Любить врага своего….

Город Мидвилл просыпался медленно, — будто тоже не хотел встречать этот день. Туман сползал с реки в октябре и не уходил до апреля: липкий, холодный, он делал мир серым и зыбким, стирая границы между небом и землёй, домами и деревьями, людьми и их тенями. Здесь пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями, дешёвым кофе из придорожных забегаловок и ещё чем-то неуловимым — то ли безнадёгой, то ли покоем, то ли той тихой обречённостью, которая пропитывает маленькие городки осенью, когда лето уже не вернуть, а зима ещё не наступила. Две церкви стояли на одной улице, в трёхстах метрах друг от друга, и эти триста метров казались океаном — непреодолимым, холодным, полным течений, утягивающих на дно, если зазеваешься. В этом скучном городе два года длилась вражда, которой никто не объявлял. Пасторы не разговаривали. Даже не смотрели друг на друга — по крайней мере, намеренно. Кастиэль знал: где-то за поворотом есть человек, разрешающий женщинам проповедовать, а трансгендерам — стоять у алтаря. Человек, который говорит, что Бог любит всех без условий, и при этом сам пьёт латте с мёдом и смеётся слишком громко. Кастиэль единожды слышал его смех — неуместный, почти кощунственный. Иногда, проходя мимо церкви Новый Рассвет, Кастиэль ускорял шаг. А Дин, проезжая мимо церкви Святого Креста, напротив, замедлялся. Он разглядывал аккуратную вывеску, подстриженные кусты у входа, идеально вымытые окна — и в голове рождалась колючая мысль: «Как можно жить в такой стерильности и правильности? Где там место для живого Бога?» Он представлял пастора, бродящего по этим коридорам, и образ выходил чопорным, выхолощенным, чужим. Однажды они почти столкнулись на пешеходном переходе. Кастиэль шёл с одной стороны, Дин — с другой. Светофор мигнул зелёным, оба ступили на зебру — и на середине поняли, что идут прямо друг на друга, как два корабля в ночном тумане, не видящие ничего, кроме собственного курса. Кастиэль остановился первым: замер, сжав челюсть, готовый к столкновению, к тому, что сейчас произойдёт нечто необратимое. Несколько секунд они смотрели: Кастиэль — в зелёные глаза, оказавшиеся ещё ярче, чем он представлял. Дин — в синие, которые были не холодными, как он ожидал, а глубокими, тёмными, по краям радужки, с пугающей бездной внутри — манящей и страшной одновременно. Никто ничего не сказал. Кастиэль шагнул вправо, Дин — влево. Они разминулись в полуметре — расстоянии, достаточном, чтобы услышать чужое дыхание, почувствовать, как воздух между ними плотнеет, тяжелеет. Дин уловил запах мяты и бумаги, чего-то чистого, почти аптечного — стерильного, как операционная, как комната, где не живут, а существуют. Кастиэль уловил кофе, корицу и ещё что-то тёплое, живое — отчего внутри встрепенулась струна, которой не должно было быть, которая не вписывалась в выстроенный годами порядок. Они не обернулись. Ни один, ни другой. Но оба думали об этом всю ночь. Дин — с усмешкой, удивляясь себе: как улыбка сама собой застыла на губах, когда он вспоминал эти глаза, этот взгляд, который видел его насквозь без разрешения. Кастиэль — с ужасом, стоя на коленях у алтаря, сжимая чётки так, что дерево впивалось в ладони, оставляя красные следы; он пытался вымолить прощение за то, что в голове застрял чужой взгляд и тепло чужого дыхания, коснувшееся щеки в том единственном, невозможном мгновении посреди перехода.

***

Кастиэль проснулся без будильника в 5:47. Всегда в 5:47. Он не знал, почему тело выбрало эту минуту — может, когда-то давно она имела значение, а теперь осталась лишь привычка, — но за пять лет привычка стала ритуалом, а ритуал — религией. Он сел на край кровати — жёсткой, узкой, почти военной — и провёл ладонью по лицу, растирая остатки сна. Щетина уже пробилась, хотя брился он вчера утром, и этот мелкий, почти незаметный факт раздражал больше, чем следовало бы. В комнате пахло пылью и одиночеством — запах, который не выветривается, даже если открыть все окна и проветривать часами. Он опустил босые ступни на холодный пол. Никаких тапочек. Никаких лишних удобств. Квартира при церкви Святого Креста была не домом, а казармой для души — тесной, аскетичной, без единого лишнего предмета. На столе — Библия, лампа, стопка проповедей, аккуратно подшитых в скоросшиватель. На стене — распятие, подаренное бабушкой много лет назад, когда он ещё верил, что это — благословение. На подоконнике — ничего. Ни цветов, ни фотографий, ни безделушек. Пустота, организованная с математической точностью. Из крана в ванной капала вода — мерно, неумолимо, как метроном, отсчитывающий секунды до следующего вздоха, следующей молитвы, следующего дня, который ничем не будет отличаться от предыдущего. Кастиэль умылся ледяной водой — до красноты на скулах, до ломоты в костях, до того момента, когда лицо переставало чувствовать холод и начинало гореть. Побрился аккуратно, без единого пореза, движениями, отточенными до автоматизма. Надел чёрные брюки, чёрную рубашку, белый воротничок. Застегнул все пуговицы до самой верхней, хотя можно было оставить одну расстёгнутой. Но Кастиэль не делал «можно». Он делал только «надо». Только «правильно». Только так, как должно. Когда он вышел из подъезда в 6:30, небо было свинцовым, тяжёлым — словно давило на город всей массой, пытаясь раздавить, стереть с лица земли. Туман висел так низко, что скрывал верхушки фонарей, и те казались призрачными свечами, плывущими в молоке. Где-то надрывно, бесконечно лаяла собака. Где-то глухо хлопнула дверь машины. Где-то женщина в халате вытряхивала коврик с балкона, и клубы серой пыли летели