Цербер

      Прошло несколько недель. Тео старался не думать о том разговоре в кафе – о словах «аутентичный», «цербер», «простой», о том, как Джулиан смотрел на Лиама, о том, как Лиам сказал «я всегда видел» и ушёл, не оборачиваясь. Тео запихнул всё это поглубже и продолжил жить свою новую жизнь, в которой он был счастлив. Должен был быть счастлив.       Джулиан после той встречи стал как будто внимательнее. Он больше не спрашивал о Лиаме, не говорил ни хорошего, ни плохого. Просто не упоминал. И Тео был ему за это благодарен. Ему не хотелось объяснять, защищать Лиама перед Джулианом, а Джулиана – перед Лиамом. Ему хотелось, чтобы два мира просто существовали параллельно, не соприкасаясь.       Но эти миры всё равно соприкасались в его голове.       Когда Джулиан целовал его, Тео думал: «Вот так, наверное, и должно быть». Когда Джулиан держал его за руку на набережной, Тео думал: «Вот она, свобода». Когда Джулиан говорил «ты талантлив», Тео думал: «Он видит меня». И это было хорошо. Это было правильно. Он убеждал себя в этом каждое утро, но по ночам он всё ещё надевал чёрную толстовку, и когда он пониал, что она пахнет не Лиамом, а просто стиральным порошком, он чувствовал что-то похожее на грусть. Маленькую, глупую грусть, которую он не мог ни объяснить, ни прогнать.

***

      Вечеринка была у Маркуса – того самого приятеля Джулиана, в чьей квартире Тео уже был однажды. Но в этот раз всё было иначе. Гостей собралось меньше, человек восемь, не больше, и атмосфера была спокойнее, на этот раз никаких дурацких соревнований. Просто люди сидели на диванах и на полу, пили вино из бокалов на длинных ножках и говорили. Об искусстве, о политике, о путешествиях. Обо всём, о чём говорят образованные люди, когда им не нужно притворяться пьянее, чем они есть.       Тео чувствовал себя почти комфортно. Он знал здесь уже нескольких человек: Маркуса, который изучал философию и вечно спорил со всеми; Клару, девушку с театрального, которая громко смеялась и называла всех «дорогуша»; ещё пару человек с факультета Джулиана. Они теперь были не то чтобы друзьями, но знакомыми, и Тео больше не чувствовал себя экспонатом. Почти.       Он сидел на подоконнике с бокалом красного и разговаривал с Кларой. Та расспрашивала его о детстве, не издеваясь:       – Ты ведь из пригорода, да? Как живётся среди простых людей?       И Тео, сам не зная почему, начал рассказывать о Лиаме.       – Он был... он был как стена, – говорил Тео, и голос его теплел против воли. – Однажды, когда мы ещё в школе учились, мы шли с ним по улице, и какой-то пьяный байкер – огромный мужик с пивным животом и длинной бородой, – начал орать на меня. Ну, знаешь, все эти типичные штуки. «Эй, ты, ты чё такой тощий, ты чё, девочка?» Я замер, не знал, что делать, а Лиам...       – Что он? – Клара подалась вперёд. Ей явно нравилась история.       – Лиам встал между нами. Он был ростом с этого байкера, но худее в два или три раза. Он встал и сказал: «Ты его не трогаешь». Просто так спокойно, без угрозы. И байкер... он посмотрел на Лиама и заткнулся. Понимаешь? Он был огромный, пьяный, злой, но он посмотрел на Лиама и заткнулся. Потому что Лиам... он, когда надо, так смотрит, что люди замолкают. Я не знаю, как он это делает.       – У него, наверное, очень внушительный вид, – сказала Клара.       – Да. Но дело не только в виде. Дело в том, что он... он никогда не отступает. Он может проиграть (и проигрывал), но он никогда не отступает. Особенно если дело касается тех, кто ему дорог.       Клара улыбнулась:       – Ты так говоришь о нём, как будто...       – Как будто что?       – Не знаю. Как будто он твой герой.       Тео хотел ответить, но не успел, потому что к ним подошёл Джулиан. Он появился бесшумно, со своим бокалом белого, и встал рядом, положив руку на плечо Тео.       – Я случайно услышал конец, – сказал он. – Ты рассказываешь про своего забавного цербера из рабочего класса?       Тео замер, бокал дрогнул в его пальцах. Он повернулся к Джулиану.       – Я же просил тебя, – сказал он. Голос прозвучал тихо, но твёрдо. Лицо без эмоций.       Джулиан поднял бровь:       – Прости?       – Ты сказал «цербер». Я просил тебя не называть его цербером. Он мой друг. Не экспонат. Не «забавный». Друг.       В гостиной повисла короткая тишина. Клара переводила взгляд с Тео на Джулиана и обратно. Джулиан смотрел на Тео, и его лицо на секунду стало холодным, но потом он улыбнулся той самой обезоруживающей улыбкой, и мир вернулся на круги своя.       – Извини, ты прав. Я забылся, больше не буду, – он сжал плечо Тео и повернулся к Кларе. – Клара, ты ещё не слышала последнюю сплетню про профессора Хейза..?       И всё. Тема была закрыта. Но осадок остался. Тео смотрел на Джулиана, который уже увлечённо рассказывал что-то Кларе, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. «Цербер из рабочего класса». Джулиан сказал это так легко, как будто это была шутка, которую они оба понимали. Но Тео не понимал и не хотел понимать.       Он отошёл к окну и сделал глоток вина. «Он извинился. Всё нормально, не драматизируй». Но внутри уже поселилось что-то холодное. И оно не хотело уходить.

