оглядываясь, такой маленький в огромной толстовке. Рики подходит сзади, хватает его за талию, прижимается всем телом — чувствует, как Чонвон прогибается, как его ягодицы упираются в пах Рики.       Рики представлял, как будет втрахивать его в матрас: Чонвон на белых простынях, его кудри разметались по подушке, подводка размазалась от слез. Ноги задраны, обхватывают талию Рики, и он медленно входит в него, потому что Чонвон такой узкий, такой тугой, такой…       «А вдруг он девственник?». Мысль ударила наотмашь.       Рики замер с рукой на чужом бедре и почувствовал, как его член дёрнулся в штанах. Потому что мысль о том, что он может быть первым у этого кошачьего парня с вишневым ртом — это что-то запредельное. Если Чонвон девственник, он будет стонать по-другому: растерянно, уязвимо. Его высокий голос сорвется на всхлипы, он будет хныкать, вцепившись в плечи Рики, и просить «не так быстро», и Рики сделает вид, что послушался, но будет входить резче, глубже, жестче, потому что не может иначе, когда слышит такие звуки.       Номер отеля встретил их стерильной тишиной и приглушенным светом из окна. Рики едва успел захлопнуть дверь ногой, как пространство между ними схлопнулось. Он не стал ждать, не стал предлагать напитки или вежливые разговоры.       Он просто схватил Чонвона за плечи и впечатал его в стену рядом с зеркалом. Чонвон охнул, когда его спина встретилась с твердой поверхностью, но тут же подался навстречу. Ладони Рики, горячие и тяжелые после выступления, нырнули вниз, сминая ткань мешковатых джинсов, пытаясь нащупать под ними форму. Чонвон был… боже… узкий, но упругий, и когда Рики сжал его ягодицы, приподнимая, почти отрывая от пола, Чонвон издал высокий, сдавленный звук, как у котёнка, которому наступили на хвост.       — Рики, — выдохнул он.       — Молчи.       И Рики поцеловал его мокро и жадно, с намёком на злость, хотя злился он только на себя и свою неспособность думать о чём-то другом, кроме этого парня. Губы Чонвона были мягкими, разгорячёнными, с привкусом виски и вишнёвого тинта, который уже почти стёрся. Рики заглотил этот вкус, как наркотик, и провёл языком по нижней губе, нащупывая металл.       Рики цапнул кольцо пирсинга зубами, и Чонвон всхлипнул, вцепившись в волосы Рики на затылке. Его пальцы запутались в прядях, слипшихся после концерта, влажных от пота. Он оттянул их, заставляя Рики запрокинуть голову, и в этом движении было что-то доминантно-неожиданное для такого хрупкого тела.       — Больно, — прошептал Чонвон, имея в виду не пирсинг.       — Хорошо, — ответил Рики, имея в виду всё.       Он поцеловал его снова, теперь уже не кусая, просто вжимаясь ртом в рот так глубоко, будто хотел выпить его изнутри. Чонвон отвечал — или нет, Рики не мог разобрать, потому что его мозг отключился, оставив только тело: руки на чужой заднице, язык во чужом рту, член, который давил на ширинку так сильно, что это становилось почти болезненным.       Чонвон плавно потёрся об него, как будто танцевал. Его промежность скользнула по бедру Рики сначала случайно, потом намеренно, потому что он повторил движение, и Рики почувствовал твёрдость под тканью джинсов.       — Слишком много одежды, — прорычал Рики прямо в его губы.       Он резко развернул Чонвона лицом к стене. Ладони парня уперлись в холодные обои, а Рики прижался к нему со спины, нависая сверху. Он прижался губами к горячей шее, оставляя влажные, жалящие поцелуи вдоль позвонков, пока его руки по-хозяйски забрались под огромную толстовку. Кожа Чонвона оказалась на ощупь как шелк, но под этим шелком Рики почувствовал крепкие, перекатывающиеся мышцы спины и узкую, напряженную талию.       Рики потянул край толстовки вверх. Чонвон послушно приподнял руки, позволяя снять с себя этот бесформенный кокон, и когда ткань упала на пол, Рики замер. В слабом неоне, проникающем сквозь шторы, спина Чонвона выглядела как произведение искусства. На крепких плечах и лопатках расцветали татуировки: эстетичные разводы, похожие на мазки кистью, плавные, как течение реки; японские мотивы: волны, похожие на гравюры Хокусая, лепестки сакуры, которые кружились в водовороте; и между ними — крупные, чёткие кандзи, выбитые с ювелирной точностью.       Рики смотрел на них, и в голове возникла странная пустота. Родители годами пытались впихнуть в него родной язык, нанимали репетиторов, заставляли писать прописи, но Рики бунтовал, выбирая гитару и рок-н-ролл. Сейчас он готов был проклясть свою лень, потому что не мог прочитать ни строчки на теле парня. Эти знаки оставались для него тайным кодом, который он мог только чувствовать губами.       — Что здесь написано? — выдохнул Рики, проводя языком по одному из символов на лопатке.       Чонвон не ответил. Он лишь сильнее вжался ладонями в стену, выгибая спину дугой.       Рики схватил его за талию и толкнул в сторону кровати, намереваясь повалить его на матрас и наконец-то оказаться сверху. Но Чонвон, который до этого казался податливым, вдруг ловко увернулся, проскальзывая под рукой Рики. Он перехватил запястье парня и дернул его на себя с неожиданной силой. Рики не удержал равновесие, повалился на кровать спиной, и прежде чем успел осознать смену позиций, Чонвон уже был сверху.       Парень оседлал его бедра, придавливая своим весом. Теперь, без толстовки, он больше не напоминал школьника. Его плечи были широкими, живот — плоским и рельефным, а взгляд «кошачьих глаз» стал абсолютно темным, зрачки расширились, съедая радужку.       Чонвон наклонился, влажно целуя шею Рики прямо под челюстью. Его пальцы снова запутались в волосах на затылке Рики, оттягивая голову назад, открывая горло. Пока одной рукой он удерживал Рики, вторая рука Чонвона уверенно и быстро легла на ремень его кожаных брюк.       Металлический щелчок пряжки в тишине номера прозвучал как выстрел стартового пистолета. Чонвон чуть отстранился, глядя Рики прямо в глаза, и его губы с размазанной вишневой краской растянулись в хищной ухмылке.       