Action therapy

***

      Прошёл месяц. Драко Малфой больше не лежал в палате номер девять. Его перевели в обычное отделение — светлые стены, широкое окно, за которым рос старый дуб, занавески в синюю клетку, на подоконнике — герань в горшке. Живая. Настоящая. Гермиона сказала, что растения очищают воздух и успокаивают нервную систему.       Он поливал герань каждое утро. Она нравилась ему. Зелёная, простая, без магии.       Сегодня был тёплый день. Небо за окном — в пушистых белых облаках, как крыло совы. Драко сидел в кресле у окна, накрыв колени пледом, и пил чай. С мёдом. Она всегда добавляла мёд, хотя он раньше не любил сладкое. — Тебе нужно набирать вес, — сказала она, когда принесла кружку. — Мёд полезен.       Он кивнул и отпил. Тёплый, тягучий, почти приторный. Ему нравилось.       Гермиона сидела напротив, в таком же кресле, и читала книгу — толстый том в кожаном переплёте, без названия на обложке. Её пальцы переворачивали страницы, медленно, аккуратно. Она тоже пила чай. С мятой. Чёрный, без сахара, почти горький. — Ты сегодня хорошо выглядишь, — сказал Драко.       Она подняла глаза. Улыбнулась — коротко, уголками губ. — Я всегда хорошо выгляжу. — Это правда, — согласился он и улыбнулся в ответ.       Его собственная улыбка казалась ему чужой — слишком мягкой, слишком открытой. Он не помнил, чтобы умел так улыбаться раньше. Но сейчас умел. Наверное, это тоже было частью терапии.       Он мало что помнил о терапии. Были зелья, были сеансы, было её лицо над ним — близко, почти касаясь. И каждый раз после сеанса становилось легче. Кошмары ушли. Вопросы ушли. Та странная тяжесть в груди, которая давила по ночам, рассосалась, как туман под солнцем.       Теперь он просыпался с ясной головой и чувством, что всё правильно. Всё на своих местах.       Он — Драко Малфой, бывший слизеринец, сын Люциуса и Нарциссы. Он выжил после войны. Он лечится в Святом Мунго от посттравматического синдрома. Его лечащий целитель — Гермиона Грейнджер, грязнокровка, которую он когда-то ненавидел. Теперь он её не ненавидел.       Он даже не помнил, за что ненавидел. Было что-то про школу, про Крэбба и Гойла, про отца. Но воспоминания — тёплые, ровные, как старая простыня — не содержали зла. В них он был хорошим. Она была хорошей. Все были хорошими. Были ли вообще воспоминания?.. — Ты задумался, — заметила Гермиона, не отрываясь от книги. — Да. Задумался. — О чём? — О том, кто я, — сказал Драко и удивился собственной честности. Обычно он не говорил таких вещей вслух. Обычно он молчал, пил чай и улыбался. Сегодня почему-то захотелось сказать.       Гермиона закрыла книгу. Положила её на колени. — Ты — человек, который выжил, — сказала она. — Который лечится. Который скоро выйдет отсюда и начнёт новую жизнь. — И что это будет за жизнь? — спросил он. — Я не знаю. Но я буду рядом, если ты захочешь. — Хочу, — выдохнул он.       И это было правдой. Он хотел, чтобы она была рядом. Всегда. Она стала частью его — не как целительница, не как спасительница, а как воздух, которым он дышал. Он не помнил, каково это — дышать без неё.       Она улыбнулась снова, и в этой улыбке было что-то почти материнское, почти нежное. — Допивай чай, — сказала она. — Он стынет.       Он послушно допил.