вниз, смешиваясь с туманом, оседая на мокром асфальте, на листьях, на его ботинках. Кастиэль шёл по тротуару с прямой спиной, руки чуть согнуты в локтях, взгляд направлен строго перед собой — не вверх, не вниз, не по сторонам. Его ботинки, начищенные до зеркального блеска, отбивали солдатский ритмичный шаг. Он не здоровался ни с кем. Паства уже знала: пастор Новак не здоровается первым, потому что первый здоровается тот, кому нужна помощь. А Кастиэлю никто не нужен. В зеркале заднего вида припаркованной машины он мельком увидел своё отражение — высокий лоб, тёмные волосы, зачёсанные назад, синие глаза, в которых никто не искал тепла уже очень давно. Он отвернулся и вошёл в церковь, оставив за дверью этот случайный, ненужный портрет. Внутри пахло особым образом — старым воском, ладаном, полированным деревом скамей. Тишина, которая имеет вес. Кастиэль зажёг свечи: спичка чиркнула, пахнуло серой, огонёк лизнул фитиль и замер ровным жёлтым язычком, чуть подрагивая от сквозняка неизвестно откуда. Тени заплясали по стенам, ликам святых на иконах, золоту окладов, его собственным рукам — бледным, с выступающими венами, с пальцами, которые когда-то умели не только держать молитвенник. Он открыл Библию на Псалме 118 — книга сама раскрылась в нужном месте, заложенная кожаной закладкой, сделанной своими руками десять лет назад, ещё в семинарии. «Блаженны непорочные в пути, ходящие в законе Господнем». Он читал эти строки каждое утро. И каждое утро чувствовал себя немного порочнее, чем накануне. Где-то на колокольне заворковал голубь — глухо, сонно, будто ему тоже не хотелось просыпаться в этом городе, в этом тумане, в этом холоде. Кастиэль закрыл глаза и попытался молиться. Но слова не шли. В голове был только ритм — шагов, дыхания, капающей воды — и смутный образ зелёных глаз, который он гнал от себя каждую ночь уже очень давно, который ненавистно и невыносимо глубоко въелся в сердце. Он открыл глаза, посмотрел на распятие и прошептал одними губами: — Прости меня. Прости.

***

Дин Винчестер открыл один глаз и тут же закрыл обратно. Свет из незашторенного окна бил прямо в лицо — наглый, беспощадный, точно кто-то включил прожектор посреди спальни и решил: сегодня пощады не будет никому, даже пасторам, засидевшимся за проповедями далеко за полночь. В его квартире при церкви Новый Рассвет пахло пережаренным кофе, старыми книгами, корицей и свободой — тем особенным запахом, который бывает только в местах, где живут люди, не привыкшие наводить порядок по команде; где хаос соседствует с уютом, а бардак — с вдохновением. На столе стояла пустая бутылка из-под местного крафтового пива — вчера он дописывал проповедь и позволил себе расслабиться: иногда лучшие мысли приходят именно после второй бутылки, когда внутренний цензор засыпает и слова текут сами собой. Рядом валялась смятая пачка чипсов, крошки прилипли к клавиатуре ноутбука, а на экране застыл курсор в конце незаконченного предложения: «…и тогда Бог сказал — не бойся, потому что Я с тобой, даже когда ты совсем не чувствуешь Меня…». За окном гортанно, требовательно орали вороны — будто обсуждали его личную жизнь и выносили единогласный приговор. Кто-то заводил мотоцикл: двигатель чихнул, зарычал, заглох, снова чихнул — и наконец взревел так, что задребезжали стёкла. Этот звук пробил утреннюю сонную тишину. Дин выругался в подушку — грязно, со вкусом, с той интонацией, которую его прихожане никогда не слышали, — и сел. Волосы торчали во все стороны, правая щека покраснела от отпечатка молнии на наволочке, и он чувствовал себя помятым, невыспавшимся и почему-то странно живым. Несмотря ни на что — живым. Пока вода в душе нагревалась, он умылся, почистил зубы, взглянул в зеркало и увидел человека, который за последние годы научился не ждать от жизни подарков, а просто брать то, что дают. Вытер лицо старым выцветшим полотенцем, натянул чёрную неглаженную рубашку, джинсы с протёртым коленом и кеды, помнившие ещё ту конференцию в Портленде три года назад, где он впервые понял: он хочет не просто служить, а служить по-своему. Рубашка не лезла в штаны, но Дин не стал заправлять — не тот день, не тот настрой. Да и кому какое дело, как заправлен пастор Винчестер, если его проповеди заставляют плакать даже тех, кто не верит в Бога? В зеркале на него смотрел молодой мужчина с зелёными глазами — яркими, почти неприличными для святого сана, такими, что хочется смотреть в них и тонуть. С вечной щетиной, которая никогда не становилась бородой, словно время застыло на какой-то одной, самой правильной отметке. С усталой улыбкой, не исчезавшей даже когда было больно, даже когда мир рушился, даже когда внутри всё выло от одиночества. Летние веснушки ещё не сошли с переносицы, хотя стоял уже октябрь. Дин провёл по ним пальцем, усмехнулся чему-то своему — усмешка эта была особенной: «Мне всё равно, что ты думаешь, но мне не всё равно на тебя». Он умел прятать доброту за колючками, насмешкой, напускным цинизмом. Это был его главный талант и главное проклятие — давать людям то, в чём они нуждаются, но никогда не показывать, чего хочет сам. Он вышел из дома, на ходу натягивая капюшон куртки — дождя не было, просто привычка прятаться от этого утра, этого города, всего, что ждало впереди. В кофейне «У Мэг» пахло зёрнами, молоком и свежими сдобами — Мэг пекла свои знаменитые коричные булочки с утра пораньше, и аромат разливался на полквартала, перебивая даже запах тумана. Дин толкнул дверь, колокольчик жалобно звякнул. — Обычный? — спросила бариста — девушка с фиолетовыми волосами, пирсингом в брови и вечной усталостью в