Токсин

      Они везде были… ни к месту. Волчья стая, зачастую, строго иерархична, подчиняется древним законам, выслуживается перед старейшинами с замшелыми взглядами на общественный строй и не приемлет отступлений от правил: альфа – добытчик, защитник, охотник, сила и агрессия, омега – мягкость, покладистость, очаг и материнство. В принципе, они могли бы… подстроиться, но их было трое.          Луна, по их мнению, была ироничной сукой. Нет, они благодарили, обращались и верили, но не посмеяться с ситуации, где у омеги в священную ночь бракосочетаний оказалось два прокушенных плеча от двух альф-близнецов не не могли. И вот, вроде бы, все свято ценят решения Богини, не смеют противиться ее воле, продолжают чтить традиции предков, а их, вдруг, осудили и не приняли. Выбирали ли они такую жизнь? Нет. Были ли несчастны? Опять же нет. Они просто были взрослыми, рассудительными и спокойными, смогли прийти к определенным согласиям внутри семьи.         Чимин, нервно посмеиваясь, сказал, что не потерпит два узла одновременно. Ни за что и никогда он не согласится на подобную авантюру, потому что хочет сохранить свое здоровье и возможность пользоваться сфинктером еще хотя бы лет пятьдесят. Все же, кому понравится растянутая дряблая задница в неполные двадцать? Но и измен не потерпит. Если уж оба его пометили, то оба и будут ему мужьями, никаких других омег он терпеть в своем доме не станет, необычность необычностью, но не шведской же семьей жить.          Юнги был самым спокойным и мудрым, с Чимином согласился без препирательств и сообщил, что член брата ему все равно никогда не симпатизировал, поэтому он и сам не хотел бы с ним столь близкого контакта. Его условием было – не скрываться, не прятать одного из близнецов и не притворяться, что они вполне себе традиционны, просто один из братьев «не сильно семейный, не хочет обзаводиться омегой и щенками».          Юхён, взбалмошный и немного дикий, больше всех радовался сложившимся обстоятельствам. Возможно, все это было лишь маской, попыткой разбавить нервное напряжение в брачной хижине, никто так и не разобрался, но он с неприкрытым обожанием смотрел на избранную пару, поджучивал старшего брата, мол, не зря родители покупали им все одинаковое, чтоб не подрались, и учили делиться. Условий он, как таковых, не ставил. Попросил только пару-тройку лет обойтись без потомства, если это возможно, потому что сам еще, в каком-то смысле, щенок. Но, если уж так получится, от ответственности он отлынивать, конечно же, не станет.          На том и порешали. А на утро пришлось паковать свои пожитки в скромные узелки и уходить буквально в никуда, потому что стая не приняла. Стая решила, что это абсурд, блажь и расхолаживание семейных ценностей. Как будто, блядь, они все это сами затеяли. Старейшины брюзжали, вожак поджимал губы и разводил руками, повенчанные пары хищно склабились и потирали лапки на огромный дом Минов, который они кропотливо строили с восемнадцати лет, и на приданое Чимина, сына главного охотника стаи, у которого всегда были самые лучшие и шикарные меха. Пак рыдал, наматывал сопли на кулак, бесконтрольно превращался в волчицу и скулил, ему было страшно уходить в лес, страшно лишаться стаи и семьи, страшно вверять свою жизнь альфам… хотя, с последним, он, возможно, драматизировал для пущего эффекта.          Если уж он кому и мог довериться, так это близнецам. Как-то так выходило, что Мины всю жизнь вытаскивали Пака из самых злачных ситуаций целым и невредимым, незаметно для него самого оберегали и всегда оказывались рядом, когда была нужна помощь, по крайней мере, кто-то один из них – точно. Знакомство с ними Чимин не забудет никогда:          Бабочка была непозволительно красива. Тоненькие крылышки переливались перламутровым синим, мелкие усики шелестели по ветру, а тельце дрожало от запаха озона или следующего по пятам рыжего волчонка. Чимин никогда прежде таких бабочек не встречал, хоть и любил лениво понаблюдать за мельтешением насекомых над цветочным полем, куда сбегал от своих старших братьев, становившихся в своем стремлении нравоучать омегу просто невыносимыми. Словно завороженный он брел за бабочкой, не различая дороги, забывая обо всем на свете, глубоко внутри осталось одно желание – поближе рассмотреть чудаковатый узор на крыльях.         Малышка наконец устала бороться с воздушными потоками и уселась на корешок дерева, торчащий из земли, медленно махнула пару раз и раскрылась, подставляясь чужому взору. Чимин, разве что, не растекся позорной лужицей от созерцания прекрасного на таком близком расстоянии: глубокий синий на крылышках переливался перламутровым блеском, ячейки были почти на просвет, но в то же время удивительно бархатными. Так ему хотелось ткнуться мокрым носом в это безумие, ощутить прикосновение к столь прекрасному созданию природы, но он не смел даже дышать, застывая изваянием.          Через время бабочка вновь затрепетала и легко сорвалась со своего насиженного места, поднимаясь высоко-высоко в небо, где уже алела полоска заката. Чимин осоловело моргнул пару раз, а затем, почувствовав, что интерес удовлетворен, оглянулся по сторонам. Маленькое сердечко начало набирать обороты, заходясь страхом и липкой паникой: он был окружен плотным лесным массивом, еловые лапы сходились над головой, почти не пропуская солнечные лучи, протоптанных тропинок не было, а под ногами оказался хлюпающий мох. Он слишком глубоко забрался, почти угодил в топь и совершенно не знал, как ему вернуться домой. И, вроде бы, ему, как сыну бравого охотника, имеющему за плечами четырех старших братьев-альф, не пристало стыдливо закусывать губки и пытаться удержать слезки, но обнаружил он себя именно таковым.         При первом знакомстве с лесом, куда его взяли из банального «лишь бы не ныл», отец поучал: потеряешься - найди сухое место, не двигайся, не путай следы, выделяй феромон, если сможешь, на помощь не зови, чтобы не тратить силы, но, если услышишь вой своих – попробуй откликнуться. Как отличить своих от чужих, правда, не научил, а ведь за нарушение границ могли и убить, не посмотрев на юный возраст щенка. От стресса внутренняя омега стыдливо поджала уши и хвост, забилась в самый темный угол, тихонечко поскуливая и не желая выбираться на свет. Пришлось сидеть в жухлой траве и охапке собранных листьев с голой жопой в человеческом обличии, полусонно наблюдая за маленьким костерком, который с горем пополам получилось развести из сырых веток и неумелых искр.          