***

      Час спустя Тео искал туалет. Квартира Маркуса была большой и запутанной – коридоры, двери, повороты, – и Тео уже третий раз проходил мимо одной и той же картины на стене. Он повернул в какой-то узкий коридорчик, ведущий к спальне, и вдруг услышал голоса. Дверь в спальню была приоткрыта, там горел свет. Говорили двое – Джулиан и Маркус. Тео остановился. Он не собирался подслушивать, просто замер, потому что услышал своё имя.       – ...Тео, – говорил Джулиан. Голос у него был расслабленный, негромкий, как у человека, который выпил ровно столько, чтобы язык чуть развязался. – Он, конечно, немного потерянный мальчик, но этим он и очарователен.       – Потерянный мальчик? – переспросил Маркус. – Как из «Питера Пэна»?       – Именно. Потерянный мальчик. Ходит по миру с большими глазами и думает, что ничего не достоин. А на самом деле у него талант, настоящий. Просто он вырос в провинции и не знает, что с этим делать.       – А ты знаешь?       – Я его, можно сказать, открыл, – в голосе Джулиана послышалась усмешка. – Теперь восстанавливаю. Как старую картину реставрируют. Снимаю слой за слоем. Скоро отмою от всей его провинциальной грязи, и он будет идеален.       Маркус что-то ответил, но Тео уже не слышал. Он стоял в коридоре, и вино в бокале дрожало вместе с его рукой. «Отмою от провинциальной грязи». «Как старую картину реставрируют». «Открыл».       Он развернулся и пошёл к выходу. Шаг. Второй. Третий. Не бежать. Не показывать. Оставить бокал и просто уйти.       В гостиной кто-то окликнул его, кажется, Клара, но он не обернулся. Он взял свою куртку с вешалки в прихожей, открыл дверь и вышел на лестницу. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком.       На автобусной остановке он сел на скамейку. Ноги дрожали. Он смотрел на огни ночного Брайтона и не видел их. В ушах всё ещё звучал голос Джулиана: «Скоро отмою от всей его провинциальной грязи». Грязи.       Он вспомнил дом Лиама – облупившаяся краска на рамах, запах жареного лука, кружка с отбитой ручкой. Он вспомнил, как Ширли приносила пирог с почками, а Дерек орал на футбол. Он вспомнил, как они с Лиамом сидели на полу в гостиной и строили крепость из диванных подушек. Это была грязь? Это?       Он вспомнил, как Лиам сказал: «Ты – единственное, что у меня есть». Он вспомнил, как Лиам положил локоть ему на плечо, как будто Тео был мебелью, а на самом деле так, будто Тео был опорой. Он вспомнил чёрную толстовку в своей постели, чай с молоком, их «живой?», и «ты мой человек».       И он заплакал.       Он сидел на остановке, в ночном Брайтоне, и плакал беззвучно, не вытирая слёз. Потому что всё вдруг встало на свои места. Джулиан никогда не видел его, Джулиан видел проект. Вещь, которую можно отреставрировать и показать друзьям. А Лиам... Лиам видел его всегда. Без условий. Без «отмою». Без «открою».       Тео достал телефон, набрал сообщение. Пальцы дрожали, и он дважды ошибся, прежде чем получилось правильно:       тео: Ты был прав.       Ответ пришёл через полминуты.       лиам: адрес. я встречу       Тео отправил адрес остановки и откинулся на спинку скамейки.             