глазах. — Как всегда, — ответил пастор, перекидывая мятую купюру через стойку. Она по-доброму засмеялась и через минуту поставила перед ним огромный стакан. Латте с мёдом и корицей. Дин отхлебнул, обжёг язык, нёбо, зажмурился от удовольствия и вышел на улицу. Он пил кофе на ходу, громко чавкая, и ему было плевать. Прохожие оглядывались. Дин улыбался им в ответ — широко, нагло, с вызовом. Новый Рассвет — его церковь — стояла в конце улицы. Никто не ожидал увидеть храм в бывшем складе, но он здесь был. Переоборудованный склад с кирпичными стенами, граффити на фасаде. Когда-то здесь хранили стройматериалы. Теперь хранили тайны и души. Внутри пахло краской, деревом и надеждой — Дин любил этот запах, он был лучше любого ладана. Он вошёл, включил свет — тусклые лампы на оголённых проводах, гирлянды вдоль стен, которые он повесил на прошлое Рождество и так и не снял, — и сел на край сцены возле алтаря, свесив ноги. Пол был бетонным, холод просачивался сквозь джинсы, но Дин не двигался. Он вытащил телефон, открыл заметки. Завтра начиналась подготовка к фестивалю. Мэр города решил, что «Осенняя благодать» станет главным событием года. Деньги с него пойдут на ремонт приюта для бездомных. Он позвонил обоим пасторам и сказал то, что не обсуждается: «Вы будете участвовать вместе. Обе церкви. Один шатёр. Во благое дело». Кастиэль стиснул зубы так, что хрустнула челюсть. Дин рассмеялся в трубку: «Отлично. Будет весело». Завтра он увидит того — с другой стороны улицы. Пастора, с которым мельком столкнулся два года назад на официальном церковном сборе. Дин тогда смотрел на него и чувствовал, как в груди разрастается что-то горячее — старая, знакомая искра. Та самая, которую он когда-то принимал за любовь к девушке, той самой, с которой разошёлся со скандалом. Но это была не любовь. Просто он ещё не знал себя. Прошлое, которое он не желал вспоминать и в которое не хотел возвращаться. И тогда, глядя на того пастора, Дин улыбался про себя, забыв о долге перед прихожанами. Единственное, что он запомнил: скульптурную, ледяную фигуру с неестественно пухлыми губами и странным именем Кастиэль. Красивое имя для человека с сердцем из бетона. Правильного — до зуда под кожей. Человека, который только выглядел как человек, а на самом деле внутри был статуей — без чувств, без эмоций, просто красивая карикатура, фантом, муляж. По крайней мере, Дин видел его таким. И не хотел видеть иначе. Дин допил кофе, смял стакан одной рукой и запустил в урну. Попал с третьей попытки. — Йес, — сказал он пустому залу, спрыгивая со сцены и направляясь к алтарю.

***

Первая совместная встреча пасторов прошла в нейтральном месте — городской библиотеке, в зале с высокими потолками, запахом старых книг и той особенной тишиной, которую не нарушало даже тиканье настенных часов: они, казалось, тоже боялись лишний раз напомнить о себе. Кастиэль пришёл в идеально отглаженной рубашке — ни складочки, ни пятнышка, — с блокнотом, где всё было расписано по минутам, вплоть до времени на приветствие и прощание. Дин пришёл со стаканом горячего кофе в одной руке и улыбкой, не обещавшей ничего хорошего. — У тебя есть план? — спросил Кастиэль, когда формальные приветствия остались позади. Голос прозвучал ровно, холодно, словно он читал вслух параграф из учебника. — Есть. Сделать так, чтобы людям было хорошо, — бросил Дин, пожимая плечами. В этом жесте было столько расслабленной, почти вызывающей лени, что у Кастиэля свело скулы. — Это не план! — А что, по-твоему, план? Расписать, кто сколько минут молится перед открытием? — Дин отхлебнул кофе — громко, вызывающе. — Бог не будильник, пастор, и мы не роботы. Кастиэль медленно выдохнул через нос, чувствуя, как в груди поднимается что-то неприятное. Он заметил: у Дина красивые руки — широкие ладони, длинные пальцы, обкусанные ногти, на указательном — татуировка в виде маленького креста, почти незаметная, но если присмотреться — такая неправильная. Кастиэль тут же одёрнул себя и уставился обратно в блокнот, в свои аккуратные столбцы цифр и пунктов. — Мы работаем вместе, к сожалению, — сказал он ледяным тоном, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тебе не обязательно любить меня. Достаточно не мешать. — О, — Дин наклонил голову, в глазах мелькнуло что-то опасное и весёлое, — я и не собираюсь тебе мешать, Кас. Кастиэль вздрогнул, как от удара, поднимая глаза. Внутри всё сжалось в тугой болезненный узел при звуке этого короткого, почти интимного сокращения. — Меня зовут Кастиэль Новак. — Слишком длинно. Я буду звать тебя Кас. — Не будешь. — Уже зову. Библиотекарша за соседним столом нарочито громко кашлянула, с удивлением покосилась на двух пасторов, которые вели себя как школьники на перемене, и ушла в подсобку. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком — тишина, повисшая в зале, стала ещё невыносимее. Последняя встреча перед фестивалем затянулась до ночи. Сначала они работали в библиотеке, потом переместились в церковь Святого Креста — и остались там вдвоём, потому что Дин «потерял» ключи от своей, а Кастиэль был слишком правильным, чтобы выгнать коллегу на улицу в такую погоду, да ещё и доделывая за ним его же работу. Тот, кажется, делал всё специально медленно и с большими паузами — чтобы задержаться подольше. За окнами выл ветер — октябрьский, злой, сырой, — швырял пригоршни дождя в витражи, и стёкла мелко дрожали. В ризнице — маленькой тесной комнатке за алтарём, которую Кастиэль обычно не показывал посторонним, — пахло воском и старым деревом. На столе лежали ноты, списки волонтёров, схема шатра, ручки, карандаши, степлер — всё разложено с той педантичной аккуратностью, которая сводила Дина с ума: он сам жил в принципиально другом порядке. Кастиэль сидел с каменным лицом и перебирал бумаги — медленно, методично, каждый лист под прямым углом к другому, будто от этого зависело большее, чем просто порядок. Дин сидел на подоконнике узкого окна, поджав ноги, и пил свой бесконечный кофе из картонной кружки — но на этот раз без мёда и корицы, а с виски. Уличный фонарь светил сквозь витраж с терновым венцом — красное и синее стекло — и рассекал лицо Дина на алые с синими полосы, делая его похожим на персонажа старых картин, висящих в полумраке галерей. — Ты когда-нибудь отдыхаешь? — спросил Дин, глядя не на него, а в окно: на стекло, на дождь, на что угодно, только не на этого человека. — Отдыхаю. В субботу. — В субботу ты ведёшь группу по изучению Библии. — Странно, что ты знаешь мой график. Дин усмехнулся. Тот самый звук — тёплый, хриплый, с ленивой ноткой — разлился в тишине ризницы, и Кастиэль почувствовал, как он опускается куда-то под рёбра и остаётся там, пульсируя в такт сердцу. Он замер на секунду, не поднимая головы, вцепившись взглядом в бумаги, которые вдруг перестали иметь значение. — Ты не закончил со списком своих прихожан, — деловито напомнил Кастиэль, хотя пальцы уже не слушались, перекладывая одни и те же листы с места на место. — Я всё успею. Мне некуда спешить, — надменно ответил пастор, делая глоток и нагло, не скрываясь, осматривая коллегу. Этот взгляд скользил по лицу, по шее, по идеально застёгнутым пуговицам, и Кастиэль чувствовал его кожей — как физическое прикосновение. — Ты даже руки складываешь правильно, — заметил Дин, кивнув на пальцы Кастиэля, лежавшие на столе идеальным замком: палец к пальцу, костяшка к костяшке, ни миллиметра свободы, ни капли жизни. — Как будто боишься, что Бог заметит, если ты расслабишься. Кастиэль поднял голову. — Ты пришёл сюда работать или рассматривать меня? — А можно и то, и другое? — Нет. Дин спрыгнул с подоконника — мягко, бесшумно, как кот, который знает, что ему всё позволено. Поставил чашку на стол. Прямо на список волонтёров. Коричневое кольцо расплылось по чьим-то именам, телефонам, выверенным строчкам, которые Кастиэль выводил полчаса, стараясь, чтобы почерк был идеально ровным. Кастиэль посмотрел на пятно — у него дёрнулся глаз, мелкая судорога, которую Дин сразу заметил. — Ты… — начал Кастиэль, и голос дрогнул, сломался на первой же ноте. — Что? — Дин подошёл ближе. Теперь между ними не больше шага. — Испортил твой идеальный порядок? О, прости. Я забыл, что у тебя всё должно быть мёртвым. Ноты под линейку. Бумаги по алфавиту. Душа — на замке. Он говорил тихо, почти ласково, и от этой ласковости Кастиэлю хотелось либо убежать, либо ударить, либо сделать что-то третье, чему он боялся подобрать название. Пальцы под столом сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но лицо осталось каменным — привычная маска, которую он носил годами. — Убирайся, — бросил Кастиэль, приподнимаясь. — Нет. Они стояли друг напротив друга. Разделяло всего полметра — расстояние, преодолимое одним шагом, но сейчас оно казалось пропастью, заполненной годами молчания, взглядов, украденных вполоборота, и той тихой, невысказанной войной, которую они вели сами с собой. Кастиэль чувствовал запах виски — горького, крепкого — и дождя, застывшего на чужой коже. Дин пах жизнью. Так пахнет земля после первого летнего ливня, когда воздух становится чистым и каждое растение выдыхает облегчение. Так пахнет хлеб, только что вынутый из печи, — горячий, хрустящий, настоящий. Так пахнет свобода и желание в их греховном, неправильном проявлении, о котором Кастиэль боялся даже думать, но которое чувствовал каждой клеткой, нервом, бьющимся в аритмичном ритме сердцем. Кастиэль вдруг понял, что забыл, как ощущается живой человек. Не прихожанин, пришедший на исповедь. Не коллега по семинарии, с которым можно обсудить догматы. А живой — дышащий, ошибающийся, смеющийся слишком громко и пьющий кофе так, будто это его последняя радость. Он вдыхал Дина и не мог остановиться — и это было похоже на причастие: неправильное, греховное, от которого горело в груди и темнело в глазах. Вспоминая тот вечер два года назад — первую встречу с Дином, — Кастиэль снова почувствовал себя так же беспомощно. Тихий вечер, когда он сам не понял, как поддался фантазиям об этом человеке, о коллеге-пасторе, чьё имя выучил наизусть, как выучивают молитвы, которые шепчешь в темноте, когда никто не видит. Их взгляды блуждали друг по другу тогда, не смея коснуться по-настоящему. И в тот момент Кастиэль понял: он больше никогда не хочет встречаться с Дином. Хоть они и соседи по церкви, хоть город маленький и улица одна. Потому что в этом человеке он увидел не просто пастора — слишком свободного, слишком неправильного. Он увидел своё падение и свою слабость в одном нелепом, запретном проявлении — и это было страшнее любого греха. — Ты злишься не на меня, — произнёс Дин. Кастиэль инстинктивно, почти испуганно отпрянул на шаг, но Дин шагнул следом, сокращая расстояние. — Ты злишься, потому что уже неделю не можешь молиться без мыслей обо мне. Кастиэль побелел. Не побледнел — именно побелел, как полотно, как бумага, на которой он писал свои проповеди. В глазах не было страха. Была паника. Та самая, когда рушатся стены, которые ты строил годами, и ты остаёшься голым посреди руин. — Ты не смеешь… — Смею. — Дин сделал ещё шаг. — Я видел, как ты смотрел на меня во время репетиции хора. Ты не на ноты смотрел, пастор. Ты смотрел на мои руки. И так было всегда. И раньше