***

      После обеда они гуляли по саду Святого Мунго. Маленький клочок зелени между серыми корпусами, несколько скамеек, кривые дорожки из плитняка, куст сирени, которая уже отцвела. Других пациентов не было — час тишины, все в палатах. Только они двое.       Драко шёл медленно, опираясь на трость — не потому, что не мог ходить, а потому, что Гермиона сказала, что так «так безопаснее для восстановления вестибулярного аппарата». Трость ему не нравилась. Дубовая, тяжёлая, с серебряным набалдашником в виде змеиной головы. Она сказала, что выбрала её специально, чтобы напоминать о доме.       О доме он почти не думал. Мэнор остался в прошлом, в той жизни, которая кончилась вместе с войной. Отец в Азкабане, мать приезжала раз в неделю, сидела молча, смотрела на него так, будто видела впервые, потом уходила. Драко не обижался. Он вообще почти не чувствовал обид. Только благодарность. К ней. — Гермиона, — позвал он. — Мм? — Можно я буду называть тебя просто Гермионой? Без «мисс Грейнджер»? Как раньше…       Она остановилась, повернулась к нему. Солнце светило ей в спину, и волосы горели медью, а лицо оставалось в тени. Непроницаемое. Как всегда. — Зови, — сказала она. — Я не против. — Гермиона, — повторил он, и имя показалось ему странным — слишком знакомым и слишком чужим одновременно. Как будто он произносил его каждый день всю жизнь, но только сейчас услышал впервые. — Я здесь, — ответила она.       Они пошли дальше. Медленно, почти беззвучно, только трость постукивала о плитняк.       Драко смотрел на её спину — прямую, узкую, в светлой мантии. На то, как волосы падают на плечи. На то, как правая рука слегка сжата в кулак — будто она что-то сжимает, чего нет в реальности. «Она красивая, — подумал он. — Почему я раньше этого не замечал?»       Он не знал. Наверное, потому, что раньше он был глупым. Или злым. Или просто слепым.       Она обернулась через плечо. — Ты смотришь на меня, — сказала она. — Да, — признался он. — Смотрю. — Почему? — Потому что ты красивая.       Она не ответила. Только усмехнулась — коротко, сухо. И пошла быстрее.       Он едва поспевал за ней, опираясь на трость, спотыкаясь на ровном месте. «Не останавливайся, — кричало что-то внутри. — Не позволяй ей уйти. Если она уйдёт — ты исчезнешь».       Он не знал, откуда взялась эта мысль. Она пришла и ушла, оставив после себя лёгкий холод в затылке. Как сквозняк из открытой форточки.

***

      Вечером они снова пили чай. Комната Драко освещалась только одной лампой — на тумбочке, рядом с геранью. Тени прыгали по стенам, как мотыльки. Гермиона сидела в кресле, поджав ноги, и листала его карту. Толстую папку, перевязанную бечёвкой. — Твои показатели отличные, — сказала она, не поднимая глаз. — Врачебная комиссия, скорее всего, выпишет тебя на следующей неделе. — Выпишут, — эхом повторил Драко. Он сидел на кровати, поджав колени к подбородку. — А ты? — Что — я? — Ты тоже меня выпишешь?       Она отложила карту, посмотрела на него. Лампы было мало, и лицо её казалось вырезанным из воска — бледное, гладкое, без возраста. — Я не имею права удерживать пациента дольше необходимого, — сказала она. — Это нарушение протокола. — Я спрашиваю не протокол. Я спрашиваю тебя.

Тишина.

      Гермиона отвела взгляд. Посмотрела в окно, где за стеклом темнело небо и отражалась комната — два человека, две чашки, одна лампа. — Ты не хочешь уходить? — спросила она тихо. — Не хочу, — ответил он так же тихо. — Потому что там, снаружи, тебя не будет рядом.       Она не ответила. Но когда минута спустя встала и поправила одеяло на его кровати, её рука задержалась на его плече дольше, чем нужно. Пальцы чуть сжали ткань пижамы. — Спи, — сказала она. — Завтра будет хороший день.       Она ушла. Драко остался один. Он долго сидел в темноте, глядя на дверь, за которой она исчезла.       Где-то внутри, глубоко-глубоко, что-то скреблось. Как мышь за плинтусом. Как ветка в запертое окно. Как слово, которое вертится на языке, но никак не выговорится. «Что-то не так, — подумал он. — Что-то здесь не так».       Он не знал, что именно. Всё было хорошо. Он был счастлив. Он почти не боялся. Он пил чай с мёдом и гулял по саду с девушкой, которую считал своим ангелом-хранителем.       Но по ночам, когда лампа гасла и тени сгущались, он чувствовал это. Трещину. Тонкую, почти незаметную, но она шла через всё его существо — от темени до пяток — и пульсировала в такт сердцу. «Ты не должен помнить, — шептал кто-то из темноты, но голос был его собственным. — Ты не должен помнить».       Он лёг, укрылся одеялом, закрыл глаза. За окном шумел дуб.       Он проснулся среди ночи. Толчок был резким — как удар током. Сердце колотилось, лоб покрылся холодным потом, одеяло сбилось в комок. Он сел на кровати, озираясь, не понимая, где находится.

Палата Святого Мунго. Ночь.

      В комнате было темно — лампа не горела, только луна светила в окно, и её свет падал на подоконник, на герань, на дверь. Где-то за стеной капала вода.       Драко перевёл дыхание. Провёл рукой по лицу — мокрому, липкому.

Кровь.

