Action therapy

***

      В третью ночь после последнего сеанса Драко снился коридор. Длинный, тёмный, с выщербленным каменным полом. Он шёл по нему босиком, пальцы ног примерзали к холодным плитам, и каждый шаг отдавался в позвоночнике ледяной дрожью. В конце коридора была дверь. За дверью — свет. Тёплый, золотистый, как в гостиной на Рождество. Он хотел туда. Он почти бежал. Но кто-то держал его за плечо. — Не ходи.       Голос. Женский. Чужой. И в то же время знакомый до боли — до ломоты в зубах, до спазма в горле. — Там ничего нет.       Драко обернулся. Никого. Только пустой коридор, стены давят с обеих сторон, потолок теряется в черноте. И рука. Бледная, с длинными пальцами, лежала на его плече, но тела не было. Пальцы сжимались всё сильнее — сначала просто тяжело, потом больно, потом так, что кости захрустели. — Пусти, — попытался сказать он, но из горла вырвался только хрип.       Рука не пускала. Она толкнула его назад, в темноту, и Драко полетел вниз, в никуда, и там, в падении, кто-то шептал ему на ухо: «Ты не должен помнить. Ты не должен помнить. Ты не должен».       Он проснулся с криком. Ночь. Палата номер девять. Луна в окне — белая, холодная, как кость, разливает по полу молочный свет. Шторы не задёрнуты. Он сам попросил их не закрывать несколько дней назад. Или не он? Он не помнил, кто попросил. Наверное, он. Кто же ещё?       Драко сидел на кровати, тяжело дышал, и трогал плечо. Там не было синяков. Кожа чистая, бледная, с выступающими ключицами — он похудел за последние недели, хотя есть стал больше. Но память о прикосновении осталась. Пальцы, сжимающие кость. Ледяная хватка из ниоткуда. — Дыши, — прошептал он себе, и голос сорвался. — Дыши. Просто дыши.       Он не знал, почему вспомнил именно эту фразу. Почему она приходит в голову всегда, когда страшно. Он не знал многого в последнее время. Слишком многого.       Например, почему у него иногда идёт кровь из носа по утрам. Почему на подушке остаются маленькие алые пятна, хотя он не дрался, не падал, не бился головой о стену — ничего такого, что могло бы объяснить кровь.       Или почему он не помнит, как ложился спать вчера. Не помнит, как ложился позавчера. Не помнит вообще ничего после семи вечера. Ни одной ночи. Ни одного разговора перед сном. Ни одного касания.       Есть только утро. Всегда только утро. Он открывает глаза, и на тумбочке стоит поднос с завтраком, а в дверях стоит она.

Грейнджер.

      Драко сжал одеяло в кулаках, комкая ткань до хруста пальцев, и уставился на дверь. Закрыта. Всегда закрыта после того, как она уходит. Он никогда не слышал, как щёлкает замок. Просто в какой-то момент замечал, что дверь на замке.       Когда она уходит? Он не помнил. Он не помнил, чтобы она прощалась. Он не помнил, чтобы она вообще выходила из комнаты. Она просто исчезала из его сознания, и следующее воспоминание — это снова она, уже утром, с улыбкой и подносом.       Драко потёр лицо ладонями. Кожа горела. Или это руки горели? Он больше не различал. В темноте все ощущения смешивались — холод, жар, страх, благодарность. Он чувствовал их одновременно, и это было похоже на лихорадку.       Он думал о ней почти постоянно. О её руках — холодных, уверенных, когда они касаются его виска. Он не помнил самих касаний, но помнил температуру. Лёд. Её пальцы всегда ледяные, даже когда в палате жарко натоплено.       О её голосе — тихом, властном, которому невозможно не подчиниться. Она никогда не повышала тона. Никогда. И при этом каждое её слово падало в голову, как тяжёлый камень в воду — без всплеска, но с необратимым расхождением кругов.       О её глазах. Карих, почти чёрных в темноте. Когда она наклоняется над ним — когда? Он не помнил, но знал, что она наклоняется, потому что запах её духов оставался на подушке по утрам, — её зрачки расширяются, и в этой черноте исчезает всё остальное.       Он благодарен ей. Он должен быть благодарен. Она спасла его от кошмаров, от страхов которое тянуло на дно. Она вернула ему память — светлую, чистую, где он был героем, а не трусом. Где отец любил его, а не бил.       Но иногда, когда она смотрит на него, когда улыбается той своей странной улыбкой — уголки губ ползут вверх ровно на миллиметр, не больше, а глаза остаются пустыми, — иногда ему кажется, что спасение стоит слишком дорого. Иногда ему кажется, что он заплатил за этот свет чем-то, чего не мог позволить себе потерять.

Только вот чем — он не помнил.