Поисковый вой раздался только ближе к ночи. Холода Чимин уже не чувствовал, только маленькие пальчики подрагивали в рыжих волосах, которые он с остервенением пощипывал, лишь бы не уснуть и не замерзнуть на смерть. В груди зародилась крохотная надежда на то, что его найдут свои, а не бурый медведь, обитающий в лесу за поселением, но омегу это не убедило выйти на свет, поэтому ответить он не смог. Феромон его был еще слабеньким, чуть отдающим детским и молочным, управлять им он и подавно не умел, но усердно хмурился и пыжился, стараясь напрячь железу, растирал ее продрогшими руками и тоненько всхлипывал от того, какой он беспомощный.          Сквозь пелену слез он смог разглядеть двух волков - словно инь и ян - абсолютно белого и иссиня-черного, с ярко-золотыми глазами, сейчас лихорадочно блестящими, как бывало во время охоты. Языки забавно свисали у одного справа, у другого слева, а мягкие уши подрагивали на каждый омежий хнык. Чимин почувствовал, что сейчас упадет в обморок то ли от облегчения, то ли от удушливых феромонов, переплетающих в себе чайную терпкость и кислинку цитруса. Пак сразу понял, что нашедшие его - подростки, потому что шерсть местами шла клоками, как после неумелого боя, лапы были чуть тонковаты для взрослых волков, а тела еще мягковаты, с не сошедшим «молочным жирком».          – Ну, привет, Ватрушка, – перекинувшись и наспех замотавшись в дорожный плащ, задорно поприветствовал тот, что был белым волком.        – Почему ватрушка? – глупо спросил Чимин, все еще сидя на земле с перекрещенными ножками.       – Потому что ватрушка. С творогом, кстати, – ответил второй обратившийся.         Теперь Пак их узнал. Альфы-близнецы Мин, шумные, неугомонные и постоянно попадающие в заварушки вчерашние волчата, недалеко ушедшие от него по возрасту. Кажется, между ними было года два или три разницы, они часто пересекались в сельской школе – как будто бы это было чем-то необычным среди сорока с лишним детей, жили недалеко друг от друга и иногда перекидывались парой фраз, когда матери посылали друг к дружке за какой-нибудь хозяйственной чушью. Юнги подошел почти вплотную, недовольно цокнул на желание Чимина прикрыть свои филейные части и накинул ему на плечи теплую накидку с песцовым мехом. Дорогая вещица, между прочим, такое только у лучших охотников водится.          – Как тут оказался хоть? – спросил Юхён, протягивая квадратный кусочек сахара омеге.        – На бабочку засмотрелся, – насупился Чимин, уже поджидая тех самых нотаций, что любили его старшие братья.        – У, какие мы важные. Чего нахохлился сразу, ты же волк, а не цыпленок, – пожурил Юнги и подал ладонь, чтобы помочь встать на задубевшие ноги, – Раз уж проебался, то проебывайся до конца и с честью. Встал, уверенно сказал: «да, было» и пошел дальше.          Чимину стало смешно. Страх, облепивший его с ног до головы за эти пару часов, наконец-то отступил, омега внутри довольно виляла хвостом и задорно нарезала круги, благодарно переминаясь на лапках то перед одним альфой, то перед другим. Ничего подобного в свои четырнадцать Паку испытывать еще не приходилось, он на других волков не заглядывался и на мамино слезливое: «совсем скоро замуж пойдешь» только недовольно фырчал и закатывал глаза. Но сейчас, стоя в приятном облаке феромонов, пожевывая сахар, будто лошадь, и ежась от тепла меха на плечах, ему хотелось кинуться на шею к кому-нибудь из близнецов, чтобы расцеловать в благодарность за спасение.          Спросить, что двое подростков делают в лесу ночью, ведь их вряд ли бы кто-то взял с собой на поиски, не представилось возможным. Где-то совсем поблизости раздался поисковый вой, а затем из чащи показался темно-серый волк со вздыбленной шерстью и оскаленной мордой – отец Пака. Чимин мог поклясться, что глаза предка стали в два раза больше, и только потом до него дошло, в какой компрометирующей ситуации он оказался – юный омега, в чужих мехах, под которыми нет абсолютно ничего, стоит в обществе двух альф посреди ночного леса. Он от неудовлетворения и предвкушения скандала о «позоре чести» разве что фурией не зашипел.          Юхён, почувствовавший взвившийся феромон какой-то выпечки, забавно наморщился и ущипнул Чимина за бок, а Юнги заговорщически подмигнул и мягко улыбнулся, пытаясь что-то передать одними глазами. Пак, в сущности, ничего не понял, но противиться не стал – очень уж его распирало от противоречивых эмоций. Вроде бы и огребать от отца и братьев не хотелось, и стыдно было за то, что потерялся, и близнецы были до жути красивыми и интересными.          – Пак, черт тебя побери, Чимин, что здесь вообще происходит и почему ты-        – Это мы во всем виноваты! – в голос ответили близнецы, перебивая злобный рык взрослого волка без всякого страха.          Из тени леса показался еще один мужчина. Его Чимин знал тоже – Мин-старший собственной персоной, вероятно, только что вернувшийся с прерванного патруля за поселением. Мужчина был статен, высок и, несмотря на возраст, все еще красив. Даже молодые и бездетные омеги в их стае продолжали пускать слюни на Юбин-щи, мечтательно вздыхая: «эх, какого мужчину Виен отхватила». В целом, сейчас Пак был с ними как никогда согласен, наконец нащупав в себе эту романтичную сторону личности.          – Это что? Меха вашей матери? Вот сейчас вам надо очень постараться, оболтусы, чтобы хоть как-то оправдаться. Если вы сами еще не поняли, в каком… сомнительном положении вы оказались, я вас силком заставлю жениться на Чимине, – мужчина скосил взгляд на осклабившегося волка справа от себя и сконфуженно добавил, – Через пару лет, само собой.       – Почему сразу силком? Я, может, и так-         Юнги отвесил Юхёну подзатыльник. Чимину потребовалось очень много сил, чтобы не засмеяться в голос. Юхён проказливо показал старшему брату язык и подмигнул омеге, обворожительно обнажая острые клыки. Пак решил, что, даже зная концовку, он бы все равно поплелся за этой треклятой бабочкой в лес. Луна лишь наблюдала и бархатно посмеивалась над подростками, освещая небольшую мшистую полянку сквозь еловые ветки.          –  Мы хотели показать Чимину новую речную протоку и взять его с собой на рыбалку. Ты же любишь рыбалку? – вдруг повернулся к нему Юнги.        – Очень – Чимин решил, что он любит вообще всё, что ему сейчас предложат.        – Не вижу рыбы в руках, – нетерпеливо отозвался Мин-старший в цвет.       – Ну, ты дослушай. Мы уже почти дошли до реки, как Юхён, придурок, обернулся волком и выпрыгнул на Чимина из-за дерева. Он испугался, обратился и ломанулся в лес. Вот, пока нашли, пока побили идиота, пока помирились, время и пролетело.        – Смею заметить, что идею разыграть Ватрушку предложил Юнги. К слову, – обиженно и совсем не по волчьи фыркнул Юхён и сложил руки на груди.          И вот Чимину бы сейчас возмутиться, что его выставили сопливой омежкой, испугавшейся безобидной шутки, бесконтрольно превратившейся и дернувшей в лес без разбора, но ему отчего-то удалось только кивнуть и как можно незаметнее пихнуть близнецов в бока. «Ватрушка» еще эта, почему-то с творогом, по замечанию Юнги… Но, как бы там не было, задница у Чимина за то, что ушел с близнецами, горела не так долго, как могла бы, если бы отец узнал правду про бабочку, а злополучное хлебобулочное прозвище прицепилось к нему, никак иначе Юхён к нему не обращался, за что в отместку Пак стал называть его Шугой – сахар же он предложил оголодавшему и замерзшему волчонку.          – Ватру-ушка, это какой-то каннибализм, не находишь?          Чимин закатил глаза. Он знал, что так будет еще в тот момент, когда ставил закваску для теста. Со знакомства прошло уже восемь лет, и все эти годы Юхён, шутливый ублюдок, не упускает возможности пожурить младшего за возню с выпечкой и ее поедание. Тайна прозвища открылась ему самому с первой течкой, когда всю его комнату окутал навязчивый запах теплых булочек с легкими нотками корицы, за «творог» в те года Юнги ошибочно принял молочный запах щенка, который кислил от страха за свою шкуру.          – Придумай уже новую шутку, Шуга, – нисколько не обиженно пробормотал Чимин, наспех дожевывая свой кренделек с заварным кремом.        – Куда ему, третий десяток разменял, а оригинальности нисколько не нажил, – ворчливо отозвался откуда-то из глубины хижины Юнги.        – Иди в задницу, братец!        – С удовольствием, сегодня как раз мой день!          Юхён скосил глаза на самодельный календарик на столе и смешно напыжился, а Чимин подумал о том, как он за все эти годы умудрился еще не рассмотреть свой череп с обратной стороны – настолько часто он закатывал глаза, слушая потешные переругивания близнецов. Однако, так было далеко не всегда. В период первых гонов Мины готовы были порвать друг другу глотки и собственнически прижимали к себе Чимина, само собой «по-дружески», рычали и скалились на малейшие шутки и разве что не вызывали друг друга на поединки чести, от чего их всегда останавливал омега. Быть тем самым яблоком раздора, из-за которого поссорятся такие близкие друг другу люди Паку не хотелось, и он старался не взаимодействовать с близнецами в обычные дни, возвращаясь в их компанию только в те периоды, когда злоба перекипала через края, намереваясь навести шум в стае. Было что-то противоречивое в том, что два агрессивных и территориальных альфы, готовых подраться за «друга» успокаивались только в его присутствии, продолжая за его спиной гримасничать и порыкивать.          Чимин же частенько вспоминал свои подростковые мысли о близнецах и посмеивался. После спасения Пака из лесной чащи, они стали хорошими друзьями, постоянно выбирались куда-то втроем: на рыбалку, на охоту – альфы даже пару раз загоняли зайцев, чтобы Чимин сам мог их поймать в волчьей форме, даже в школу теперь ходили вместе, близнецы встречали и провожали его, неизменно кутая в мамину накидку с песцовым мехом осенью и медвежьим – зимой. Виен, насколько омеге удалось выяснить, после третьего раза устало прикрыла глаза, выдохнула и отдала плащи мальчишкам на руки, только проворчала, что «узлы еще не отрастили, а уже меха омегам дарят». Не забирал Пак накидки домой по тем же причинам: старшие братья его бы из дома не выпустили без надзора, если бы он в свои четырнадцать притащился с подарком, который никак иначе, кроме ухаживаний, стая не расценивала.          Пак это тоже никак иначе не расценивал, к слову. Он млел, словно девица, каждый раз, когда Юнги или Юхён аккуратно застегивали накидку на его плечах и поправляли меховой глубокий капюшон, заправляя рыжие прядки под тяжелую ткань. И ему так отчаянно хотелось первый раз влюбиться, ощутить трепетные прикосновения к себе, узнать, что такое первый поцелуй – все омеги в его классе уже целовались, а он один в «девках»! Но он путался и не мог разобрать, кого все же он любит – теплого, уютного Юнги, окружавшего его какой-то неземной заботой, учитывающего все его хотелки и маленькие капризы, рассуждающего о высоком и великом, или неугомонного и шебутного Юхёна, постоянно веселившего его дурацкими шуточками, воровавшего для него яблоки из сада старого плешивого волка, живущего на отшибе стаи, и всегда поднимающего ему настроение. В отчаянные дни он метался между ними двумя, взвешивал все плюсы и минусы и путался еще сильнее, потому что выбрать казалось невозможным. Иногда же он пускал все на самотек и просто давал себе крохотный шанс представить, как было бы славно быть втроем, не парой, а трисамом – он даже слово умное вычитал в библиотеке, и просто наслаждался их обществом.          Близнецы же, казалось, никакой романтики не подмечали. Им просто нравилось зависать со смешным рыжим щенком, рассказывать ему что-то о своем, об альфьем, и от души смеяться с округлившихся глазок, которые никаких интимных подробностей о чьем-то достоинстве из класса не ожидали. Мины вообще ко всему и всегда относились гораздо проще, частенько напоминали Паку не забивать себе лишний раз голову и жить так, как будто завтра умрешь – Юхён такие речи толкал куда чаще, Юнги только закатывал глаза на формулировку, но в целом, с братом был согласен. Только спустя пару лет, в брачную ночь, эти придурки признались, что готовы были к тому, что придется не на шутку сразиться друг с другом, если Луна для кого-нибудь из них выберет Чимина, потому что они оба в нем уже давно и по уши, чуть ли ни с того самого леса и истории про бабочку.          