Цербер

      Лиам приехал через двадцать минут. Тео услышал звук мотора раньше, чем увидел свет фары – старый мопед Лиама тарахтел на весь район, и этот звук был роднее любой музыки. Тео вытащил наушники и встал со скамейки. Ноги затекли. Он не заметил, сколько просидел вот так, наверное, трек Blanco White успел пройти по кругу раз пять.       Мопед вырулил из-за угла и остановился у остановки. Лиам заглушил двигатель, слез с сиденья, снял шлем. Он был в своей обычной чёрной ветровке, спортивных штанах и кроссовках. Серьга блестела в свете фонаря. Он не спрашивал, что случилось. Он просто подошёл и встал напротив.       – Живой? – спросил он.       И подбородок Тео задрожал, парень вдруг всхлипнул. Один раз. Коротко.       – Теперь да, – сказал он. Лиам посмотрел на него: на красные глаза, на дрожащие губы, на руки, которые всё ещё сжимали наушники. Он ничего не сказал, просто снял свою ветровку и накинул Тео на плечи.       – Ты без ветровки замёрзнешь, – сказал Тео.       – Мне не холодно.       – Врёшь же.       – Садись на мопед.       – Я не могу. Я выпил, меня затошнит.       Лиам кивнул:       – Тогда сиди пока. Я с тобой.       Лиам сел рядом, их плечи соприкоснулись сразу же. Ветровка, накинутая на Тео, пахла бензином и Лиамом. Наконец-то эти родным запахом, по которому Тео так скучал.       – Рассказывай, – сказал Лиам.       И Тео рассказал, как говорил с Кларой, как рассказывал ей про байкера и про Лиама, как Джулиан подошёл и сказал «твой забавный цербер из рабочего класса». Как Тео ответил твёрдо, со злостью, и Джулиан извинился.       – А потом я пошёл искать туалет, – сказал Тео. – И услышал, как он говорил обо мне. Своему другу. Он сказал... – Тео запнулся. – Он сказал, что я потерянный мальчик, что он меня открыл. И теперь восстанавливает, как старую картину. Отмывает от провинциальной грязи.       Лиам молчал.       – Он сказал «грязи», Лиам. Обо мне. Получается, и моей семье, о Портслейде, и о... о тебе. Потому что я из этой «грязи». Мы оба. И он... он собирался меня отмыть.       Лиам всё ещё молчал, но его пальцы, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. Костяшки побелели.       – Я ушёл, – сказал Тео. – Просто встал и ушёл, не попрощался. Я даже не... я просто ушёл, сел здесь и написал тебе.       Лиам разжал кулак медленно, как будто через силу, положил руку на колено Тео – просто положил, не сжимая. Тепло его ладони просочилось сквозь ткань джинсов.       – Правильно сделал, – сказал он. – Что ушёл. Правильно.       Тео повернулся к нему. Лиам смотрел вперёд на пустую дорогу, на тёмные витрины, но челюсть его была сжата, и Тео знал это выражение. Лиам злился, но не на него, а за него.       – Я думал, он видит меня, – сказал Тео. – Понимаешь? Я думал, он видит меня по-настоящему. А он видел... грязь. Вещь. То, что можно починить и выставить на полку.       – Ты не вещь, – сказал Лиам.       – Я знаю. Теперь знаю.       Они замолчали. Где-то вдалеке прогудел паром. Ветер с моря трепал волосы Тео и холодил щёки. Лиам убрал руку с его колена, и Тео тут же почувствовал холод в том месте, где только что было тепло, но через секунду Лиам подвинулся вплотную и положил руку на спинку скамейки за спиной Тео. Не обнимая. Просто... рядом.       – Хочешь, я с ним поговорю? – спросил Лиам.       – Нет. Не надо.       – Я не буду бить. Просто поговорю.       – Ты не умеешь «просто говорить» с такими, как он.       – Научусь. Ради тебя.       Тео слабо улыбнулся:       – Не надо, Лиам. Я сам. Я напишу ему завтра. Или послезавтра. Скажу, что всё кончено.       – Думаешь, он расстроится?       – Не знаю, может быть. Но вряд ли потому что потерял меня, а потому что потерял проект, – Тео горько усмехнулся. – Знаешь, что самое смешное? Я ведь чувствовал это с самого начала. Понимал, что что-то не так. Что-то внутри меня кричало: «Беги, ты не счастлив». И не слушал себя. Я думал, это от страха, от того, что это первые отношения, и я не привык быть с кем-то, а это был не страх. Это было... чутьё.       – Чутьё, – повторил Лиам. – Как у меня на драку. Я всегда знаю, когда кто-то хочет ударить. Даже если он улыбается.       – Вот именно. У меня то же самое. Только я не слушал себя.       – Теперь будешь.       – Буду.       Они снова замолчали. Ветер усилился, Лиам положил руку на плечо Тео, и Тео чувствовал тепло его тела сквозь ткани.       – Спасибо, что приехал, – сказал Тео.       – Ты попросил.       – Я знаю, но всё равно спасибо. Ты работаешь завтра?       – Да, но это неважно.       – Важно.       – Нет, – Лиам повернул голову и посмотрел на него. – Ты важнее.       Тео замер. Эти простые, без пафоса слова, сказанные ровным голосом, ударили его сильнее, чем любое признание. Он смотрел на Лиама и чувствовал, как внутри что-то разжимается. То, что было сжато последние несколько недель. Последние несколько месяцев. Может быть, последние несколько лет.       – Я хочу домой, – сказал Тео.       – В Портслейд?       – Да, к родителям. На выходные. Я... мне нужно побыть дома.       – Поехали. Ветровку застегни.       Тео взял его руку и поднялся. Ветровка Лиама была ему великовата, но зато грела. Тео застегнул молнию до подбородка и сел на заднее сиденье мопеда, Лиам дал ему свой шлем. Тео обхватил Лиама за талию – неловко, как делал это в детстве, когда они гоняли на великах.       – Держись крепче, – сказал Лиам.       – Я держусь.       – Крепче, Финч. Я не хрупкий.       Тео прижался крепче. Мопед затарахтел, фары осветили пустую дорогу, и они поехали сквозь ночной Брайтон. Ветер свистел в ушах. Море блестело где-то слева. Чайки спали. Город был пуст и тих, и только их мопед трещал на весь район, как напоминание о том, что они ещё здесь. Что они всё ещё вместе. Провинциальные парни.       Тео уткнулся лицом в спину Лиама, ветровка пахла бензином, Лиам пах Лиамом. И впервые за несколько недель Тео почувствовал, что он дома. Не когда приедет, а прямо сейчас.