тоже. Я всё ощущаю. Каждую секунду. Каждый взгляд, который ты прячешь. Каждое движение, когда ты отворачиваешься первым, чтобы не встретиться глазами. Я видел тебя два года назад, Кас. Ты не изменился. Ты просто научился прятаться лучше. Ты такой же, как я. Мы похожи. И мы можем наконец узнать друг друга, лучше.. — Это ложь. — Это правда. Дин улыбнулся, но в улыбке уже не было привычной насмешки, той колючей защиты, за которую он всегда прятался. Там было желание — не то, о котором говорят на исповеди, а простое, человеческое. — И знаешь что? Это нормально. Ты человек. Бог тебя не убьёт за то, что ты захотел однажды прикоснуться. Кастиэль сглотнул. Кадык дёрнулся резко, болезненно, будто он проглатывал не слюну, а осколки стекла — каждое царапало горло изнутри. Пальцы задрожали мелкой, противной дрожью, которую невозможно скрыть, и он сжал их в кулаки, чтобы унять, но дрожь перекинулась на запястья, локти, плечи — всё тело вибрировало. Он смотрел в чужие глаза — так близко, что видел в них своё отражение: маленького человека в чёрном, который вот-вот рассыплется на куски, не собрать, не склеить, не вернуть в прежний порядок. — Замолчи, — хрипло бросил Кастиэль, и голос стал чужим, сорванным. — Заставь. Новак не думал. Он вообще перестал думать в ту секунду. Всё, что он два года подавлял молитвами, работой, ледяной водой, строгим распорядком и бесконечными обязательствами, вырвалось одним движением. Он схватил Дина за воротник куртки — ткань хрустнула в кулаке — и притянул к себе. Поцелуй был грубым, жадным, почти жестоким. Кастиэль вцепился в губы Дина так, будто хотел забрать себе всё его тепло — всё, чего самому так не хватало. Дин не сопротивлялся. На секунду лишь замер — удивлённый, даже шокированный тем, что этот человек в чёрной рубашке с белым воротничком может быть живым. Может хотеть так сильно. А потом ответил так, как умел только он — всем телом. Обхватил лицо Кастиэля широкими ладонями, прижался сильнее, впустил его язык, позволил себе быть захваченным. Позволил себе то, что на самом деле хотел с первого дня знакомства. На столе зазвенела кружка — Дин задел её локтём, и она покатилась, оставляя кофейный след. Коричневая лужа растеклась по списку волонтёров, плану фестиваля, чьей-то молитвенной просьбе, написанной от руки дрожащим старческим почерком. Ручка упала на пол с сухим, отрывистым стуком. Кастиэль оторвался от его губ. Тяжело дышал — рвано, с хрипом, будто только что вынырнул из ледяной воды и никак не мог отдышаться. Глаза у него были безумные: тёмные, расширенные зрачки заняли почти всю радужку — ни капли контроля, ни той выверенной дисциплины, которую он носил как защиту. Только голод. Только желание. — Уйди, — прошипел он. Голос сел до хрипоты, до грани, где слова уже не нужны. — Ты даже не понимаешь, что мы делаем! — Понимаю, — ответил Дин так же тихо, почти беззвучно. — Я делаю то, чего ты хотел всё это время. — Это грех! — Может быть. — Дин провёл большим пальцем по скуле Кастиэля, медленно, затем по его губе, нижней, припухшей от поцелуя. — Но ты сейчас не о грехе думаешь, пастор. Ты думаешь о том, как это — снова ощутить меня. Кастиэль закрыл глаза. Веки дрожали — мелко, предательски, он не мог это остановить. А когда открыл их снова — что-то в нём сломалось. Или, наоборот, встало на место после долгих лет ошибки, после бесконечных попыток быть тем, кем он не был. Он толкнул Дина к стене. Не больно, но решительно — так, что тот сделал два шага назад и упёрся лопатками в холодную штукатурку, вздохнув от неожиданности. Кастиэль прижал его плечи к стене, между вешалкой с облачениями и старым распятием, которое висело здесь ещё со времён прошлого пастора, помнившего ни одну исповедь и ни одно падение. — Если ты скажешь кому-нибудь… — начал Кастиэль, и голос сорвался на ноте, которую невозможно подделать. — Не скажу, — перебил Дин, глядя прямо в глаза. — Никогда. Это только наше. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Тишина звенела, как камертон. А потом Кастиэль начал расстёгивать свою рубашку. Пуговицы — одна за другой — выскальзывали из петель с мягким, почти невесомым щелчком, и каждый звук отдавался где-то в глубине, там, где Дин прятал свои собственные страхи. Белый воротничок отстегнулся последним, упал на пол, покатился под стол — Кастиэль даже не посмотрел в его сторону, будто этот символ всего, что он защищал годами, больше не имел значения. — Ты уверен? — спросил Дин, запирая в себе всякую привычную насмешку. Не ожидал, что может так сломать самого Кастиэля Новака. — Нет, — честно ответил пастор, но снова поцеловал Дина. Медленнее. Глубже. Со вкусом, с той тягучей, почти болезненной нежностью, которая возникает, когда понимаешь: это может случиться только раз, и надо успеть вобрать в себя всё — каждое движение, каждый вздох, каждое касание, потому что завтра этого может не быть. Дин запустил пальцы в тёмные волосы, сжал у корней, потянул, заставляя запрокинуть голову и открыть шею. — Ты хорошо пахнешь, — выдохнул Дин прямо в его кожу. Дин провёл губами по его подбородку, спустился к уголку челюсти, к тому месту, где бьётся жилка, и прикусил — нежно, почти щекотно, так, чтобы остался след, но не боль. Кастиэль выгнулся, пальцы вцепились в воротник Дина, смяли ткань. Из горла вырвался звук — что-то среднее между «пожалуйста» и «не останавливайся», — и этот звук был честнее любой молитвы за последние годы. — Скажи, что иногда необходимо, — прошептал Дин, целуя уголок его рта, касаясь губами той самой родинки, которую заметил ещё при первой встрече. Та, что снилась ему потом долгими