      Из носа текла кровь — тонкой струйкой, тёплой, солёной. Он вытер её тыльной стороной ладони, потом простынёй. Пятно расплылось алым, как маков цвет. «Почему? — подумал он. — Я не бился. Мне не было больно».       Но боль была. Не физическая. Другая. Там, где раньше скреблась мышь, теперь выла сирена. Он встал с кровати, шатаясь. Ноги не держали — пришлось опереться на трость, ту самую, со змеиной головой. Босиком, в пижаме, он подошёл к окну. В стекле отражался он.       Бледный, худой, со следами крови на лице. Глаза — серые, пустые. Волосы спутаны. Он смотрел на себя, и отражение смотрело на него. И в этом взгляде было что-то чужое. — Кто ты? — спросил он у отражения.       Отражение не ответило. Только пошевелило губами, беззвучно. Драко прижался лбом к холодному стеклу, закрыл глаза. И вдруг — не зная зачем, не понимая почему — поднёс палец к запотевшей поверхности.       Черт. Одину. Движение. Линия. Ещё одна.

Буква «Г».

      Он написал её ровно посередине окна. Красивую, каллиграфическую, с завитком.

Гермиона.

      Он написал её имя. И замер. Смотрел на букву, на стекло, на своё отражение поверх. Зачем? — спросил он себя вслух. — Зачем я это сделал?       Он не помнил. Мысль, которая привела его к окну, ускользнула, растворилась в темноте, как дым. Осталась только буква. Чужое имя на его стекле. Грейнджер, — проговорил Драко — Моя целительница. Моя…

Моя кто?

      Он не знал. Он вообще ничего не знал. Ни этого имени. Ни слова целитель.       Драко стёр букву ладонью. Стекло стало чистым снова. В нём отражался только он — испуганный, потерянный, с запёкшейся кровью под носом. — Что это? — вновь раздался его голос.       Ответа не было. Драко вернулся в кровать, лёг на спину, уставился в потолок. Кровь из носа остановилась. Только солёный привкус остался на губах. За стеной всё так же капала вода.

***

      Утром пришла Гермиона. С подносом, с улыбкой, с привычным «доброе утро, мистер Малфой».       Драко сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на неё. Она была красивой. Она была доброй. Она была единственным человеком, который заботился о нём. Она поставила поднос, поправила одеяло, проверила пульс. Всё, как всегда. — Ты плохо спал? — спросила она, заметив его бледность. — Нет, — ответил он. — Нормально.       Она наклонилась, вглядываясь ему в лицо. Её глаза были карими, почти чёрными. Тёплыми. — На подушке кровь, — заметила она. — Было носовое? — Наверное, — сказал он. — Не помню.       Она кивнула, достала платок, смочила его водой из кувшина, вытерла лицо Драко — аккуратно, нежно. Пальцы коснулись щеки, задержались на секунду. — Всё хорошо, — сказала она. — Ты просто устал. — Да, — ответил он. — Наверное.       Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Потом она села в кресло, открыла свою книгу, и они замолчали.       За окном светило солнце. Дуб шумел листвой. Герань на подоконнике пахла горьковато и зелено. Всё было правильно. Всё было на своих местах.       Драко пил чай с мёдом, смотрел на Гермиону и чувствовал странное спокойствие. Только иногда — когда она отворачивалась, когда её лицо исчезало из поля зрения — что-то внутри него вздрагивало.

Трещина.

      Она не исчезла. Просто стала тоньше. Тоньше паутины. Тоньше волоса. Но она была.       И когда Драко допил чай и поставил кружку на тумбочку, он случайно бросил взгляд на окно. Утреннее солнце светило сквозь чистое стекло. Но на нём, едва заметно, остался след. Отпечаток пальца. Там, где ночью кто-то написал букву «Г».       Он стёр её. Но не до конца. Драко посмотрел на отпечаток, потом на Гермиону. Она читала книгу, не поднимая глаз. «Я что-то забыл, — подумал он. — Что-то важное. Что-то страшное».       Но что — он не помнил. И уже никогда не вспомнит.       Потому что та часть его мозга, где хранилась эта память, теперь была пуста. Выскоблена до кости, промыта зельями, заполнена чужими картинками. Он улыбнулся.       Гермиона подняла глаза, улыбнулась в ответ. За окном пела птица.       Вода капала за стеной. Или это стучало чьё-то сердце? Драко уже не различал.       Ему казалось, что все звуки теперь звучат одинаково — глухо, ровно, как удары лопаты о мёрзлую землю. Он допил чай. Поставил кружку. И забыл, зачем смотрел на окно.