***

      Утром Гермиона пришла с подносом. Сегодня она выглядела уставшей. Не просто уставшей — измождённой, как будто не спала несколько лет. Под глазами залегли лиловые круги, губы потрескались, и даже её идеальная осанка слегка сдала — плечи опущены, голова чуть наклонена. Но она улыбалась. Та самая улыбка — миллиметр вверх, ровно столько, чтобы не выглядеть злой. — Доброе утро, мистер Малфой. — Доброе, — ответил он, и его голос прозвучал хрипло, как у человека, который кричал во сне.       Она поставила поднос на тумбочку. Поправила одеяло — машинально, привычным жестом, даже не глядя. Проверила пульс — два пальца на запястье, две секунды, кивок. Всё как всегда. Всё как всегда. — Вы плохо спали, — сказала она, и это был не вопрос. — Снилось что-то странное. Я не помню что.       Эти слова вылетели автоматически. Он говорил их каждое утро последних… дней? Недель? Месяцев? Он не помнил. Он почти ничего не помнил.       Гермиона кивнула, достала блокнот, записала что-то коротким росчерком пера. Её рука не дрожала. Даже когда она держала скальпель. Даже когда вкалывала иглу. Даже когда — он не знал, что ещё она делала этими руками, но догадывался, что ничего тёплого.       Драко смотрел на её пальцы. Длинные, тонкие, с аккуратными ногтями без лака. И вдруг заметил крошечное пятнышко — запёкшуюся кровь под ногтем указательного пальца. Почему она не смыла её? Она всегда была такой чистоплотной, почти болезненно. — Что с вашей рукой? — спросил он.       Гермиона замерла. На полсекунды. Может, на четверть. Но Драко видел — мышцы на её лице напряглись, а потом снова расслабились. Маска вернулась на место. — Порезалась, — ответила она, убирая руку за спину. — Осколок флакона. — Вы целительница. Вы могли бы залечить это за секунду.       Повисла тишина. Неловкая, тяжёлая, такая, какая бывает перед грозой, когда воздух становится густым и трудно дышать. — Не обращайте внимания, — сказала Гермиона, и в её голосе появилась сталь. Та самая сталь, которая не терпит вопросов. Которая всегда ставила его на место. Которая заставляла замолкать ещё в школе, когда он пытался её задирать.       Драко замолчал. Но тревога — тонкая, острая, как лезвие бритвы — уже осела под рёбрами. Она не уходила. Она росла.       Почему она не залечила порез? Почему она вообще порезалась? Её руки всегда были такими аккуратными, такими идеальными. Ни одной царапины. Ни одного пятнышка. Только сегодня — кровь под ногтем. Только сегодня — и почему она была такой уставшей? Почему не спала? Что она делала ночью?       Он прогнал мысли. Заставил себя не думать. — Сегодня будет сеанс терапии? — спросил он, ложась на спину и закрывая глаза. Просто чтобы не видеть её лица. — Да, — ответила она. — Вечером. Последний этап.       Тишина. Он чувствовал, что она всё ещё стоит рядом. Её тень падала на его веки. — Что вы будете делать? — спросил он, не открывая глаз. — Проработаем оставшиеся травмы. — Её голос стал мягче. Почти ласковым. Таким голосом говорят с больными детьми или со стариками, которые уже ничего не понимают. — Вы забудете всё, что вас мучило. — Я уже почти забыл, — прошептал Драко.       Он открыл глаза и посмотрел на неё. Она стояла у кровати, сжав блокнот в руках. Её лицо было спокойным. Чересчур спокойным. Как у куклы. Как у человека, который научился не показывать эмоции так давно, что забыл, как это — чувствовать. — Иногда мне кажется, — продолжил он, и голос его дрогнул, — что я забыл слишком много. И вспомнил то, чего не было.       Она не отвечала. Но смотрела на него. Не как целительница. Не как друг. Как-то иначе. Как смотрят на вещь, которую боишься сломать, но уже сломал. Её глаза — чёрные в утреннем свете — блеснули. И в этом блеске не было ничего человеческого.       Одна секунда. Две. Потом её лицо снова стало маской. Вежливой, профессиональной, совершенно пустой. — Отдыхайте, — сказала она и вышла.       Дверь закрылась. Щелчок замка — тихий, почти ласковый. Он не слышал его раньше. Сегодня услышал.

***

      Днём Драко сидел у окна. Ему принесли новую книгу — «История магии в лицах», восемнадцатый том, с пометками на полях. Гермиона почеркнула важные страницы розовым маркером. Розовым. Почему-то этот цвет вызывал у него тошноту. Он смотрел на розовые линии, и желудок сжимался в узел.       Он не читал. Не мог читать. Буквы расплывались, слова теряли смысл, и единственное, что оставалось чётким — это его отражение в стекле.       Там, в отражении, сидел бледный парень с пустыми глазами. Красивый — когда-то эта красота была холодной, надменной, мальчиковой. Теперь она стала мягкой, почти женственной. Скулы сгладились, губы порозовели, взгляд утратил остроту.       Гермиона сказала, что это от зелий. «Побочный эффект, — сказала она. — Не беспокойтесь». Она сказала, что он становится тем, кем был с самого начала и кого извинила война.