ночами. — Необходимо выключить правильность, дать телу прочувствовать. Кастиэль в ответ только сильнее прижал его к себе, пальцами скользнул под край рубашки, коснулся голой спины — горячей, слегка влажной, настоящей, той, которую боялся представить даже в самых потаённых снах, но которая теперь была здесь, под его ладонями. Страшнее и слаще всего, что он когда-либо чувствовал. Он отступил на шаг, потянув Дина за собой — за пояс джинсов, за ремень, за ту самую грань, которую переступал впервые в жизни. Дин споткнулся о ножку стула, рассмеялся — коротко, нервно, выдохом, — и они оба рухнули в ворох облачений, свалившихся с вешалки. Пыль поднялась облачком — старая, церковная, пахнущая временем и молитвами. Дин оказался сверху. Он опёрся локтями по обе стороны от головы Кастиэля и посмотрел вниз. В сером свете уличного фонаря, проходящем сквозь витраж с терновым венцом, лицо Кастиэля было испуганным и жадным одновременно. Глаза блестели — то ли от света, то ли от слёз, Дин не мог разобрать, да и не хотел. Важно было другое: он здесь. Они здесь. И это происходит. — Не останавливайся, — прошептал Кастиэль. Рукой скользнул на бёдра Дина, прижал его к себе, чувствуя, как своё и чужое возбуждение трётся через ткань, как Дин грубо раскинул его колени, оказался максимально близко, усиливая это необходимое, почти болезненное трение, от которого темнело в глазах и перехватывало дыхание. — Не собирался, — запоздало бросил Дин, почти срывая с себя одежду — пуговица рубашки отлетела, звякнув о пол, покатилась в угол. Он даже не взглянул туда: всё внимание было приковано к человеку под ним. Кастиэль провёл ладонью по его груди — по веснушкам, видным даже в этом полумраке, по светлым волоскам, по неизвестному шраму на левом ребре, который Дин, наверное, получил ещё в детстве и давно забыл. Кожа под пальцами была горячей. Живой. Такой, к которой хочется прикасаться снова и снова, изучать, запоминать, никогда не отпускать. — Красивый, — вырвалось у Кастиэля, и он сам испугался этих слов. Они были слишком честными, слишком беззащитными — как он сам в этот момент. Но Дин улыбнулся — мягко, грустно, светло, той улыбкой, которую Кастиэль ещё никогда не видел. — Скажи это ещё раз, — попросил Дин. — Когда не будет стыдно. — Сейчас не стыдно, — солгал Кастиэль. И оба знали, что это ложь. Стыдно было так, что кружилась голова, что хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть — но при этом остаться здесь, в этом пыльном полумраке, с этим человеком. Дин наклонился и поцеловал его в шею, заставляя прогнуться под собой, вцепиться пальцами в его плечи, оставляя красные полосы, шире расставить колени, вжимаясь в пах, требуя большего трения. — Боже… — выдохнул Кастиэль, и голос сорвался, сломался, стал чужим. — Его здесь нет, — шепнул Дин. — Только мы с тобой. Он спустился губами ниже — к ключице, к ямочке между костями, туда, где пахло мылом и самим человеком. Кастиэль дрожал. Всё его тело, привыкшее к контролю, сейчас было горячим и беспомощным. Он лежал на старых облачениях, на пыльном полу этой забытой богом и людьми ризницы и чувствовал, как Дин расстёгивает его ремень. Медленно. Нарочно медленно, с той ленивой, тягучей неспешностью, которая сводила с ума сильнее любой грубости, заставляла сжимать зубы и выгибаться, умолять без слов. Кожаная пряжка звякнула. Пастор зашипел сквозь зубы, прогибаясь, впиваясь пальцами в чужие плечи. — Ты издеваешься? — Немного, — поднял глаза Дин. — Хочу запомнить каждую секунду. На случай, если завтра ты снова сделаешь вид, что меня не существует. — Завтра будет завтра, — бросил Кастиэль, хватая ртом воздух, чувствуя, как каждое прикосновение, каждое движение губ оставляет на коже огненные следы, которые будут гореть ещё несколько дней. — Сейчас… пожалуйста… больше… «Пожалуйста» от человека, который никогда никого ни о чём не просил. Который два года делал вид, что не замечает. Который выстроил вокруг себя стены из правил, молитв — и вот эти стены рушились, осыпаясь в пыль под чужими ладонями. Дин почувствовал, как сжалось горло — от нежности, от желания, от того, что этот момент был одновременно самым правильным и самым невозможным в его жизни. Он стянул с Кастиэля брюки и бросил их туда же, куда упал воротничок — в угол, в темноту, в небытие. На секунду замер, рассматривая то, что открылось взгляду, — и внутри всё перевернулось. — Могу дать себя, — спросил он, и в голосе проскользнула та самая насмешка, которую он не мог сдерживать даже на грани, — или взять тебя… только я сомневаюсь, что ты готов… Кастиэль сглотнул, ощущая, как щёки начинают пылать, как страх вперемешку с желанием накатывает с новой силой. — Можно подумать, ты готов к… — Готов, — без зазора произнёс Дин. Всё это время его бёдра поступательными движениями доводили партнёра до края, дразнили, не давая передышки. — Разве ты не балуешься дома? — Ты о чём… — У тебя нет резиновых друзей, пастор? И разве ты не вгоняешь их в себя с силой… представляя живую плоть? — Дин наслаждался этой смесью замешательства и стыда на лице Кастиэля: как ресницы дрожат, губы приоткрываются, не находя ответа, как он пытается сохранить контроль, но с каждым словом теряет его всё больше. — Что ты несёшь… я не… — Ты не? — Дин наклонился ниже, касаясь губами мочки уха, шепча так, что каждое слово опаляло кожу, заставляя мурашки бежать по спине. — А я да. Буквально вчера не мог заснуть. И знаешь, кого представлял? Кастиэль молча двигался под ним, потираясь об чужую плоть; рука до боли сжимала бедро Дина, впивалась, царапала, требуя продолжения, правды, этого сумасшествия. — Тебя… — выдохнул