Догадаться об их истинности можно было еще в тот момент, кстати. Только близнецы ощутили слабенький феромон Чимина в лесной чаще, даже отец не смог унюхать своего щенка, хотя очень старался и был не последним следопытом в поселении. Пак выхватил испуганное признание «я вообще его не чувствовал, просто вышел на запах Минов», когда его, с начищенной отцовским ремнем задницей отправили спать, а родители беседовали за закрытыми дверями на кухне. Наверное, еще поэтому они решению Луны противиться не стали и подумали, что можно было бы попробовать пожить втроем, даже несмотря на перспективу быть изгнанными из стаи.           Пробовали они уже два года. Надо сказать, весьма успешно, потому что хоть и волки, но навык говорить друг с другом словами через рот присутствовал и активно применялся в их доме. Первый год был сложным, но не из-за того, что внутри были неурядицы, а из-за того, что все стаи, куда бы они не пытались податься, брезгливо морщили носы, стоило им заметить две метки на плечах омеги. В какой-то момент Чимин отчаялся.          Они жили в лесу, на нейтральных территориях между стаями, уже почти год. Одиннадцать месяцев, если быть точнее. Пак всегда любил весну, в особенности май, когда не было удушливой жары, но снега сходили с северных равнин, сменяясь на молодую зелень и цветочные всходы. Еще щенком он резвился в ромашковых полях и совершенно бездумно жрал одуванчики, чихая после каждого пушистого уродца. Близнецам эта его привычка нравилась тоже. И вот, снова подступало лето, в массивах вновь стала мелькать дичь, а спелые ягоды вновь стали завязываться, они сидели в небольшой низине, прикрытой наспех выструганными подручными средствами брусьями, через которую пробивался солнечный свет, и лениво переговаривались. Близнецы активно обсуждали, что в этом году стоит выкопать какую-никакую землянку, наловить побольше тушек зайцев, может, парочку оленей и сделать запасы на зиму у реки, чтобы вновь не голодать зимой, как получилось в этот раз. Удивительно, что они вообще смогли пережить зиму, за редким случаем изгнанным волкам это удавалось, но, вероятно, дело все было в том, что они были не по одиночке, а втроем. Своя маленькая стая. Сначала эта мысль в голове Чимина внушала чувство окрыленности, потом слабенько грела в ухабах и сугробах, потом текла мутной лужей вместе с талой водой, и теперь вот померкла окончательно.         Осунувшийся и побледневший за все это время Чимин слушал планы на дальнейшее выживание в пол уха, думая о том, что Луна не просто ироничная сука, она последняя мразь, раз заставила трех молодых и сильных волков влачить свое жалкое существование в таких условиях. Мины могли стать чудесными охотниками или охранниками в их стае, приносить лучшую дичь для зимовок или браво отбивать поселение от чужаков и диких зверей. Омега мог бы прекрасно обосноваться в доме рукоделия, возделывая ткани и предметы интерьера из шкур. Они были бы… счастливы? Пожалуй, да.       Пак перевел полуотсутсвующий взгляд на Юнги и подметил то, что всю зиму старательно не замечал: похудевшие запястья, которые он смог бы обхватить даже своей маленькой ручкой, вздыбленные и выцветшие волосы, что еще год назад переливались на солнце почти благородным синим, чуть впалые щеки и глаза с проблесками золота – старший почти всю зимовку провел в волчьей форме, несмотря на голод, чтобы греть Чимина, который в волчицу от бессилия уже обернуться не мог. Взгляд скользнул на Шугу: и без того бледная кожа теперь казалась полупрозрачной и какой-то фарфоровой, под глазами выступили фиолетовые круги – Юхён редко мог уснуть, утешая скулящую во сне омегу, светлые блондинистые волосы сейчас пошли желтизной без должного ухода, пусть Чимин и пытался собственноручно варить мыло и шампуни, когда удавалось набредать на заброшенные домики людских лесничих. Омега внутри подала признаки жизни, обнажила клыки и начала неистово шипеть.          «…Они не спали ради тебя»          «…Они не доедали ради тебя»         «…Они всю зимовку оберегали тебя, неблагодарный ублюдок»          Конечно, вшивой – а Пак уверен, что это уже правда – псине легко бесноваться, не ты ведь страдала пять долгих месяцев в суровой северной чаще. Но в чем-то, эта рыжая мразь внутри была права, он всю зиму был слабым звеном, за что успел себя возненавидеть. Ситуацию нужно как-то решать.          – Я пойду в нашу стаю, – прошелестел Чимин, даже не сильно надеясь на то, что его услышат       – Что? – отскочило с двух сторон землянки в голос и…         «…Что?» – отрекошетило взвинченным голосом внутри.          – Чимин, ты же не хочешь бросить-        – Пожалуйста, скажи, что ты не хочешь уйти-        «…Как будто бы я ему, ахуевшему, позв-         – Заткнитесь, – бесцветно прервал Пак и мысленно послал омегу на узел. Та, впрочем, только заинтересованно подняла голову, ведь не была там всю зиму, похотливая ублюдина, – Нет, я не хочу вас бросать. Думал о таком варианте, но скорее предпочту сдохнуть от голода, чем от тоски по вам.        – Тогда? – боязливо и медленно протянул Юнги.        – Когда мы были в последней стае, я краем уха выцепил, что старая брюзга Ерин отправилась наконец-то по лунному пути.        – Прости, Ерин – это? – как-то неуверенно спросил Юхён.        – О, ты забыл? – Чимин приподнял бровь и состроил самую мерзкую гримасу на лице, повышая голос на тон, – «Чему этот омега научит наших щенков? Что можно прыгать с узла на узел, словно доступная щель? Это не про волчью преданность!»        – Точно. Старая сука, которая визжала больше всех на совете.        – Она самая. Ее голос был решающим в вопросе нашего изгнания. Я хочу пойти к вожаку, поговорить с ним. Сам-то он выступал за то, что Луна не может ошибаться, и я думаю, что мы это доказали, пережив поганую зиму.          