Добрый. Правильный. Хороший.

      Драко не понимал почему во время войны стал злым. Он помнил отца. Любящего отца, который спас его в подвале — открыл дверь, вытащил наружу, обнял так крепко, что затрещали рёбра.       Он помнил мать. Плачущую, но верящую в него. Сжимающую его руку на платформе 9¾.       Он помнил Крэбба и Гойла. Глупых, грязных, неуклюжих — но преданных. Которые слушались его, потому что он был хорошим другом. Которые шли за ним в огонь, потому что он защищал их от старшекурсников.       Он помнил, как защищал первокурсников. Как в его голосе звенела сталь — совсем как у нее сейчас.       Он помнил Гермиону. В библиотеке, когда ему было двенадцать. Она села напротив и сказала «хочешь, помогу». И он хотел. Он всегда хотел.       На Рождество, когда ему было четырнадцать. Она протянула руку и сказала «потанцуешь со мной». И он танцевал. Неловко, сжимая её ладонь, но танцевал.       В пустом классе, когда ему было пятнадцать. Она села рядом на холодный пол, положила руку на плечо и сказала: «ты не один».       Она была всегда. Она сидела рядом. Она держала за руку. Она говорила «дыши».

Вот только…

      Драко потёр лоб кончиками пальцев, надавил на переносицу, пытаясь поймать ускользающую мысль. Она была всегда, да. Но он не помнил ни одного разговора. Ни одного слова, которое она сказала бы ему до войны. Ни одного взгляда, брошенного в его сторону. Только ощущение — тепло, присутствие, близость. «Может быть, я вытеснил это, — подумал он. — Травма. Блокировка. Амнезия. Такое бывает при сильном стрессе. Так же было с воспоминанием про метку. Про попытки играть в двойных агентов, чтобы уберечь семью».       Но где-то глубоко, на самом дне сознания, в том тёмном подвале, куда он запретил себе заходить, скреблось что-то живое.

Ложь. Все — ложь. Грейнджер врет. Ты ничего не помнишь, потому что — тебе нечего помнить. Она забрала это. Она забрала все. Украла. Исковеркала. Она…

— Хватит, — прошептал Драко вслух, зажимая уши ладонями. — Хватит, хватит, хватит.       Голос не замолкал. Он копошился в глубине черепа, как червь, прокладывая ходы в мягкой ткани.

Ты раб. Ты игрушка. Ты эксперимент. Она сломает тебя. Скоро. Эта мерзкая грязнокровка.

— Хватит! — Он ударил кулаком по подоконнику, и боль в костяшках отрезвила.       В окне отражалось его лицо — перекошенное, злое, с бешено бьющимися жилками на висках. Он не узнавал его. Он уже давно не узнавал себя.

***

      Вечером, за час до сеанса, Драко сидел на кровати, поджав ноги к подбородку, и смотрел на дверь.

Она придет. Всегда приходит.

      С зельем. С палочкой. С этой своей улыбкой — миллиметр вверх. И он выпьет. И ляжет. И откроет ей свой разум, как открывают дверь грабителю, потому что грабитель обещал, что заберет только плохое, только ненужное.       Драко знал, что должен сопротивляться. Что-то в нём — то самое, что скреблось на дне — требовало бежать. Кричать. Разбить окно и выпрыгнуть, даже если это третий этаж. Позвать на помощь.       Но он не мог. Потому что другая часть его — бо́льшая, громкая, настойчивая — шептала: она спасёт тебя. Только она. Никто больше не придёт. Никто не хочет тебя таким — только она. Лежи. Молчи. Доверяй.       И он доверял. Потому что другого выбора у него не было. В коридоре послышались шаги. Они приближались. Медленно. Уверенно. Как приговор. Драко сжал край кровати так, что по пальцам пробежала дрожь. Он не знал, чего боится больше — того, что она придёт, или того, что она не придёт.       Дверь открылась. — Добрый вечер, мистер Малфой, — сказала Гермиона. В руке у неё был флакон. Фиолетовый. Она улыбалась той самой улыбкой. — Добрый вечер, — ответил Драко, и в его голосе не было ничего, кроме пустоты.       Он лёг на спину. Вытянул руки по швам. Закрыл глаза. И подумал: если я сейчас открою их и посмотрю на неё — я увижу чудовище. Если не открою — чудовищем стану я сам.       Гермиона села на край кровати. Пружины жалобно скрипнули. — Всё будет хорошо, — прошептала она. — Ты даже не вспомнишь, что боялся.       Она влила зелье ему в рот. И мир исчез.