Дин. — Я вгонял его в себя так глубоко… закрыл глаза… и когда кончал, я шептал твоё имя, пастор… Вместо ответа Кастиэль притянул его за затылок — грубо, несдержанно. Пальцы запутались в коротких волосах, и он прошептал прямо в губы, почти не разжимая их: — Если ты сейчас остановишься, я никогда тебе этого не прощу. Дин хмыкнул, облизал пересохшие губы и отстранился — самую малость, на несколько сантиметров, чтобы лучше разглядеть эти глаза. В них было нечто такое, ради чего стоило разрушить их надуманную вражду. Не раздумывая, он стянул с себя джинсы, поймав расфокусированный взгляд Кастиэля. — Хочешь меня? — подмигнув кинул Дин, и в тоне скользнула дразнящая интонация. Кастиэль не ответил. Вместо этого он сбил Дина с ритма — резким, собственническим движением толкнул в плечо, заставив опрокинуться на спину, и сам оказался сверху. Дин не сопротивлялся. Только выдохнул — от неожиданности. — Ого, решил быть сверху? — спросил Дин с нарочитой ленцой, растягивая слова. — А я думал… — Не думай, — бросил Кастиэль. Он откатился в сторону, вскочил на ноги и нырнул рукой к столу. Пальцы дрожали и шарили по столешнице: степлер, списки, ручка, банка. Простая нейтральная мазь для рук, припасённая на зимнюю сухость. Он схватил её, как утопающий хватается за обломок мачты, и вернулся на колени между бёдер Дина. Кастиэль открыл банку и посмотрел на свои пальцы, на то, как мазь поблёскивает в тусклом свете уличного фонаря, падающего сквозь витраж. В этот миг что-то в нём надломилось — или, наоборот, сжалось в пружину, готовую распрямиться с неистовой силой. Он взглянул на Дина. Тот лежал, раскинувшись на белой ткани, с закрытыми глазами; светлые волосы разметались вокруг головы. В этом было что-то неприличное, неправильное, почти святотатственное — и такое прекрасное, что у Кастиэля перехватило горло. Он провёл намазанной рукой по внутренней стороне чужого бедра, от колена до паха, медленно. Затем, не говоря ни слова, стянул с Дина боксеры, не обращая внимания на то, что тот уже наблюдает за ним, прикусив нижнюю губу. Кастиэль неотрывно смотрел на то, что открылось перед ним. Плоть. Живая. На головке блестела жидкость, которую хотелось попробовать на вкус. Он снова сглотнул накопившуюся слюну. — Кончишь, так и не прикоснувшись, — иронично прошептал Дин. Пастор пришёл в себя, встретив его взгляд. — Это ты кончишь, — ответил он и ввёл первый палец. Дин зашипел сквозь зубы — от боли, от того, как это было сделано. Неумело. Отчаянно. С той несдержанностью, какая бывает только у тех, кто никогда никому не позволял себя так касаться. Кастиэль двигал пальцами, наблюдая за чужим лицом: как вздрагивают ресницы, как на каждом толчке приоткрываются губы, как грудная клетка поднимается и опускается в прерывистом ритме. Боль начинала притупляться, сменяясь сладкими спазмами внизу живота. А когда вторая рука Кастиэля коснулась его чуть опавшего члена и начала двигаться, Дин ощутил, как тот твердеет в чужих пальцах, как жар проносится по бёдрам. Удовольствие нарастало с каждым движением. — Ещё… Он ввёл второй палец. Теперь теснее, плотнее. Дин уже сам подался навстречу, вжимаясь в пыльный пол, в старые ткани, что шелестели под ними. Кастиэль работал пальцами — сначала неуверенно, потом всё агрессивнее, растягивая, подготавливая. Он чувствовал, как внутри становится влажнее, горячее, как тело Дина перестаёт сопротивляться и начинает принимать. — Давай, — прохрипел Дин, выгибаясь навстречу. — Не останавливайся, Кас. Пастор нащупал тот самый угол — и Дин выгнулся дугой, заматерился сквозь стиснутые зубы, вцепился пальцами в чужое колено. Дыхание сбилось, превратилось в рваные, хриплые стоны, которые он даже не пытался сдерживать. — Вот здесь, — выдохнул Дин, и голос сорвался. — Здесь. Кастиэль надавил снова — целенаправленно, безжалостно. Он наблюдал, как тело под ним мечется, как пальцы Дина впиваются в его кожу, как по чужой шее скатывается капля пота. Чувствовал, как чужой член в его руке истекает смазкой, став твёрдым и пульсирующим. — Кас, — прохрипел он. — Трахни уже.. Кастиэль вытащил пальцы медленно, подрагивая всем телом. Намазал себя суетливо, почти грубо, и только тогда навис сверху, упёршись ладонями по обе стороны от головы Дина. — Готов, значит? — прошипел он. И вошёл. Сначала медленно, потом — одним толчком, глубоко и неторопливо, до самого основания. До того мгновения, когда мир застывает и всё, что было прежде, теряет смысл. Он замер, ощущая, как под ним дрожит живое тело. Дин вскрикнул — приглушённо, с надрывом, вонзая ногти в плечи Кастиэля, оставляя алые борозды, которые будут бередить память об этой ночи ещё несколько дней. Кастиэль дрожал внутри него. Не фигурально — буквально: всё тело вибрировало, как натянутая струна. Дыхание было обжигающим, рваным — било в лицо, смешивая запахи мази, пыли и чего-то глубокого, живого, что не выветривается даже после ледяных умываний. — Двигайся, — прошептал Дин и провёл ладонью по чужой спине снизу вверх. — Давай же, пастор… Кастиэль начал двигаться. Сначала медленно, ритмично. Он не мог сдержать стоны, когда внутренности сжались вокруг него в тиски. Кастиэль закатил глаза, запрокидывая голову к потолку. Дин поймал его лицо в свои ладони и заставил сбавить темп — ощутить каждое касание, каждый удар сердца, каждую пульсацию внутри. — Будь здесь, — сказал Дин, и голос сорвался в шёпот. — Не торопись. Чувствуй меня. Кастиэль открыл глаза и снова увидел Дина — влажного, потного, с припухшими от поцелуев губами. Красивого и такого настоящего. Он притормозил — и тогда началось то, от чего у обоих потемнело в