Action therapy

***

      Драко падал. Бесконечно, медленно, сквозь вату и темноту. Где-то далеко — над ним, под ним, внутри него — гудели голоса. Он не разбирал слов, только интонации. Спокойная, холодная, как зимняя вода. Её голос. — Открывайся.       Он попытался открыть глаза, но веки не слушались. Тело стало чужим — тяжёлым, вязким, налитым свинцом. Даже пальцы не шевелились. Только сердце колотилось где-то в горле — быстро, панически, без всякой причины. Или с причиной.

Он просто не помнил, какой.

— Ты слышишь меня?       Да. Он слышал. Но не мог ответить. Язык прилип к нёбу, горло сжалось, и единственное, что оставалось — слушать. Ждать. Бояться. — Хорошо. Зелье подействовало. Мы начинаем.       Палата исчезла. Комната исчезла. Свет исчез.       Остались только воспоминания — бесконечная галерея серебристых нитей, протянувшихся во тьму. Каждая нить — жизнь. Каждая нить — он. Маленький, большой, плачущий, смеющийся, униженный, гордый, сломанный, склеенный заново.       Гермиона стояла посреди этой галереи, и в её руке горела палочка — тихо, ровно, как свеча в склепе. — Сегодня мы будем работать над твоими страхами, — сказала она, и голос её разнёсся по пустоте, многократно отражаясь от невидимых стен. — Ты ведь знаешь, чего боишься?       Драко не знал. Он боялся всего. Темноты. Громких звуков. Тишины. Её улыбки. Её отсутствия. Собственной памяти. Собственного беспамятства. — Ты боишься правды, — сказала она, и в голосе прозвучала странная грусть — почти сожаление. — Поэтому я избавлю тебя от неё.       Она шагнула вперёд, и галерея воспоминаний содрогнулась. Первое, к чему она прикоснулась — не нить.

Трещина.

      Тонкая, почти незаметная, но она шла через всю галерею, как разлом в леднике. В этом месте нити были темнее, спутаннее, и некоторые обрывались — не доходя до конца. — Вот, — шепнула Гермиона. — Здесь ты начал сомневаться.       Она ввела палочку в разлом, и тьма вокруг стала гуще. Драко увидел себя.       Не в воспоминании — в реальности. В палате. Ночью. Он сидел на кровати, лицо бледное, глаза дикие, и шептал — «Она врет. Все врет. Я ничего не помню, потому что нечего помнить.» Рядом с ним на тумбочке стоял флакон — пустой, бледно-зелёный. На подушке — кровь.       Это было недавно. Это было вчера. Это было сегодня утром? Он не знал. Он не помнил этого момента, но сейчас видел его — со стороны, как чужую жизнь. — Какая досада, — произнесла Гермиона, глядя на эту сцену. — Ты всегда был умнее, чем я думала.       Она подняла руку, и воспоминание завибрировало. — Что ты… — попытался сказать Драко, но у него не было рта. Не было голоса. Он был просто зрителем в собственной голове. — Я удаляю это, — ответила она спокойно. — Твой страх. Твои вопросы. Твоё недоверие. Как неудачную строчку в черновике.       Она дотронулась до нити — той, что показывала его ночной ужас — и потянула. Нить не поддавалась. — Упрямый, — без улыбки сказала Гермиона. — Это хорошо. Значит, внутри тебя ещё есть что ломать.       Она дёрнула сильнее.

Треск.

      Воспоминание отделилось от общей ткани, как кусок плоти от здорового тела. Драко почувствовал это физически — резкую, невыносимую боль где-то за левым глазом. Будто кто-то выдирал зуб без обезболивания, только зуб находился внутри черепа, а корни уходили в самый центр сознания.       Он закричал. Из его рта — того, настоящего, лежащего на кровати в палате — вырвался хрип. Глаза открылись, но не видели. Тело дёрнулось, но не подчинилось. — Тише, — сказала Гермиона, и её голос прозвучал в реальности, над его ухом. — Тише, Малфой. Ты просто спишь. Тебе снится кошмар.       Она врала. Он знал, что она врёт. Но её голос был таким спокойным, таким уверенным, что сомнения таяли, как лёд на солнце. — Ты спишь, — повторила она. — Всё хорошо. Я рядом.       И он почти поверил. Вторая нить. Третья. Четвёртая.       Гермиона выдирала его воспоминания одно за другим — не старые, не детские. Самые свежие. Те, где он сомневался. Те, где он задавал вопросы. Те, где он смотрел на неё и видел не спасительницу, а палача.       Каждая нить оставляла после себя пустоту. Драко чувствовал, как эта пустота заполняет его. Сначала — в висках, лёгкое головокружение. Потом — в груди, странная лёгкость, будто кто-то вынул оттуда камень, который давил годами. Потом — везде.       Он переставал помнить, чего боялся. Он переставал помнить, что вообще умел бояться. — Ты был хорошим пациентом, — произнесла Гермиона, когда последняя нить сомнения упала на пол галереи и рассыпалась серебряной пылью. — Многие сопротивляются дольше.       Она повернулась к нему — к той форме, в которой он сейчас существовал, бестелесной и безликой — и улыбнулась. — Осталось только одно.       Она шагнула ближе, и тьма расступилась перед ней, как вода перед пловцом. — Ты помнишь, кто я?       Драко задумался. Кто она? Гермиона. Грейнджер. Целительница. Спасительница. Друг. Единственный человек, который остался рядом, когда все ушли. Она была в библиотеке. Она танцевала с ним на Рождество. Она держала за руку в пустом классе.