Рики ожидал чего угодно: что Чонвон испугается его напора, что начнет неловко расстегивать пуговицы, запутавшись в собственных пальцах, что будет краснеть и прятать взгляд. Он уже настроился на роль опытного наставника, который мягко, но властно проведет «невинного фаната» через эту ночь. Но когда Чонвон одним четким движением расправился с пряжкой его кожаных штанов и стянул их вниз вместе с бельем, реальность сбила вокалиста с ног мощнее, чем звуковая волна от колонок на концерте.       Чонвон не медлил. Он соскользнул ниже, устраиваясь между разведенных колен Рики. Его кудри защекотали внутреннюю сторону бедер Ни-Ки, и прежде чем тот успел сделать вдох, Чонвон взял его в рот.       — О-о… чёрт… — Рики выгнулся на простынях, вцепляясь пальцами в подушки. — Ты… ты откуда такой взялся?       Иллюзия «девственника» рассыпалась в прах в первую же секунду. Это не было похоже на робкие попытки фанаток или неумелые движения, которые Рики помнил из своего короткого прошлого, — это был профессионализм, смешанный с какой-то первобытной жаждой. Чонвон двигался глубоко, уверенно, используя язык и губы так, что у Рики перехватило дыхание. Никакой девственности, никакой неопытности. Этот «котенок» знал анатомию мужского удовольствия лучше, чем Рики — аккорды своего главного хита.       «Никакой он не школьник», — пронеслось в тумане мозгов Рики. «Этот кот сожрал уже не одного волка».       Чонвон на мгновение отстранился, оставляя на коже влажный, блестящий след. Его вишневый тинт окончательно размазался, придавая лицу вид порочного ангела. Он начал быстро, ритмично дрочить Рики, глядя тому прямо в глаза. Темп был идеальным — быстрым, жадным, на грани боли и экстаза.       Когда Рики почувствовал, что оргазм уже подступает к горлу, когда мышцы пресса свело судорогой и он приготовился кончить, Чонвон резко остановился. Он просто замер, обхватив ствол ладонью, и чуть сжал пальцы, удерживая Рики на самом пике, не давая разрядиться. Это была изощренная пытка.       — Где смазка? — спросил Чонвон.       Его голос больше не был высоким или «девчачьим». Он звучал хрипло, низко, с той самой властной вибрацией, от которой у Рики внутри всё перевернулось. Эта хрипота ударила по нервам сильнее, чем любой бас-гитарный рифф.       Рики почувствовал себя абсолютно беспомощным. Он привык доминировать на сцене и в жизни, но сейчас едва ли не плаксиво хныкал, приподнимая таз навстречу руке Чонвона. Ему хотелось умолять, чтобы этот парень продолжил, чтобы он довел его до этого чертового оргазма прямо сейчас, немедленно.       — Чонвон… пожалуйста… — выдохнул он, и голос его сорвался на жалкий, унизительный всхлип. — Доведи… я сейчас…       Чонвон лишь склонил голову набок, и его кошачьи глаза блеснули торжеством. Он не сдвинул руку ни на миллиметр.       — Смазка где?       — В сумке… — прошептал Рики, из последних сил указывая на свою дорожную сумку, брошенную у подножия кровати. — Боковой карман… там всё… чёрт, просто… быстрее.       Чонвон медленно, нарочито лениво отпустил его и потянулся к сумке. Рики остался лежать на кровати, тяжело дыша и чувствуя, как каждая клетка его тела вибрирует от невыносимого, неудовлетворенного напряжения. Весь мир, который только что вращался вокруг его желания подчинить, перевернулся с ног на голову быстрее, чем падает медиатор в глубокую щель пола.       Чонвон вернулся к кровати, подбрасывая в руке прохладный флакон. В тусклом свете номера он выглядел как ожившее божество порока — голый по пояс, с этой невероятной татуированной спиной и вишневым следом на губах. Рики, всё ещё тяжело дыша от прерванного оргазма, ждал, что сейчас парень отдаст ему смазку и покорно ляжет на подушки.       Но Чонвон не лег. Он властным движением схватил Рики за лодыжки и потянул на себя, заставляя того скользнуть по простыням к самому краю кровати, а затем он широко, бесцеремонно раздвинул ноги парня, устраиваясь между ними.       — Ну что, зайка… — Чонвон придвинулся к нему, и его кошачьи глаза в полумраке вспыхнули торжеством. — Сейчас посмотрим, кто из нас будет стонать слаще.       Рики от неожиданности и первобытного страха дернулся, пытаясь свести колени обратно.       — Подожди… — его голос дрогнул. — Что ты делаешь? Меня?       Он смотрел на Чонвона снизу вверх, и в голове не укладывалось, как этот парень с кудряшками и вишневыми губами может претендовать на это. Он же фанат, он должен был задыхаться от счастья, что Рики вообще на него посмотрел.       Чонвон не ответил словами. Он просто снова схватил лодыжки Рики — на этот раз хватка была железной, не оставляющей шансов на побег — и рывком притянул его к себе на край кровати, заставляя закинуть ноги ему на плечи.       — А ты что думал? — Чонвон наклонился к его лицу, обдавая запахом виски и полыни. — Думал, притащишь милого мальчика из первого ряда и будешь его трахать, пока он визжит от восторга? Нет, это ты будешь своим фанаткам в уши ссать про то, какой ты альфа на сцене. А здесь правила устанавливаю я.       Рики почувствовал, как к горлу подступает паника. Холодный гель мазнул по чувствительной коже, и когда тонкие пальцы Чонвона коснулись самого входа, Ни-Ки зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он уперся ладонями в твердую грудь Чонвона, пытаясь оттолкнуть его, хотя руки предательски дрожали.       — Стой… — прошептал Рики, чувствуя, как краснеет до самых корней волос. — Я… я девственник.       Чонвон замер, и эта секундная тишина показалась вечностью. Затем прямо над ухом Рики раздался насмешливый, почти издевательский выдох:       — Да неужели?       — Я никогда не был… снизу, — выдавил из себя Рики, и это признание обожгло его сильнее, чем виски.       — Значит, сегодня твой дебют, — прошептал Чонвон.       