глазах. Каждое движение стало мерным, тяжеловесным — до ломоты в костях, до сладкой, тягучей боли. Дин подавался навстречу, принимая в себя, и между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений, ни того ледяного страха, что держал их на расстоянии два года. Кастиэль уткнулся лицом в изгиб чужой шеи, провёл языком по солёной коже, пропахшей человеком. Прикусил, не сильно — так, чтобы осталась отметина. Крошечное напоминание на завтра, когда он снова наденет белый воротничок и сделает вид, что это был всего лишь сон. Дин застонал — открыто, без стыда, вонзая ногти в его спину, оставляя багровые полосы, которые будут саднить ещё несколько часов. — Очуметь, — прохрипел Дин. — Как хорошо… Кастиэль задвигался быстрее, резче, вколачиваясь так, что Дин выгибался, вжимался в пол, теряя последние ориентиры. — Я сейчас, — выдохнул Кастиэль, и голос прервался. Дин почувствовал, как влажная от крема рука пастора ложится на его плоть. С первого же прикосновения всё вокруг перестало существовать. Дин откинул голову, прикусил нижнюю губу, пытаясь сдержать горловой стон, — и проиграл эту битву, едва ладонь сжалась чуть сильнее, задавая ритм, а большой палец закружил на влажной головке. — Кас… Боже… Он кончил внезапно для себя самого — с хриплым, рваным выдохом, подаваясь всем телом навстречу руке, вцепившись пальцами в чужие волосы на затылке. Внутренние мышцы сжимались и разжимались в неконтролируемых спазмах. Из него выливалось густыми, горячими толчками, растекаясь по животу и чужим пальцам. Кастиэль ощутил, как кожа натянулась у корней, но не дрогнул, позволил всё, продолжая двигаться внутри, наблюдая, как того накрывает волна за волной. — Дииин… Ты великолепен… Он всё ещё был внутри. Чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, затягивая в самую тесную, самую пекучую глубину. Кастиэль кончил следом — на последнем толчке, с протяжным, почти удивлённым выдохом, который растаял у шеи Дина. Тепло разлилось внутри партнёра, наполняя его, и Кастиэль замер, чувствуя, как последние спазмы проходят сквозь него. Он навалился всем телом, ощущая, как тело расслабляется под ним, как слабеют пальцы на его затылке. — Боже, — прошептал Дин. — Это было… Кастиэль не ответил. Он только уронил голову на чужое плечо, прижался лицом к потной, солёной коже и выдохнул — первый настоящий выдох за два года. — Ну, — сказал Дин хрипло, нарушая тишину, — теперь мы оба сгорим в аду. Кастиэль медленно поднял голову, всматриваясь в глаза напротив. — О таком не шутят... Дин моргнул. Потом улыбнулся — широко, тепло, без иронии. — А ты оказался живым, Кастиэль Новак. Настоящим.

***

За окном начало светлеть. Утренняя служба должна была начаться через два часа. Кастиэль знал: он не успеет привести себя в порядок так, как привык. Воротничок всё ещё лежал под столом в пыли, рубашка была смята, а на губах — вкус чужого кофе и чужой жизни. И этот вкус ему нравился. В семь утра он сидел на краю стола и застёгивал рубашку. Пальцы дрожали — мелкая, противная дрожь, которую нельзя скрыть, которая выдавала его с головой. Последнюю пуговицу он не мог попасть в петлю минуты три. Простая, невозможная сейчас задача — как насмешка, как пытка. Дин стоял, прислонившись к подоконнику, и молча наблюдал за ним. Думал о том, что будет дальше. Есть ли у них хоть какое-то будущее помимо нелепой, безосновательной вражды и этой запоминающейся ночи. — Ты не скажешь никому? — неожиданно спросил Кастиэль, даже не глядя на него. — Нет, — без раздумий бросил Винчестер. — Я не должен был… — Кастиэль запнулся, слова застревали в горле. — О нас никто не должен знать. И мы должны… Губы Дина растянулись в разочарованной улыбке. Он сделал несколько шагов к пастору, замечая, как тот занервничал, сжимая в руках свой чёрный костюм. — О нас? О нас никто не узнает, пастор. Пока что это был один раз. Если захочешь больше — ты знаешь, где меня найти. — Нет. Это плохая идея. Мы обязаны забыть. — Узнаю Кастиэля Новака. Неприкосновенного и такого правильного пастора церкви… — Дин! — перебил Кас, поднимая испуганные глаза. — Это слабость. А слабость — грех. Дин слушал, и в его голове что-то переворачивалось. Ехидная улыбка так и осталась на губах — как маска, не желая выдавать того, что было на душе на самом деле. Тоска, боль и что-то до тошноты противное. Кастиэль наконец застегнул пуговицу. — Я буду на фестивале, — сказал он сухо. — Приду в десять. Остальное — как договаривались. Дин безнадёжно закатил глаза, схватил со стула куртку и, направляясь к выходу, бросил: — Я буду в шатре с кофе. Как обычно. Понадобится помощь с организацией — зови. Он подошёл к старой, скрипучей двери ризницы, чуть приотворил её, но всё же обернулся. Несколько долгих секунд они смотрели друг на друга. Затем Дин тихо произнёс: — Ты вчера был красивым. — Помолчал секунду. — Не только вчера. Но вчера — особенно. И вышел. Кастиэль остался стоять среди пролитого кофе и разбросанных бумаг. Он смотрел на закрытую дверь и чувствовал, как внутри, где пять лет была только выжженная пустота, прорастает что-то новое. Зелёное. Живое. Неправильное и единственно нужное. Он закрыл глаза и впервые за годы произнёс слова, которая не была цитатой из Писания, не была заученным текстом, а была правдой его души: — Боже, я не знаю, что это было. И не знаю, что мне теперь с этим делать. Но спасибо. Кажется, спасибо. Потом он поднял воротничок, стряхнул пыль, но надевать не стал. Сунул в карман брюк — грязный, смятый. И вышел вслед за Дином — туда, где начинался новый день. Туда, где пахло мокрым асфальтом, прелыми листьями и такой нужной свободой.