***

      Первая неделя после была самой трудной. Тео просыпался на учёбу как всегда по будильнику, но лежал, глядя в потолок. Он не плакал. Вместо слёз пришла пустота – такая же, как ноябрьское небо за окном. Он не хотел есть, не хотел вставать, не хотел рисовать.       Родители заметили, что что-то не так ещё в выходные, когда Лиам привёз его домой, но потом, когда Тео уехал на учёбу и разговаривал с ними по телефону, еле-еле выдавливая из себя слова, всё стало очевидно. Мелисса пару раз пыталась заговорить: «Тео, милый, ты не хочешь рассказать, что случилось?». Но Тео отказывался, и она отступала. Генри просто говорил, что Тео нужно побыть одному. Они понимали. Или делали вид, что понимают.       На третий день приехал Лиам. Он не писал заранее, не спрашивал разрешения, просто появился на пороге после работы и сказал: «Живой?» Так, как говорил всегда, как будто ничего не изменилось.       – Живой, – сказал Тео.       Он лежал на кровати, завёрнутый в одеяло, и смотрел в стену, а теперь Лиам вошёл. Оглядел комнату – пустые кружки на столе, неоткрытый скетчбук, чёрная толстовка на спинке стула. Ничего не сказал. Просто сгрёб кружки со стола, помыл, сделал две кружки чая, протянул одну Тео.       – Две ложки сахара, – сказал он. – Молоко первым.       Тео взял кружку. Чай был горячий, сладкий, правильный. Он сделал глоток и почувствовал, как внутри что-то чуть-чуть оттаяло. Лиам сел на компьютерный стул и начал рассказывать о своих буднях. Он не спрашивал Тео ни о чём, просто говорил о том, как Ковальски опять орал на Джея за опоздание, о том, как Шон притащил в мастерскую новую гитару и пытался играть, но всё ещё не умелю. Ещё о том, как Ширли пекла пирог с почками и сказала: «Передай Тео, что он совсем исхудал, пусть приходит есть». О снукере – Ронни О'Салливан опять выиграл, и Лиам опоздал на работу, потому что не мог оторваться от экрана.       Тео слушал сначала молча, потом начал задавать вопросы, потом усмехнулся, когда Лиам изображал голос Ковальски. А потом, сам не заметив как, сел ближе и потянулся за чаем. Так прошёл первый день с Лиамом. Потом второй. Потом третий. Лиам приезжал каждый вечер после работы, грязный и уставший. В выходные они были дома у Лиама с чипсами и газировкой. Лиам не спрашивал: «Тебе уже лучше?» Не говорил: «Ты должен взять себя в руки». Он просто был, как море, как дождь за окном, как трещина на потолке в форме буквы Z.       На второй неделе Тео снова начал рисовать. Это случилось вечером. Лиам сидел у него дома на стуле и смотрел снукер – очередной повтор, Ронни против кого-то, а Тео лежал на кровати и вдруг заметил, как свет от экрана падает на лицо Лиама. Тени двигались по его скулам, по бритой голове, по серьге в ухе. Тео смотрел на него и вдруг подумал: «Я хочу это запомнить». Он потянулся к тумбочке и достал скетчбук. Карандаш лёг в пальцы привычно, как будто не было перерыва, и Тео начал рисовать. Он не думал о композиции, о свете и тени. Просто водил карандашом по бумаге, и линии складывались сами. Лиам не заметил – он был увлечён матчем и что-то бормотал про «неправильный угол удара». А Тео рисовал его профиль: острые скулы, линию челюсти, ухо с серебряным колечком серьги, шею – длинную, с выступающим кадыком.       Закончив, он посмотрел на рисунок. Это было не идеально с точки зрения анатомии, но в этом было что-то живое. Что-то, что он не мог поймать ни в одной из своих академических работ.       – Что рисуешь? – спросил Лиам, не оборачиваясь.       – Тебя.       Лиам повернулся, подняв бровь:       – Покажешь?       Тео протянул скетчбук. Лиам взял его осторожно, как всегда брал вещи Тео, и долго смотрел. Потом сказал:       – Нарисуй ещё что-нибудь, – сказал он. – У тебя сегодня отлично получается.       И Тео стал рисовать.       На следующий день он нарисовал пирс. Тот самый, дальний, без аттракционов, только парапет и море. Через день он нарисовал чаек: одна сидела на перилах, другая пикировала вниз за объедком. Ещё через день на другом листе он нарисовал кружку с отбитой ручкой, одиноко стоящую на столе.       Лиам смотрел каждый рисунок. Он не говорил «это отсылает к Хопперу». Он говорил: «Вот это круто. Я прям слышу, как они орут. Ты им настроение передал, они у тебя злые». Или: «Почему кружка пустая? Надо было чай нарисовать». И Тео улыбался. Потому что Лиам видел суть. Чайки – злые. Кружка – пустая и ждёт кого-то, чтобы её наполнили. Пирс – одинокий, но не грустный.