Он не стал медлить. Пока Рики пытался осознать крах своего авторитета, Чонвон прижал его бедра к матрасу и осторожно, но неумолимо протолкнул палец внутрь сразу на всю длину. Рики издал надтреснутый, рваный всхлип. Это не было болью в чистом виде, — смазки было достаточно, а движения Чонвона были профессионально выверены — но ощущение инородного тела, заполняющего его изнутри, было таким пугающим и непривычным, что Рики инстинктивно подался назад, дотягиваясь до подушки. Он вцепился в нее пальцами, сминая наволочку, и уткнулся лицом в мягкую ткань, стараясь спрятать свои звуки.       — Боже… — вырвалось у него сквозь зубы.       — Расслабься, — голос Чонвона стал мягче, но в нем все еще чувствовалась сталь. — Если будешь зажиматься, я не смогу войти. А ты ведь хочешь, чтобы я вошел, Рики? Ты ведь хочешь почувствовать, как этот «школьник» берет тебя прямо в твоем звездном номере?       Палец внутри начал медленно двигаться, нащупывая что-то, от чего у Рики перед глазами снова вспыхнули софиты. Каждое движение Чонвона заставляло его тело выгибаться, а из горла вырывались короткие, рваные вдохи.       — Расслабься, — повторил Чонвон, и его голос звучал откуда-то из другого измерения.       — Я пытаюсь, — огрызнулся Рики, хотя это было похоже на жалобный писк.       Палец скользнул глубже слишком легко для первого раза, но Рики не знал, хорошо это или плохо. Чонвон что-то искал внутри него, нажимал, менял угол, и Рики уже хотел заорать «прекрати», когда наткнулся на что-то, что заставило его тело выгнуться дугой.       — Ах… — вырвалось само собой.       Чонвон довольно хмыкнул, но не стал давить, вместо этого он начал медленно двигать пальцем — входил, выходил, каждый раз касаясь того места кончиком, но не останавливаясь на нем. Рики слышал, как влажно хлюпает смазка, и это звучало неприлично, грязно, возбуждающе.       — Ещё… — услышал он собственный голос. Свой? Серьезно? Он просил еще?       Чонвон вытащил палец — Рики успел почувствовать пустоту, такую же пугающую, как и заполненность — и в следующую секунду внутрь скользнуло два.       — Больно… — простонал Рики, и его голос прозвучал по-детски капризно, с ноткой жалобы. — Чонвон… правда больно…       Это не было ложью или паникой — кожа и мышцы внутри растянулись непривычно, почти до треска, и хотя смазка делала свое дело, Рики чувствовал, как к глазам подступают слёзы от страха и осознания, что с ним сейчас делают, и кто.       — Хорошо, — прошептал Чонвон ему прямо в губы, и его дыхание пахло полынью и виски.       — Ничего… ничего хорошего, — всхлипнул Рики, чувствуя, как слезы обиды и растерянности подступают к глазам. — Ты меня… разорвешь…       Чонвон гортанно рассмеялся, и этот смех вибрацией прошел по телу Рики, от позвоночника до кончиков пальцев. Он прижался губами к его волосам, пахнущим потом и концертным дымом, и прошептал прямо в висок:       — Хорошо, что ты говоришь об этом, зайка, — шепнул он, целуя соленую дорожку от слезы. — Терпеть не могу, когда новички храбрятся.       Рики открыл глаза. Он ожидал увидеть насмешку, но в кошачьих глазах Чонвона светилось что-то темное и одновременно бережное. Чонвон снова поцеловал его — в уголок губ, в щеку, в мокрую от слез скулу, и пока он отвлекал Рики этим невесомым, почти нежным прикосновением, его пальцы внутри сдвинулись. Щедрая порция смазки облегчила скольжение, и Чонвон протолкнул пальцы так глубоко, что Рики показалось, что он чувствует их где-то в горле.       Чонвон пошевелил пальцами и кончиками задел что-то глубоко внутри. Рики громко и пронзительно взвизгнул, как девчонка в первом ряду, когда Хисын кидает палочки. Он дернулся всем телом, вцепился в плечи Чонвона, притягивая его к себе, и впился в его губы мокрым и неуклюжим поцелуем. Чонвон зарычал в ответ, позволяя себя кусать. Рики чувствовал под языком металл кольца, чувствовал, как Чонвон стонет в его рот, и этот звук вибрировал, передаваясь в самое нутро.       Он надавил на то место (на простату, Рики догадался, потому что другого объяснения этому фейерверку в голове не было) и Рики застонал, запрокидывая голову. Стон получился низким, тягучим, совсем не похожим на его сценический голос. Это был голос тела, голос животного, которое загнали в угол и гладят против шерсти.       — П-подожди… — выдохнул он, но Чонвон уже не слушал.       Его пальцы начали грубо двигаться. Он трахал Рики пальцами, и каждый толчок задевал простату, выбивая из легких сбитые, рваные звуки. Влажные шлепки смешивались с хныканьем, и Рики понял, что это он хнычет, и ненавидел себя за это, но не мог остановиться.       — Тише, — прошептал Чонвон, ускоряясь. — Ты так красиво звучишь. Не хочу, чтобы соседи вызывали полицию.       — Пошли они… — Рики закусил тыльную сторону ладони, заглушая очередной стон.       Чонвон усмехнулся и наклонился, кусая его за грудь прямо рядом с соском, оставляя влажный, вишневый след. Рики выгнулся, вцепляясь пальцами в его волосы, и замер, когда почувствовал, что внутри что-то тянет и сжимается от предвкушения и тягостного ожидания.       — Ещё, — прошептал он, сам не зная, чего просит. — Пожалуйста.       — Ещё так ещё.       Чонвон добавил третий палец и Рики замычал от ощущения полноты и от того, как пальцы распирают его изнутри, как Чонвон двигается жестко и быстро, трахая его в том же ритме, в котором Рики сам обычно пел свои самые отчаянные песни. Слезы текли по щекам, хотя Рики не плакал с четырнадцати лет, когда умерла его собака, но сейчас он рыдал от того, как его тело сдавалось чужому вторжению.       — Отлично, — прошептал Чонвон, замедляясь, давая Рики перевести дыхание. — Ты просто создан для этого, знаешь?       — Заткнись, — всхлипнул Рики, но в его голосе не было злости.       Чонвон поцеловал его в мокрые ресницы, а потом вытащил пальцы. Рики почувствовал, как мышцы внутри сжимаются вокруг ничего, как тело требует вернуть то, что его так жестоко растянуло. Он открыл рот, чтобы сказать «не убирай», но Чонвон его опередил:       — Повернись, — скомандовал он тихо. — На живот.       