Отговаривать его никто не стал. На новом совете спустя пару дней он был один, омега внутри разве что хребет себе не переломала, выслуживаясь перед вожаком, которого признала еще в детстве, сам же Пак стойко, не дрогнув ни одной мышцей, выслушал о себе и своих мужчинах ушат помоев, но смог втолковать, что Луна благословила их дважды – в священную брачную ночь и в зимовку без поддержки стаи. Сошлись на том, что Чимину не дозволено будет ходить в открытых рубахах – как будто до этого он только так и щеголял по поселению – чтобы никто не увидел две метки, посещать общественные купели и преподавать щенкам. Старый дом Минов им, конечно же, никто не вернул, но выделили уютную хижину того самого старика, у которого они в детстве воровали яблоки, близнецам разрешили вернуться в охотничий дом, а самого Чимина приняли на кухню, чтобы спрятать за кастрюлями, мешками и бадьями, укрыть фартуком и не отсвечивать всему честному народу. Надо сказать, что со своей участью быть в глазах всего поселения распутником он смирился довольно быстро, даже отпираться не стал, зато вот Мины порой то и дело норовили влезть в какую-нибудь потасовку, чтобы отстоять честь своей омеги. Делать это, порой, приходилось и перед его собственными старшими братьями, которые все, как на подбор, были в чем-то успешны и не хотели пятнать свою честь родством с «таким». Отец с матерью Пака просто сделали вид, что они не знакомы и общались нарочито вежливо и очень коротко. Только родители близнецов были искренне рады их возвращению и всегда приглашали к себе почаевничать, не беспокоясь о своем положении в стае. Мин-старший был главным по охране, а Виен-щи была единственным лекарем на все поселение – они были последними людьми, с которыми хотели портить отношения.          Спустя год почти все в стае привыкли к ним и к тому, что они немного… ни к месту. На праздники их не приглашали, но и не выступали сильно против, если они все же заглядывали, за помощью не обращались, даже если рук категорически не хватало, в совет стаи и подавно не звали, но на это было откровенно плевать, не велика потеря – они имели доступ к запасам еды, могли посещать столовую и над головой была крыша. С остальным, уж как-нибудь, можно смириться.          Правда, Чимин пожертвовал не только своим лицом для того, чтобы сохранить своей маленькой стае жизнь. Ему пришлось обратиться к Виен-щи за настойкой от нежелательной беременности и стараться незаметно ее пить, чтобы не привести в этот мир ни в чем неповинных малышей. Пак знал, что несмотря на священность каждого щенка в стае, на них снова сработает исключение – его будут кликать уродцем и не дадут спокойно жить, такой участи для своего ребенка он не хотел. Мать Минов его поняла, и, хоть и с сожалением, но настой варила и выпивала ему регулярно, а близнецам они, не сговариваясь, врали, что омега пережил стресс зимой и до конца не восстановился как физически, так и психологически, потому что даже Юхёну, не желавшему изначально потомства, порой скручивало башню от вида пушистых комков в детском саду, и они, вернувшись в стаю, оба как-то одновременно захотели ребенка.          Омега внутри хищно склабилась каждый раз, когда видела чашку с настоем, но Пак сажал ее на цепь и затыкал рот, в тысячный раз споря, в своей сути, с самим собой, доказывая, что он делает все правильно, что так будет лучше и проще. Возможно, пройдет еще пара-тройка лет, стая совсем перестанет обращать на них внимание, и тогда они сдадутся на милость альфа-волкам, позволяя зачать продолжение их семьи. Сейчас, дожевывая уже третий кренделек и смотря на переругивающихся у календарика Минов, Чимин вновь окунулся в мысли о том, какие бы у них могли получиться щенки. Обязательно два, каждому из близнецов.          К календарику, к слову, они пришли в очередной гон, когда природная дикость Юхёна взяла над ним вверх, и он нешуточно напал на Юнги, намереваясь если не убить, так точно покалечить своего соперника в борьбе за омежье нутро. Чимин в тот раз почувствовал себя безропотной вещью или насадкой на узел, потому что чуть затмевающая разум течка еще не успела прийти – он действительно долго восстанавливался после голодовки – а близнецам уже не терпелось. Они перетягивали его, как плюшевую игрушку, скалились и рычали, отчего омега внутри поджала уши и начала скулить. Пак тогда вырвался, пожелал им удачно провести гон наедине друг с другом, запер их в хижине, а сам ушел в лазарет, чтобы отлежаться в закрытой комнате под чутким присмотром матери близнецов. По возвращению домой через пару дней, он усадил побитых жизнью и друг другом Минов за стол, поставил перед ними календарь, где отметил каждому дни разными цветами и сказал, что больше не намерен выслушивать их собственнические замашки, выдвинул условие – они учатся брать контроль над своими волками и только тогда, в гон и течку, они снова будут втроем в одной постели, но все еще без одновременных узлов. А пока – все строго по расписанию. Для закрепления материала вечером их навестила Виен и отходила их обоих мокрым полотенцем по задницам, как позорных щенков. Надо отметить, сработало это прекрасно, бонусом Чимин получил по накидке от каждого из песца и лиса. Приятно получилось.          – Так, отставить скандал, – поднимаясь со своего места и наглаживая полный живот, вклинился наконец-то Чимин, – На этой неделе никаких десертов, кроме крендельков, у нас подготовка к священной брачной ночи, я еле выползаю с кухни.          Краем глаза Пак заметил, как Юхён зацепился за его неосознанный жест взглядом и начал рассматривать чуть округлившийся живот так, будто сейчас потекут слюни. Горячая волна вины вновь прошлась по телу, а омега готова была вывернуть себе шею в жесте подчинения перед альфой, который так хотел подарить ей щенков. Услужливая сука, все нервы сожрала за последние полгода. Чимин медленно убрал руку, как будто ничего не заметил, но рубаху на себе чуть оттянул, чтобы скрыть все выпуклости.          – А почему за праздник, который чуть не стоил нам жизни, и на который мы все не пойдем, должен страдать мой член? – вполне резонно уточнил Юнги и смешно округлил глаза.        – Ах ты засранец, – напыжился Чимин и подлетел к нему в два больших шага, – То есть тебя больше волнует твой член, чем то, что у меня ежедневно вся жопа в мыле от работы?          