***

      На третьей неделе Тео проснулся и понял, что по-настоящему хочет встать и пойти на учёбу. Это было странное чувство, почти забытое. Он лежал под одеялом, смотрел на серое небо за окном и вдруг подумал: «Сегодня, кажется, будет солнце». Солнца так не было, но мысль всё равно была правильной. Он встал, умылся, оделся. Надел чёрную толстовку и джинсы. Позавтракал и даже улыбался людям в течении дня.       Вечером приехал Лиам, включил снукер. Тео сидел за столом и рисовал. Лиам заглянул через плечо и присвистнул:       – Это что, море?       – Море. Только ещё не закончил.       – А где чайки?       – Будут. Позже.       – И пирс?       – Пирс слева. Видишь, линия?       Лиам прищурился:       – А. Да, точно, – он помолчал. – А люди где?       – Какие люди?       – Ну, на пирсе. Мы. Ты же нас рисовал раньше.       Тео замер. Он не думал об этом, но Лиам был прав. На рисунках, которые он делал последние недели, были только вещи и места. Не было людей.       – Я ещё не готов, – сказал он.       – К чему?       – Рисовать нас.       Лиам кивнул, как будто понял. Может, и правда понял.       – Ладно, – сказал он. – Тогда пока без нас. Но потом – нарисуй. У тебя хорошо получается. Ты стал увереннее жать на карандаш.       Он сел на свой стул и вернулся к снукеру, Тео продолжил рисовать. За окном темнело, чай остывал в кружках, и что-то внутри медленно, очень медленно, возвращалось на место.

***

      В конце третьей недели, в субботу, Тео открыл старый скетчбук – тот, где был проект «Переход». Две фигуры на автобусной остановке. Мизинцы, почти соприкасающиеся. Он долго смотрел на рисунок, а потом перевернул страницу и начал новый. На этот раз он рисовал людей. Двоих. Высокий, бритый, в чёрной ветровке. Второй – ниже, в шарфе, с альбомом в руках. Они сидели на парапете, и их плечи соприкасались. Фон был ещё пустым, но Тео знал: там будет пирс. Море. Чайки. Всё, что было их маленьким миром.       Он рисовал медленно, тщательно, с любовью. И когда Лиам вошёл в комнату и спросил «что рисуешь?», Тео не стал прятать скетчбук. Просто показал. Лиам долго смотрел.       – Это мы, – сказал он. – На пирсе.       – Да.       – У нас тут лиц не видно, – заметил Лиам.       – Я ещё не закончил.       – А когда закончишь, покажешь?       – Покажу.       Лиам кивнул и сел на стул, включил снукер. Всё было как всегда. Но когда Тео поднял глаза от скетчбука, он увидел, что Лиам улыбается. Не кривой усмешкой, не ироничной ухмылкой, а настоящей, тихой улыбкой, которую он прятал в тени экрана. Тео улыбнулся тоже и продолжил рисовать.