Ночной автобус должен был прийти через пятнадцать минут, но он хотел дождаться Лиама. Ему нужен был Лиам.       Он закрыл глаза и стал ждать, а потом вдруг впервые за несколько недель тревога внутри утихла, и он понял, что это потому, что он перестал притворяться и понял: счастье – это не когда тебя выбирают. Счастье – это когда кто-то стоит на полшага позади и говорит: «Я здесь». Четырнадцать лет. Не прося ничего взамен.       Тео сунул руку в карман куртки и нащупал наушники. Руки всё ещё подрагивали. То ли от холода, то ли от того, что внутри что-то оборвалось и теперь болталось, как перебитый провод. Он открыл плейлист – тот самый, который собирал для «обмена». Они с Лиамом не делали этого уже давно, уже месяца два, может, больше. Сначала не было времени, потом не было повода, потом появился Джулиан, и всё как-то... сбилось с привычного уклада. Но Тео продолжал собирать песни по привычке, по необходимости. Он слушал что-то в автобусе по дороге в универ и думал: «Вот это надо показать Лиаму». И сохранял в отдельный плейлист. Там уже набралось треков десять – разных, где-то странных, непохожих друг на друга. Обмен всё равно был неизбежен. Просто Тео не знал, когда он случится. Теперь он знал. Сегодня. Или завтра. Когда Лиам приедет.       Он пролистнул список и остановился на Blanco White – El Búho. Он нашёл эту песню месяц назад случайно в рекомендациях после какого-то инди-плейлиста. И она застряла в нём, как заноза. Баллада о раскаянии и надежде, не агрессивная, не громкая, а тихая, переливчатая, с гитарой, которая звучала так, будто её записывали где-то в горах на закате. Голос протягивал слова, но был мягкий даже в припевах, как будто певец боялся разбудить кого-то. Тео подумал тогда: «Лиаму понравится». Не потому что Лиам любил такое, а потому что в этой песне было что-то, что Лиам бы понял. Тишина. Пространство. Одиночество, которому не больно, а спокойно. Как море ночью. Как пирс в дождь. Как два человека, которые сидят на парапете и молчат.       Тео нажал «play». Первые аккорды звучали, как волны, прибывающие на берег – как-то плавно, но ритмично. Гитара, потом мужской голос, тихое женское пение на фоне, а под конец хлопки, разгоняющие ритм.       Тео смотрел в пустоту перед собой. Ночной Брайтон: тёмные витрины, мокрый асфальт, редкие огни фонарей, где-то вдалеке как всегда шумело море. Он закрыл глаза и позволил музыке заполнить всё внутри.       Тео думал о Джулиане. Слова его всё ещё крутились в голове, но теперь они звучали глуше. Как будто музыка вытесняла их, слой за слоем, и оставалось только то, что было настоящим. Пирс. Чипсы с уксусом. Трещина на потолке в форме Z. Чёрная толстовка. Он поставил песню на повтор. И чувствовал, что в этой песне было всё. Вся нежность, которую Тео не мог выразить словами, всё ожидание.       Лиам ехал к нему через ночной Брайтон. Лиам, который не слушал таких песен и не знал, кто такой Blanco White. Лиам, который сказал бы: «Красиво. Как саундтрек к фильму, где все курят в машине». Лиам, который понял бы.       Тео открыл глаза. Наушники всё ещё играли музыку. Он не знал, что будет дальше. Он знал только, что Лиам уже в пути.