Юхён оказался сзади как-то непозволительно быстро. Он впечатал Чимина грудью в Юнги, а сам же прилип к его спине и ткнулся в загривок, как-то слишком шумно втягивая аромат с чуть влажных волос. Пак всегда любил их объятия, они укрывали его надежным коконом и дарили тепло с двух сторон, он готов был всем своим омежьим нутром тоненько пищать и нарезать круги вокруг своих хорошеньких альф, но позволял себе только нежную улыбку и облегченный вдох. Две пары рук обвились вокруг его тонкой талии, а в нос забился сладкий запах чая с лимоном.          – Какой-то он эгоистичный ублюдок, да, Ватрушка? Совсем тебя, маленького, не ценит, да? – проворчал куда-то в затылок Юхён, вызывая табун мурашек, – Давай его прикопаем на заднем дворе и календарь нам больше не понадобится.        – Шуга, милый, мы без него не выживем, он лучшее мясо приносит в дом, – также елейно отозвался Чимин.        – Да вы охуели оба, – совершенно беззлобно ответил в тон Юнги и стиснул их обоих в объятиях до писка, – Пошли вон, нахлебники.        – Это кто нахлебник? – взвинчено в два голоса спросили они.          Секунда, две, три и по кухне растекся бархатный смех и ощущение тепла, уюта и дома. Они редко говорили слова любви в слух, только в темноте спальни, перед сном или в моменты близости, часто поджучивали друг дружку и общались так, как будто они братья, а не мужья, но был в этом какой-то свой особенный шарм. Единственный друг Пака на все поселение – Тэхен как-то раз, услышав их шуточную перепалку, сказал, что они как будто не два года в браке, а тридцать два и уже чуть-чуть хотят перебить своих партнеров. Какое-то такое чувство было и у Чимина. Он как будто всю жизнь прожил с близнецами, пропитался ими и уже не помнил, как было до них. Наверное, не зря говорят, что самые удачные союзы начинаются с дружбы, которая не растворяется даже с появлением романтики.          – Так, все, выпускайте меня, иначе я опоздаю на работу и в салат вместо огурцов покрошат меня, – начал брюзжать Чимин, выпутываясь из объятий.        – Зачем ты вообще туда ходишь, напомни? – буркнул напоследок в макушку Юнги и ослабил хватку.        – Действительно, мог бы сидеть дома, может побыстрее бы здоровье восстановилось.          Юнги раздраженно цокнул и отвесил брату подзатыльник своей тяжелой крупной ладонью, отчего по кухне разошлось шипение вперемешку с рычанием. Чимин опять почувствовал иголку где-то в глубине своего сердца и улыбка, секунду назад бывшая настоящей и искренней, стала масочной, будто приклеенной к лицу. Он постарался сохранить осмысленный взгляд в попытках не остекленеть вновь и не уйти куда-то в себя, чтобы близнецы в очередной раз не сцепились из-за того, что один не подумавши ляпнул, а второй не сдержался и навесил первому тумаков. Этого еще не хватало.          «…А вот если бы ты дрянь эту не пил…»         Ну, конечно, еще ты начни подпездывать. Мы на одной стороне должны быть, тупая псина.          Никакой гармонии, в прочем, со своим внутренним «Я» Пак уже полгода не находил. Волчица на все его мысли только скалилась, фырчала и противно мотала пушистой башкой, не соглашаясь вообще ни с чем. Причем, если сначала это касалось только вопросов о потомстве, то сейчас стало совсем доходить до смешного – никакого одобрения и удовлетворения от макияжа, прически и подобранной одежды, вечные споры о красоте собственного тела, постоянные упреки в лени и недостаточном уходе за альфами – как будто они безрукие, в конце-то концов. Иногда Чимину хотелось в себе эту сущность придушить, но за неимением возможности, просто просил ее заткнуться и не выкручивать ему руки, что были связаны общественным мнением. Борьбу его эту, к сожалению, замечали и близнецы и пытались помочь. Юнги, к примеру, ловил его у зеркала, цапал в крепкие объятия и долго-долго нежил, расхваливая каждую детальку его тела, в красках описывая, как сильно он восхищен своим прекрасным омегой. Юхён мог за раз заказать на пошив для него целый новый гардероб и не поскупиться на качество тканей и мехов, а потом часами сидеть в примерочной и ненаигранно восхищаться подобранными образами. Омега от этого только громче скулила, что грех врать и отказывать таким альфам, они же такие хорошенькие, такие надежные, такие сильные… но Чимин старался, вновь затыкал ей рот и искренне наслаждался вниманием.          – Я хожу на работу, потому что вы двое – территориальные собственники. Если я еще и работать перестану, вы меня запрете в доме, раскормите до невообразимых размеров и доведете меня до состояния амебы, а потом уйдете к какой-нибудь молодой и стройной омежке.        – Ну совсем из нас чертов нарисовал, – сморщился Юнги.        – Редко это говорю, но сейчас я с тобой согласен. Может тогда Ватрушку на заднем дворе прикопаем?        – И будете дрочить друг другу до конца своих дней сами, – чмокая каждого в нос, оскалился Пак, – Все, я побежал. Шуга, если тебе так хочется что-то сделать с задним двором, напоминаю, у нас покосился забор.          Чимин проказливо показал им язык и поспешил смыться, пока в спину не начало раздаваться нытье о том, что никто одного конкретного альфу в этом доме не любит, не ценит, работать заставляют и вообще, он раб в этой семье и так далее по списку. Юнги всегда в такие моменты гаденько посмеивался и стучал близнеца по плечу, желая удачи, ведь никто его за яйца не тянул, сам себе наговорил на два пожизненных. Как дети малые, ей-богу. Какие им щенки в конце концов.          «… Самые лучшие, милые, пухлощек-         Лучше бы тебе заткнуться.          На улице стояла жара, какая бывает только перед дождем. Зной поднимался от гравия, коим были усыпаны все дороги, а песок местами сбивался в мелкие вихры на потеху щенкам, резвящимся на детской площадке. Звонкий смех отскакивал от стен домов и разносился по поселению, качели взмывали, казалось, в небо, пара омег раскручивали бедного альфочку на «тошниловке», а тот стойко терпел, хоть по виду казалось, что он еще чуть-чуть и оправдает название карусели. Все-таки, хорошее детство сейчас у ребятни в поселении: и тебе площадки, и тебе клуб с живой музыкой, и даже разные штучки по типу конфет и коктейлей в местных лавках, привезенные из города. Последнее, конечно, не всем было доступно, стоило немалых денег, Пак и сам только за редким случаем мог себе купить специализированные копченые колбаски, от которых не скручивало потом кишки, как от обычного вяленого мяса. Торговцы по секретку рассказали, что закупаются добром в ветеринарных клиниках в городе, чувствовать себя жалкой псиной не нравилось, но вот есть шоколад – да! Где это видано, чтобы волк мог съесть подобного вида вкусность и не сдохнуть от отравления? Прелесть же. Хорошо сейчас детки живут.         