Рики колебался секунду, может, две, но его тело уже слушалось не его — оно слушалось Чонвона, оно хотело продолжения, несмотря на страх, боль и унижение. Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и почувствовал, как Чонвон раздвигает его бедра коленом, как смазка холодной струей касается уже растянутого входа.       — Не бойся, — шепнул Чонвон, и в его голосе не было насмешки, а только странная и пугающая нежность.       Рики кивнул в подушку, и замер.       Чонвон долго не тянул: второй палец присоединился к первому почти сразу, не оставляя времени на пустые раздумья и не давая Рики испугаться по-настоящему. Просто — щедрая, холодная порция смазки, хлюпающий звук, и Рики чувствует, как два пальца входят в него сразу, растягивают шире, невыносимее.       — Расслабься, — скомандывал Чонвон, и его голос прозвучал даже не грубо, а терпеливо, как у инструктора по йоге, который объясняет новичку, как правильно дышать в «собаке мордой вниз».       — Легко тебе говорить, — Рики всхлипнул в подушку, и его голос сорвался на капризную, детскую ноту, которую он сам в себе ненавидел. — У тебя там нет… ммм… двух пальцев!       — А будет три, если не заткнешься.       Рики заткнулся, потому что в голосе Чонвона не было шутки.       Пальцы двигались медленно, Чонвон явно давал Рики время привыкнуть: входил, замирал, выходил, снова входил; и каждый раз чуть глубже, чуть уверенней, пока не дошёл до упора. Рики почувствовал, как фаланги касаются чего-то глубокого, плотного, и от этого касания по позвоночнику пробежал холодок, смешанный с жаром.       Звук стал более неприличным. Влажные, чавкающие шлепки смешались со стонами Рики — он не пытается их сдерживать, потому что в подушку можно орать сколько угодно, никто не услышит, а если и услышит, то Рики пошлет их куда подальше, потому что это номер дорогого отеля, и постояльцы тут делают вещи и похуже.       Чонвон ритмично трахал его пальцами, с каждым толчком задевая простату, выбивая из Рики рваные, надтреснутые звуки.       — Вот так, — прошептал Чонвон, и его дыхание на секунду прервалось. — Чувствуешь, как я тебя разминаю? Как ты раскрываешься?       — Д-да, — выдохнул Рики, сорвавшись на плаксивый вздох.       В какой-то момент Рики пришлось оторвать лицо от подушки, потому что дышать стало нечем. Подушка пахла кондиционером для белья и его собственным потом, и этот запах душил не хуже, чем Чонвон, глубоко входящий в него пальцами.       Он приподнялся на дрожащих руках, чувствуя, как капельки влаги стекают по вискам, путаясь в прядях волос, слипшихся после концерта. Ресницы были мокрыми, и он смотрел прямо перед собой невидящим, затуманенным взглядом, потому что боль и удовольствие смешались в нем в такой коктейль, что глаза отказывались фокусироваться.       А потом он увидел зеркало. В тусклом неоновом свете, пробивающемся сквозь щель в шторах, отражение казалось фрагментом какого-то запрещенного артхаусного кино. Рики увидел себя: бледная кожа, растрепанные светлые волосы, плечи, подрагивающие от каждого рваного вдоха. Он выглядел сломленным, растерянным и до безумия желанным. А за его спиной, возвышаясь над ним, как темный ангел-каратель, замер Чонвон.       Отражение Чонвона было пугающе спокойным и уверенным. Его татуированная спина и плечи ловили блики света, делая его фигуру еще более мощной. Одной рукой он мертвой хваткой вцепился в плечо Рики, удерживая его на месте, а второй продолжал методично, глубоко трахать его пальцами. Влажный звук смазки в тишине номера звучал оглушительно. Это было похоже на самое грязное и постыдное порно, в котором главную роль играл он сам.       И в этот момент Чонвон поднял взгляд и их глаза встретились в зеркале. Чонвон смотрел на него властно, спокойно, с той же кошачьей хищностью, что и в баре, но во взгляде добавилось удовольствие и мягкая, почти ласковая насмешка над тем, как Рики сейчас выглядит. А потом Чонвон подмигнул, как будто говорил: «Вижу, что ты смотришь. Наслаждайся шоу, зайка».       Рики должен был разозлиться, дёрнуться, сбросить его руку, перевернуться и наброситься на этого наглого парня, показать ему, кто здесь настоящий альфа. Но вместо этого он издал жалкий, надрывный стон, который сорвался с губ сам собой, без его контроля. Потому что Чонвон, не отрывая от него взгляда в зеркале, ускорил пальцы и задел простату так, что Рики всем телом подался назад, навстречу, и закричал, не стесняясь, потому что соседи в отеле все равно уже, наверное, всё услышали и поняли.       — Чонвон… пожалуйста… — выдохнул Рики, и его голос сорвался на шепот.       Чего он просил? Остановиться? Продолжить? Кончить? Он не знал. Он знал только, что его тело сейчас не принадлежит ему. Оно принадлежало отражению в зеркале и парню за спиной, который улыбался вишневыми губами, глядя, как Рики рассыпается на части.       Чонвон вытащил пальцы и Рики всхлипнул от такой же внезапной пустоты, как и первый раз. Он услышал шорох ткани за спиной и понял, что Чонвон наконец снимает свои дурацкие мешковатые джинсы. Рики попытался обернуться и посмотреть, но Чонвон надавил ему на плечо, возвращая в прежнее положение — лицом к зеркалу.       — Смотри, — приказал он тихо. — Смотри, что я с тобой делаю.       Рики послушался, потому что голос Чонвона больше не допускал возражений.       В зеркале он увидел, как Чонвон приподнялся на коленях, стягивая джинсы и белье одним движением. Его бедра были узкими, но мускулистыми — Рики заметил четкие линии мышц, которые обычно прятались под безразмерными штанами. Кожа на внутренней стороне бедер была бледной, почти прозрачной, и на ней виднелись маленькие, как созвездия, родинки.       Чонвон потянулся к своим джинсам и достал из заднего кармана блестящий квадратик, и Рики смотрел, как длинные пальцы разрывают упаковку зубами. Пока он надевал презерватив, его член уже был твердым, и Рики увидел его в зеркале — напряженным, приподнятым, с влажной головкой.       «Боже, — подумал Рики. — Он огромный».       