Она была всегда.

— Ты меня помнишь? — спросила она снова, и в голосе появилось что-то новое — почти нетерпение, почти страсть. — Да, — мысленно ответил он. — Помню. — Хорошо. — Она кивнула. — А теперь — забудь. — Что? — Забудь, как ты меня запомнил, — сказала она. — Я сама впишу новые воспоминания. Без этой… тревоги. Без этого холода. Ты будешь помнить меня доброй. Тёплой. Любящей.       Она поднесла палочку к его голове — той, что в галерее не существовало, но боль пришла мгновенно. — Но ты же и есть… — начал он, и не закончил.       Потому что мир взорвался белым светом. А потом наступила тьма. Когда Драко открыл глаза, он лежал на спине, укрытый одеялом до подбородка.       Солнце светило в окно — яркое, утреннее, какое бывает только в апреле. Где-то за стеной пела птица. На тумбочке стоял поднос с завтраком — овсянка, тосты, чай с мёдом. И рядом — она.       Гермиона сидела на стуле у кровати, сложив руки на коленях, и смотрела на него. Её лицо было спокойным. Без тени усталости. Без той странной пустоты в глазах, которая иногда появлялась раньше. — Доброе утро, — сказала она, и голос её звучал тепло, почти нежно. — Доброе, — ответил он, и удивился, как легко ему говорить. Как легко дышать. Как легко смотреть на неё. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — произнёс он, подумав секунду. — Правда хорошо.       И это действительно была правда. Внутри было пусто — но пустота оказалась мягкой, уютной, как старая фланелевая пижама. Не давила. Не холодила. Просто позволяла быть. — Терапия закончена, — сказала Гермиона. — Ты больше не будешь видеть кошмаров. — А ты? — спросил Драко, и сам не понял, откуда взялся этот вопрос. — Что — я? — Ты останешься?       Она помолчала. В палате было тихо — только птица за окном, только его дыхание, только тихое поскрипывание пружин, когда она подалась вперёд. — Если ты хочешь, — сказала она. — Хочу, — выдохнул он, и в этом выдохе не было ни капли сомнения.       Гермиона улыбнулась. Другой улыбкой — не той, хирургической. Настоящей. Почти.       Она протянула руку и поправила его одеяло — машинально, но мягко. Пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно, скользнули по его плечу, задержались на локте. — Теперь всё будет хорошо, — сказала она.       Драко кивнул и закрыл глаза. Ему стало спокойно. Тот холодный ужас, который просыпался с ним по ночам, исчез. Вопросы, которые сверлили голову — куда-то ушли. Осталась только лёгкость.       Он не помнил, о чём спрашивал себя вчера. Не помнил, чего боялся. Не помнил, что чувствовал, когда смотрел в её чёрные глаза и видел там бездну.       Он помнил только её. Добрую. Тёплую. Любящую. — Отдыхай, — шепнула Гермиона.       Он уснул.       В кабинете, этажом ниже, Гермиона стояла перед разграфлённым листом.       Фамилия Малфой — красным. Рядом — розовая точка. И ещё одна. И ещё. Три маленьких розовых пятна возле букв, как следы от поцелуев.       Она смотрела на них долго — минуту, две, пять. Потом взяла ручку. Перо дрогнуло. Она выдохнула, медленно, почти беззвучно. И поставила новую точку.

Черную.

      Фамилия Малфой больше не была красной. Она стала чёрной, как и две другие. Как и все, кто не выдержал эксперимента. Как и те, кого она уничтожила.       Только эти чернила не значили смерть. Они значили кое-что другое. Пациент уничтожен в ходе эксперимента, — гласила легенда. Гермиона всегда трактовала это буквально. Уничтожен — значит мёртв.       Сегодня она поняла, что ошиблась. Можно уничтожить человека, не убивая его. Можно стереть его личность, заменить воспоминания, превратить в пустую оболочку, которая улыбается и говорит «хорошо», когда спрашивают, как дела.       И это — тоже уничтожение. Только тело остаётся целым. Гермиона опустила ручку и отошла от стола.       На полпути к двери она остановилась, повернулась и посмотрела на лист ещё раз. Фамилия Малфой смотрела на неё с пергамента, чёрная и ровная, как крест на могиле. — Прости, — прошептала она.       Она не знала, кому говорит — ему или себе. Знала только, что завтра войдёт в палату номер девять, увидит его улыбку, услышит «доброе утро, Гермиона», сядет на край кровати и ничего не почувствует.       Потому что она — экспериментатор. А экспериментаторы не чувствуют. Или чувствуют, но научились прятать. Она выключила свет. Кабинет погрузился во тьму.       В темноте разграфлённый лист светился — чёрные буквы, красные строчки, розовые точки, одна из которых была больше остальных, ближе к сердцу фамилии.       Последняя капля чернил ещё не высохла. Она блестела, как свежая рана. Гермиона закрыла дверь и пошла к себе. Спать. Не спать. Ждать утра, когда всё начнётся заново.