Когда Чимин был маленьким, его единственным развлечением было всечь одному из близнецов прутиком по ляжке, успеть перекинуться и дать деру по деревне, скуля и воя от страха быть пойманным огромной волчьей тушей, несущейся сзади. Конечно, звериные формы Минов были чуть ли не вдвое больше его. Во-первых, он был волчицей, а во-вторых, сам по себе он был не сильно крупным, скорее, низеньким и тоненьким. Поэтому братьям вот вообще не составляло труда нагнать вертлявый рыжий комок, повалить на землю и покатать в песке своими огромными лапищами, чтобы потом этот самый песок вымывался с трудом из всех возможных щелей. Хотя, возможно, он был чуточку счастливее, чем все эти щенки – у него были друзья, настоящие, а у них только качели, дай бог.          Пак поздоровался с пожилыми бабульками, сидящими на лавочке в тени, и натянул самое благодушное выражение лица, стараясь сделать вид, что обрывки фраз из «О, смотри, шлёндра» и «Как еще кишки не выпали от узлов у бесстыдника» до него не долетели. В некоторые дни ему отчаянно хотелось развернуться и вгрызться ублюдинам в старые дряблые шеи, чтобы изо рта перестал литься этот поток грязи, но сегодня, к счастью, было совсем пассивное настроение, хуже, чем его омега, его сегодня никто уже не оскорбит, поэтому старушки все еще могут рассчитывать на то, что доживут свой последний понедельник и отправятся по лунному пути своим ходом. Он мысленно указал своей волчице на то, что точно также будут относиться и к их щенку и юркнул в прохладу столовой, устало вздыхая.          Работа кипела. Он сегодня во вторую смену, поэтому на нем – отмыть всю посуду после завтрака и обеда, составить стопочками для ужина и сонника для малышей, подготовить подносы на раздаче и нашинковать килограмм десять свеклы для витаминного салата, пока остальные будут справляться с заготовками к празднику – к мясу его до сих пор не допускали, как будто бы он, блядь, мог его осквернить своим присутствием. В последнее время Виен-щи обратила внимание на то, что шерсть поселенцев стала менее шелковистой и начала сыпаться, зимовка оказалась тяжелой даже для тех, кто жил в стае, весна не принесла должного восстановления, а значит нужно чуть помочь природе. Спорить с лекарем никто не спешил, поэтому волки, подобно травоядным, давились овощами, строя самые кислые мины на свете. Пак их мнения не разделял, после пережитого голода, он, казалось, до сих пор не может наесться, поэтому лопал все, что давали, иногда таская кусочки чего бы то не было из тарелки Юнги. Юхён съедал все слишком быстро и хищно, у него воровать не получалось.          – О, омежка, которую никто не уважает! – ядовито прошипела Сона, младший пекарь, как только увидела его в проходе.        – О, девственница, которую уже третью Луну ни один альфа не выбирает! – в тон пропел Чимин и подошел к своему месту.          Сона чуть не удавилась в своем возмущении, открыла рот, чтобы вновь выплюнуть какую-нибудь гадость, но тут же захлопнулась, словив тяжелый взгляд главной по кухне – Мины. И вот кто бы что не говорил про нее в стае – старая, ворчливая, злословящая и жадная – она Чимину нравилась очень сильно. Все и всегда у нее было в полном порядке – вилка к вилочке, ножик к ножичку, никаких лишних расходов, никаких просрочек и некачественных продуктов, никаких выброшенных на ветер продуктов, и главное, всегда все со вкусом и душой. Есть в столовой можно было от пуза и до отвала, никогда не приедалось. В коллективе она придерживалась такой же строгости – никаких лишних разговоров, никакого обсуждения не по делу, вежливость и уважение – прекрасные соратники порядка, а порядок на кухне был, по ее очень нескромному мнению, необходимостью. Пак был даже рад, что засунуть его решили именно сюда, все попытки осадить его и осудить его семью пресекались на корню. Пожалуй, все это делалось не из большой симпатии к его личности, но даже это было лучше кривых языков некоторых взбалмошных сучек.          Возможно, указав близнецам на их желание лишить его последней радости жизни – работы – Чимин немножечко приврал. Он, в самом деле, не считал Минов бесноватыми ревнивцами или тиранами, какими они и не являлись в своей сущности. Если уж говорить об абьюзивной стороне отношений, то скорее Юнги и Шуга время от времени подвергались нападкам и страдали от несколько истеричного нрава омеги, выбирающейся наружу в самые неподходящие моменты, но точно не Пак. Он жил, словно Луной оберегаемый, и был уверен, что близнецы за него голову откусят любому, даже ему самому, если вздумает себе вредить. Просто за работой мрачные мысли не одолевали его многострадальную башку, а омега внутри молча и лениво наблюдала за тем, как они гробили свои чудесные, нежные рученьки, которыми бы прекрасно держали щен-          Сука.          Интересно, если он расскажет Минам о том, что у него на душе, и сыщет поддержку от их альф, его омега наконец-то заткнет свою паршивую пасть и перестанет терзать его своим паскудным скулежом? Или ему самому нужно пойти на поклон к этой привередливой особе, обнажить шею и дать себя искусать за бока, признать ее правоту и только тогда она наконец-то вернется в свое обычное состояние без всяких навязчивых идей? Хотел бы он знать ответ на этот вопрос. Щелчком в голове образовалась мысль о том, что сегодня ему нужно сходить в лазарет, принять настойку, и заодно, может быть, поделиться своими переживаниями? С кем, как не со старшей омегой, лекарем и матерью в одном лице. Если уж кто и должна его понять, так это точно она.          – Пак, сейчас пальцы себе сотрешь, а твои альфы из меня отбивную сделают за это, – выдернула его из мыслей Мина.          На том все обсуждение внутри головы и кончилось – на тертой свекле в объеме пяти килограмм, протертых пальцах и абсолютном неудовлетворении. Черт бы побрал эту священную ночь бракосочетаний.          