Он не знал, огромный ли это вообще по меркам, потому что его собственный опыт ограничивался дрочкой в душе и парой неуклюжих минетов от фанаток, но внутри всё сжалось от страха и предвкушения. Чонвон был явно больше его пальцев.       Чонвон наклонился и поцеловал его в плечо, а потом его рука легла на талию Рики, пальцы вдавились в кожу, и Рики почувствовал, как головка члена касается его входа. Даже через презерватив Рики ощущал жар такой силы, что ему показалось, будто его обожгло.       А потом Чонвон медленно вошел на дюйм, на два, на три, давая Рики время привыкнуть, но каждый миллиметр растяжения отдавался вспышкой в позвоночнике. Рики замер, вцепившись в простыни так сильно, что побелели костяшки. Его рот открылся в беззвучном крике, потому что звук застрял где-то в горле, не в силах прорваться наружу.       От низа живота по всему телу разлился плотный обжигающий жар, доходящий до самых кончиков пальцев. Ощущение было настолько мощным и всепоглощающим, что Рики почти перепутал это вторжение с оргазмом. Ему показалось, что он уже кончает, просто от того, как глубоко и плотно Чонвон заполнил ту пустоту, которую он сам в себе не осознавал.       Рики задрожал всем телом, мелко и часто. Из горла вырвался тонкий жалобный скулеж, полный признания и капитуляции. Он снова вскинул взгляд на зеркало и там, в отражении, он видел, как Чонвон, наконец, вошел в него полностью, соединяя их тела в одно целое. Лицо Чонвона исказилось от острого удовольствия, он зажмурился на секунду, вжимаясь лбом в лопатку Рики.       — Боже… — выдохнул Рики, видя в зеркале, как его собственное тело подается назад, насаживаясь на Чонвона еще глубже.       Рики чувствовал каждый миллиметр: как головка давит на простату, не попадая прямо, но чертовски близко; как ствол растягивает мышцы, которые уже начали болеть от пальцев, но теперь болят по-новому.       — Ты огромный, — всхлипнул Рики, хотя, наверное, Чонвон был средним, просто Рики никогда не брали в зад, и ему казалось, что внутрь засунули бейсбольную биту.       — Ты просто узкий, — поправил Чонвон, утыкаясь лбом в затылок Рики. — Боже, какой же ты узкий. Я сейчас кончу, даже не начав двигаться.       — Не смей.       — А сам? — Чонвон сдавленно, хрипло засмеялся. — Ты уже почти кончил, я чувствую, как ты сжимаешься.       Рики не мог этого отрицать. Его член, зажатый между животом и простыней, пульсировал от каждого движения Чонвона. Мышцы внутри сжимались вокруг чужой плоти, пытаясь то ли вытолкнуть, то ли, наоборот, засосать глубже.       Чонвон вошёл ещё, останавливаясь каждый раз, когда Рики всхлипывал. Он замер на секунду, дал привыкнуть, и снова толкнулся. Рики казалось, что это никогда не закончится, что Чонвон будет входить в него вечность, а он будет лежать на этом дурацком белье с высоким содержанием нитей на дюйм и чувствовать, как его тело сдается миллиметр за миллиметром. И когда Чонвон наконец затих, полностью заполнив его, мир на мгновение замер. А затем началось движение.       Чонвон начал двигаться волнами — плавно, тягуче, подаваясь вперед всем телом и медленно отстраняясь почти до самого конца, чтобы в следующую секунду снова обрушиться на Рики всей своей тяжестью. Каждый такой толчок ощущался как удар колокола: глубокий, вибрирующий, отдающийся где-то в самом основании черепа.       — Чонвон… ах… — Рики запрокинул голову, его глаза закатились, оставляя лишь узкую полоску белка. — Быстрее… пожалуйста, не томи… быстрее!       Ему был невыносим этот медленный темп. Это ожидание следующего касания простаты сводил его с ума сильнее, чем сама близость. Ему нужно было, чтобы его разрушили, чтобы этот ритм стал невыносимым, чтобы он перестал чувствовать себя собой и стал просто продолжением Чонвона.       Чонвон услышал его и резко изменил тактику. Он схватил Рики за затылок, вжимая его лицом в матрас, и начал двигаться глубоко и часто. Кровать жалобно скрипела в такт их телам, каждый толчок теперь был выстрелом. Рики чувствовал, как матрас под ним проминается, как его собственное тело беспомощно дергается от каждого удара. Он больше не мог сдерживаться: из горла вылетали высокие, сдавленные всхлипы, которые он уже не пытается маскировать под рок-н-ролльную хрипотцу.       — Смотри, — Чонвон внезапно разжал пальцы на его затылке и переместил ладонь выше, сжимая шею Рики.       Хватка не перекрывала кислород полностью, но была достаточно властной, чтобы заставить Рики замереть. Большой палец Чонвона надавил на сонную артерию, заставляя кровь шуметь в ушах еще громче.       — Я сказал — смотри в зеркало, — прошептал Чонвон в самое ухо, и его голос звучал пугающе спокойно на фоне того безумия, что происходило внизу. — Смотри, как ты выглядишь, когда я тебя трахаю. Смотри на себя, Ни-Ки.       Рики послушно, сквозь пелену слез и пота, сфокусировал взгляд на зеркале. Он видел свое лицо — красное, опухшее от возбуждения и слез, рот, приоткрытый в немом крике; видел Чонвона за своей спиной, чьи движения становились всё более грубыми и неистовыми.       — Ах… Р-Рики… — вдруг раздалось прямо у его уха.       Рики вздрогнул, едва не теряя сознание от шока. Чонвон стонал, но это не тот низкий рокочущий звук, который был раньше; он имитировал тот самый высокий, почти девчачий голос, который Рики представлял в своих фантазиях. Это звучало издевательски, порочно и невероятно возбуждающе.       Чонвон укусил его за мочку уха, оттягивая ее зубами, и одновременно с этим сделал самый мощный, самый глубокий толчок за всю ночь. Рики почувствовал, как его простату буквально вжимают в позвоночник.       — Нравится такой звук, зайка? — прошептал Чонвон, возвращаясь к своему хриплому тембру, но не прекращая толчки. — Хотел услышать, как я визжу?       Ритм, который Чонвон задавал изнутри, стал невыносимым — это был уже не секс, а какая-то экзекуция, в которой Рики добровольно исполнял роль жертвы. А потом всё внезапно прекратилось и Чонвон резко выскользнул из него.       Пустота отозвалась почти физической болью, холодный воздух коснулся разгоряченной, растянутой кожи, и Рики, не в силах сдержать разочарование, капризно и жалобно хныкнул в подушку. Он чувствовал себя брошенным на полпути к обрыву, тело требовало возвращения того обжигающего веса, к которому оно только что привыкло.       — Ч-чонвон… — выдавил он, но парень не дал ему договорить.       Он бесцеремонно схватил Рики за плечо и рывком перевернул его на спину. Рики ослеп на мгновение от яркости потолочных ламп, его светлые волосы разметались по подушке, а грудь вздымалась так тяжело, будто он только что пробежал марафон. Он выглядел абсолютно беззащитным: ноги всё еще были разведены, бедра мелко дрожали, а взгляд затуманенных глаз метался по лицу Чонвона, пытаясь найти там хоть каплю прежней «фанатской» мягкости.       Но Чонвон был беспощаден. Он навис сверху, раздвигая колени Рики своими бедрами, уперся ладонями в матрас по обе стороны от головы вокалиста и одним мощным, грубым толчком вогнал себя внутрь на всю длину. Никаких прелюдий и не требовалось — Рики был готов: влажный и податливый, и из его горла вырвался тоненький, почти ультразвуковой взвизг, полный шока и запредельного удовольствия. Он выгнулся дугой, его пальцы судорожно вцепились в плечи Чонвона, ногти глубоко впились в татуированную кожу, оставляя белые борозды.       Чонвон не дал ему прийти в себя. Он наклонился ниже, упираясь одним локтем в кровать рядом с головой Рики, а второй рукой — той самой, что недавно ласкала его, — жестко и властно сжал горло Ни-Ки в демонстрации абсолютной власти. Пальцы Чонвона сомкнулись на кадыке, заставляя Рики запрокинуть голову, открывая рот в беззвучном вдохе.       И тогда Чонвон его поцеловал. Это был вкус вишни, перемешанный с железом и солью. Рики отвечал с безумным отчаянием: его руки взлетели вверх, пальцы впились в татуированные плечи Чонвона. Он царапал кожу, оставляя на бледных руках длинные красные полосы, цеплялся за него, как за спасательный круг в шторме. Чонвон двигался в нем глубоко и беспощадно, каждый раз доходя до самого предела, заставляя кровать биться о стену в такт его движениям.       Рики окончательно сошел с ума. Он чувствовал, как внутри него все скручивается в тугой узел, как удовольствие переливается через край, превращаясь в чистую агонию. Он царапал руки Чонвона, его ладони метались по широким плечам парня, и каждый его стон становился всё громче, глубже, переходя в неконтролируемое рыдание.       — Да… да, боже… Чонвон, п-пожалуйста… — Рики задыхался, его голос сорвался на хриплый, отчаянный шепот, перемежаемый всхлипами. — Да! Не останавливайся… только не останавливайся!       Мир вокруг него схлопнулся до точки соприкосновения их тел. Он видел над собой лицо Чонвона — капли пота скатывались с его кудрей прямо на грудь Рики, его вишневые губы были искусаны, а взгляд прожигал насквозь.       Оргазм подкатывал как цунами, и Рики чувствовал, как мышцы его бедер сводит судорогой, как он сам, не осознавая, подбрасывает таз навстречу каждому удару Чонвона, умоляя о разрядке. Всё его нутро пульсировало, сжимаясь вокруг Чонвона, пытаясь удержать его, забрать в себя каждую искру этой сумасшедшей ночи.       — Я сейчас… я сейчас кончу… — взмолился Рики, его пальцы почти до крови впились в предплечья Чонвона. — Чонвон, я больше… не могу… пожалуйста!       Ритм стал невыносимым, граничащим с физическим пределом. Рики чувствовал, как сознание начинает подплывать: реальность отеля, гастролей и рок-группы растворялась, оставляя лишь этот обжигающий стержень внутри и властный взгляд Чонвона над собой.       Когда Рики выдохнул свое очередное отчаянное «пожалуйста», Чонвон внезапно изменил положение. Он убрал руку, которой до этого упирался в матрас, и нырнул ею под затылок Рики. Его раскрытая ладонь стала мягкой опорой для головы парня, приподнимая её над подушкой, заставляя смотреть прямо на то безумие, что творилось между их телами.       А затем рука, которая только что жестко сжимала горло, скользнула вниз. Чонвон медленно провел ладонью по потному прессу Рики и обхватил его член, который уже давно пульсировал от запредельной чувствительности. От его прикосновения по телу Рики прошел такой мощный электрический разряд, что ноги Рики, закинутые на плечи парня, судорожно вытянулись. Его головка была настолько чувствительной, что даже легкое движение воздуха причиняло почти болезненный экстаз, а плотный захват Чонвона выбил из него остатки разума.       — Тише, зайка, — прошептал Чонвон.       Его голос внезапно изменился. В нем больше не было той пугающей стали — осталась лишь тягучая, паточная нежность, которая пугала Рики еще сильнее. Чонвон начал осыпать его лицо короткими, влажными и быстрыми поцелуями: в лоб, в соленые от слез веки, в кончик носа, в искусанные губы.       — Ты такой молодец, Рики… — шептал он между толчками, которые становились всё глубже и чаще. — Посмотри на меня. Смотри, как тебе хорошо. Не закрывай глаза.       Рики послушно открыл глаза, и в ту же секунду мир взорвался. Чонвон резко сжал руку на его члене и сделал мощный толчок внутрь. Тело Рики выгнулось в последней, самой сильной судороге. Он кончил, пачкая собственный живот и руку Чонвона, и его бедра забились в крупной дрожи, а мышцы пресса свело так, что стало больно дышать. Рики задыхался, его рот был открыт в немом крике, а из глаз градом катились слезы облегчения.       Но Чонвон не остановился. Пока Рики трясло в агонии оргазма, пока слезы текли по его щекам, смешиваясь с остатками вишневой помады, Чонвон продолжал двигаться. Толчки стали короче, глубже и отчаяннее — он явно преследовал собственный оргазм, и ему оставалось совсем немного.       — Блять, — прошептал Чонвон, и его голос сорвался на хрип. — Так хорошо… ты такой тугой, когда кончаешь…       Рики не мог ответить, он не мог даже вздохнуть. Его пальцы, все еще впившиеся в плечи Чонвона, дрожали так сильно, что он боялся сломать себе ногти. Он чувствовал, как каждый толчок Чонвона отдается в его перенапряженном теле новой волной спазмов, как его собственный член, уже кончивший, дергается от перегрузки.       — Чонвон… — судорожно шептал Рики, впиваясь мертвой хваткой впились в плечи парня. — Чонвон, хватит… я больше не… Чонвон!       Он выкрикивал его имя снова и снова, как заклинание. Голова Рики моталась по ладони Чонвона, волосы прилипли ко лбу, а по телу продолжали проходить остаточные волны судорог. Он чувствовал, как Чонвон внутри него пульсирует, как он напрягается всем телом, готовясь к концу.       — Ещё немного, зайка… — прохрипел Чонвон, и его кошачьи глаза окончательно потемнели, превращаясь в две бездонные воронки. — Будь хорошим мальчиком для меня. Ещё чуть-чуть…       Рики уткнулся лбом в плечо Чонвона, кусая его кожу, чтобы не закричать снова. Он чувствовал, как внутри него все горит, как Чонвон заполняет его до предела, и как этот ритм, безумный и рваный, наконец-то выносит их обоих за пределы реальности.       Чонвон зарычал и, сделав три последних, сокрушительных толчка, замер, изливаясь внутрь Рики. Его тело навалилось на вокалиста всей тяжестью, придавливая его к матрасу.       В номере воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая только их хриплым, сбитым дыханием. Рики лежал неподвижно, глядя в потолок пустыми глазами. Он лежал, не в силах пошевелить даже пальцем, чувствуя себя так, словно по нему проехался гастрольный автобус, а потом сдал назад, чтобы проверить, остался ли он жив.       Чонвон отстранился не сразу. Он еще несколько секунд тяжело дышал Рики в шею, обжигая потную кожу своим выдохом, а потом, словно по щелчку выключателя, его тело расслабилось и он мягко коснулся губами виска Рики.       Когда Чонвон вышел из него, Рики невольно всхлипнул. Ощущение пустоты после такой запредельной заполненности было невыносимым. Он был слишком мокрым, текучим, и Рики вдруг испугался, что Чонвон забыл про презерватив, что сейчас всё это вытечет, запачкает простыни, и ему придется объяснять горничным, почему в номере известной рок-звезды простыни выглядят так… использовано.       Но Чонвон не забыл, — Рики услышал характерный звук резины, снимаемой с члена — а завязал узелок, и делал он это так привычно, как делают сотни раз.       Рики повернул голову на подушке, наблюдая сквозь пелену ресниц, как Чонвон тянется к своим джинсам, брошенным на пол. Его спина, покрытая татуировками и красными полосами от ногтей Рики, выглядела в полумраке как карта какого-то запретного мира. Чонвон достал из кармана пачку сигарет, выудил одну и чиркнул зажигалкой.       — Тут курить можно? — спросил он.       Голос Чонвона звучал слишком ровно. В нем не было ни нежности, ни послевкусия того безумия, которое они только что разделили, а только безэмоциональный, будничный тон, будто он спрашивал дорогу до ближайшей аптеки, а не курил после того, как превратил доселе девственного фронтмена популярной группы в дрожащий комок нервов. Рики почувствовал, как внутри что-то болезненно кольнуло. Ему что, серьезно… плевать?       Рики молча кивнул. Горло саднило после криков, и он боялся, что если заговорит, то голос его предательски сорвется.       Чонвон затянулся, и огонек сигареты ярко вспыхнул, освещая его кошачьи глаза и вишневый след на нижней губе, который теперь казался еще более темным. Он сел на край кровати рядом с Рики, глядя в окно на ночной город.       — Ложись удобнее, — бросил Чонвон, не оборачиваясь.       Он протянул руку и поправил подушку под головой Рики, подбивая ее кулаком. Жест был заботливым, но в нем чувствовалась какая-то механическая привычность. Рики смотрел на его профиль и чувствовал, как по телу всё ещё проходят остаточные волны дрожи. Ноги не слушались, а внизу живота тянуло тупой, ноющей сладостью.       Чонвон снова отвернулся к окну, затягиваясь сигаретой. Дым выходил из его ноздрей тонкими струйками, и в этом было что-то звериное, первобытное. Рики следил за его профилем — за острым кадыком, дергающимся при каждом глотке дыма, за вишневыми губами, сжавшими фильтр, за кудрями, которые уже подсохли и снова вились у висков — и вдруг понял, что не знает о Чонвоне ничего: ни фамилии, ни возраста, ни того, откуда он, где живет, чем занимается, есть ли у него парень (был ли до этой ночи). Рики не знал ничего, кроме того, как Чонвон пахнет, и того, как он стонет.       «И ты позволил этому незнакомцу трахнуть себя», — подумал Рики, и где-то в глубине живота шевельнулось что-то похожее на тошноту.       Прошло несколько минут, за которые Чонвон молча курил, стряхивая пепел в ладонь, пока не решил, что сигарете пора отправиться в пепельницу на столе. Он начал медленно подниматься, его бедра напряглись, и это движение подействовало на Рики как удар током, потому что он почувствовал, как пространство между ними расширяется, становится огромным, холодным и пустым. Чонвон отошел всего на шаг, но Рики показалось, что он уходит навсегда; что сейчас Чонвон потушит сигарету, наденет свои мешковатые джинсы, свою огромную толстовку с логотипом группы, и выйдет за дверь. И Рики больше никогда его не увидит.       И эта мысль заставила его тело двигаться быстрее, чем мозг успел осознать приказ. Рики дернулся на кровати, его ноги — ватные, дрожащие и плохо слушающиеся — подогнулись, когда он попытался встать. Вместо этого он встал на колени, прямо на простынях, мокрых от пота и смазки, и почувствовал, как что-то теплое и липкое вытекает из него, стекая по внутренней стороне бедра. Но ему было плевать, он протянул руку и схватил Чонвона за запястье.       — Не уходи, — выдохнул Рики, и его голос сорвался на жалкий, надломленный шепот.       Чонвон замер. Он стоял к Рики боком, в одной руке был догорающий окурок, в другой — только что взятая пепельница. Его лицо было в тени, и Рики не видел выражения его глаз, но он видел, как дернулся кадык Чонвона — один раз, быстро, как будто тот сглотнул что-то горькое.       — Я просто… — начал он, но Рики перебил его.       — Пожалуйста, — голос Рики дрожал так же сильно, как и руки. Слова вылетали комом, не складываясь в предложения. — Не уходи… Не надо… Ещё не надо, пожалуйста.       Чонвон медленно опустился обратно на край матраса и обнял Рики одной рукой, притягивая его к себе. Рики тут же уткнулся лбом в его плечо, судорожно вдыхая запах табака и виски. Это было так странно — сидеть голым на смятых простынях, чувствуя, как парень, который только что доминировал над тобой, теперь почти ласково почесывает твой затылок.       — Никто никуда не уходит, глупый, — тихо произнес Чонвон, и в его голосе наконец-то проскользнула теплая нотка. — Я просто хотел взять пепельницу.       Чонвон затушил сигарету о пепельницу, которую всё же умудрился поставить на прикроватную тумбочку, не разрывая контакта с Рики. Он мягко надавил ладонью на лопатки юноши, заставляя его лечь обратно на измятые, влажные простыни. Рики подчинился беспрекословно — сил сопротивляться не было, да и желание ощущать чужую кожу рядом перевешивало остатки гордости.       Чонвон лег следом, потянув на них одеяло, которое комом валялось в ногах. Он устроил голову Рики у себя на груди, надежно запер его в кольце своих рук, и Рики почувствовал, как мерное биение чужого сердца постепенно унимает его собственную внутреннюю дрожь.       — Это пройдет скоро, — пробормотал Чонвон, и его голос, теперь мягкий и приглушенный, завибрировал прямо в макушку Рики. Он начал медленно перебирать светлые пряди, успокаивая. — Сам девственность терял, ебаное чувство после, знаю. Ты просто уязвим сейчас. Слишком много эмоций, много нового… Всё хорошо, я никуда не уйду, пока ты не уснешь.       Рики слушал его, и тяжесть в веках становилась невыносимой. Тепло чужого тела, мерный ритм сердца Чонвона и эти вкрадчивые слова подействовали лучше любого снотворного. Мозг уже начал погружаться в вязкий туман, когда старая, навязчивая мысль всё-таки пробилась сквозь сонную одурь. Рики вспомнил предупреждения Джейка, вспомнил свои опасения в баре и ту нелепую толстовку.       — Сколько тебе лет? — спросил он.       В тишине номера раздался тихий, гортанный смешок Чонвона. Тот чуть отстранился, чтобы заглянуть в полузакрытые глаза Рики, и в его кошачьем взгляде снова заплясали те самые черти, которые так напугали и завели вокалиста в баре.       — Уже поздно спрашивать об этом, зайка, — Чонвон щелкнул его по кончику носа. — Или мне лучше называть тебя «хён»?       Рики почувствовал, как сон мгновенно выветрился из головы, сменившись ледяным разрядом страха.       — Мне шестнадцать, — добавил Чонвон совершенно серьезным, ровным голосом.       Рики подбросило. Он подорвался на локтях, широко распахнув глаза. Острая и колючая паника сдавила горло, а перед глазами за долю секунды пронеслись заголовки газет: «Фронтмен UnderDeH! совратил малолетнего», «Конец карьеры Ни-Ки», «Судебные иски и тюремный срок». Его затрясло с новой силой, в голове зашумело, а взгляд заметался по лицу Чонвона, пытаясь найти признаки того, что это чертов пранк.       — Ты… ты серьезно? — прохрипел Рики, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Чонвон, это не смешно. Блять, ты же пил виски! Ты…       Чонвон не выдержал. Он откинулся на подушки и залился звонким, почти мальчишеским смехом. Он смеялся так искренне, что даже прикрыл глаза ладонью.       — Боже, ты такой впечатлительный, — выдохнул он сквозь смех, потягиваясь и снова утягивая Рики вниз за плечи. — Расслабься, рок-звезда. Мне двадцать три.       Рики замер, всё еще тяжело дыша и чувствуя, как адреналин медленно покидает кровь, оставляя после себя жгучее раздражение.       — Зачем ты так шутишь? — буркнул он, утыкаясь лицом в изгиб чужой шеи.       — Чтобы ты перестал думать о тюрьме и начал думать о сне, — Чонвон снова запустил руку в его волосы, мягко почесывая затылок. — К тому же, шестнадцатилеткам сигареты не продают. А я, как ты заметил, курю очень уверенно. Спи уже.       Рики выдохнул, чувствуя, как обида растворяется в навалившейся усталости. Он наконец-то обмяк в руках Чонвона, закидывая на него ногу и окончательно признавая свое поражение в этом раунде. Ночь за окном отеля продолжалась, но здесь, под одеялом, время остановилось, пахнущее вишней, табаком и чем-то еще, чему Рики пока не мог подобрать названия.       Утром Рики проснется от того, что солнечный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, ударит ему прямо в глаза. Он зажмурится, потянется к соседней подушке, но она будет холодной. На секунду Рики охватит паника, в голове пронесется глупая, детская мысль: «А вдруг мне всё приснилось?» — но боль в пояснице и тупая, сладкая тяжесть внизу живота быстро развеют эту иллюзию.       Он с трудом сядет на кровати, натягивая на голое тело сбившееся одеяло, и заметит на прикроватной тумбочке сорванный листок из гостиничного блокнота. Почерк на нем окажется резким, торопливым, с наклоном влево. «Если снова захочешь уломать меня на перепихон в гримерке — звони, зайка :)» — прочитает Рики, и ниже будет номер телефона, обведенный в неровный кружок.       Он засмеется с болью в горле после вчерашних криков, и спрячет записку в карман штанов, чтобы потом переписать номер в телефон, придумав для контакта самое безобидное имя. А через неделю, на следующем концерте в следующем городе, Рики выйдет на сцену, возьмет микрофон и начнет вглядываться в первый ряд еще до того, как заиграют первые аккорды.       И он найдет его снова, потому что Чонвон будет стоять за ограждением в новой толстовке, но с той же вишневой помадой на губах и с тем же кошачьим прищуром, который заставил Рики забыть слова собственной песни в первую их встречу. Рики посмотрит на него, улыбнется в микрофон и больше никогда не станет врать себе, что не планировал пялиться.