К вечеру сил в нем осталось ровно на то, чтобы сделать определенное количество шагов в сторону дома. Чимин даже не был уверен, что не упадет на злополучном заднем дворе, покосив забор еще сильнее, если шагов станется чуть больше, чем он рассчитывает. Руки зудели от смеси соды и свекольного сока, ладошки бесповоротно окрасились в бордово-красный, будто он несколько часов подряд не салат готовил, а разделывал чей-то труп, в глазах двоилось, а в голове отсутствовали не то что мысли, а само понимание необходимости жить дальше. Сейчас он и сам задавался вопросом – а нахрена он туда ходит, если у него дома два замечательных охотника, которые его и прокормят, и оденут и в обиду не дадут…         – Живи себе свою праздную жизнь, ешь, когда вздумается, спи, когда захочется, за бабочками летом наблюдай, нет же, надо въебывать, будто я не волчица, а лошадь, в самом деле, – бухтел он себе под нос, медленно переваливаясь за порог хижины.          Впрочем, усталость рассеялась вместе с надеждами на тихий семейный ужин и крепкий десятичасовой сон, стоило только впериться взглядом в катающийся по полу клубок из двух тел, из которого периодически доносилось совершенно нечеловеческое рычание и шипение. Глаза его медленно расширились, а брови поползли вверх, стремясь, кажется, слиться с волосами. Это он сейчас наблюдает что?          Нет, правда, что это вообще?          Спустя три секунды из клубка мощным толчком вылетел Юнги, прикладываясь боком – явно больно прикладываясь – об уголок со всякой мелочовкой. Полочки разлетелись в щепочки под жилистым телом, непонятно когда успевшем перекинуться в человеческую форму, но сохраняя слабый скулеж побитого щенка. В центре зала остался белый волк, шерсть которого шла клоками, а лапы были окрашены в темно-красный – и вот что-то Чимину подсказывало, что это явно не свекольный сок. Он звонко взвизгнул, когда Шуга, перепутав цель, подскочил к нему одним прыжком и почти сомкнул свою окровавленную пасть на лодыжке, но оказался оттолкнутым черным скулящим комком.          – Да что происходит? – вскрикнул Пак, отскакивая обратно к входной двери.          Слезы скопились в уголках глаз, железа выбросила волну горько-кислого феромона, а ноги, и без того трясущиеся после тяжелого дня, почти подкосились. Он вцепился кончиками пальцев в косяк, наблюдая за тем, как близнецы, наспех обратившиеся, растерянно оглядывались в поисках какой-нибудь одежды или здравого смысла – тут уже не разобрать. Чимин почувствовал, как по телу прошлась жаркая волна страха и ужаса, он впервые испугался кого-то из своих мужчин, хотя не помнил такого даже находясь между ними, разъяренными подростками без контроля в голове, в предгоне. Он всегда был уверен, что никто из них не причинит ему вреда намеренно, но сегодня что-то явно пошло в разрез с его взглядами и убеждениями.          Юнги среагировал первым. Он кинул себе на плечи первую попавшуюся накидку, валявшуюся на полу в прихожей, и сделал пару шагов в сторону Чимина, как вдруг из груди того вырвалось шипение вперемешку с испуганным скулежом – совершенно бесконтрольно и против его воли. Он искренне не хотел показывать страх перед альфами, давать им повод сомневаться в себе, но омега – своенравная сука – решила иначе. Были бы у него сейчас уши, они бы точно прижались к голове и паскудно тряслись, выдавая его состояние всем присутствующим.          – Хей, Мини, это я, – мягко прошелестел Юнги и вытянул вперед руку, – Все хорошо, мы успокоились, видишь? Могу я к тебе подойти?          Слезы все-таки сорвались с уголков, ноги все же не удержали его в вертикальном положении, и он осел по стеночке на пол, а скулеж перерос в задушенный всхлип. Он судорожно кивнул пару раз, ощущая необходимость в поддержке и защите, но вот его омега, спорящая с ним и по меньшим пустякам, сейчас совсем взбесилась, истерично мотаясь из угла в угол, пытаясь вырваться и дернуть куда-нибудь в более безопасное, по ее мнению, место. Скулеж перерос в защитное рычание, что становилось только громче, пока Юнги медленно подходил ближе.          – Ватрушка-        – Нет! – вдруг взвизгнул Чимин сквозь сжатые губы и панически широко распахнул глаза, вспоминая окровавленную пасть около своей ноги, – Юхён, только не ты. Черт, прости, это не я, это омега взвилась. Блять, вы оба ее пугаете.          Чимин, наверное, просто сходит сума. Человеческая часть его разума умоляла о прикосновении и спасительном запахе чая с лимоном, что всегда действовал как успокоительное, сам Пак невероятно хотел кинуться на шею к кому-нибудь из близнецов и вырыдать из себя этот сраный день вкупе с удушливым страхом, а вот омега уже перешла на ультразвук в своем визге и больше походила на плешивую лисицу, с которой шкуру заживо сдирали. Он одним усилием воли удерживался в человеческом теле и на это уходили все его остатки то ли выдержки, то ли рассудка.          – Ватрушка…          Пак затряс головой и уткнулся в свои колени, омега пыталась выжать из него хотя бы защитную позу, группировку, да хоть что-нибудь, блядь, чтобы укрыться от угрозы, настигшей в собственном доме, обретшей форму собственных мужей – в страшном сне не приснится. Особенно раздражительно действовал голос Шуги и его вздыбленный лимон в воздухе, отдающий чем-то гнилостным, из-за чего черный чай Юнги совсем не мог вытеснить его из комнаты, как бы не старался.         «…А я тебе говорила, что ты им нахуй не нужен без щенков»         «…Тебе за все литры этой настойки голову надо было откусить, а не ногу»         «…Альфы злятся, альфы злятся, альфы злятся»          Краем глаза Пак заметил, как Юнги сгреб в охапку какую-то одежду с пола, подцепил Юхёна за шкварник, как провинившегося щенка, и вытолкал на улицу, вываливаясь следом самостоятельно, стараясь даже воздушными потоками не задевать испуганную омегу, забившуюся в припадке, кажется, при приближении двух тел. Сколько прошло времени, Чимин не отследил, но смог прийти в себя, когда в комнате, кроме его протухшей, кислой выпечки не осталось даже намека на запах, а в глазах стало сухо от отсутствия и слез, и попыток моргнуть. Он глубоко вдохнул с неестественным скрипом, думая о том, что последние минуты, кажется, не дышал вовсе, и распрямился. Тупая псина в башке наконец-то заткнулась и обиженно уткнула морду в лапы, отворачиваясь от всего мира – там и сиди, кусок истеричной шкуры.          Он поднялся на дрожащие ноги и неровной поступью вышел во двор, где не было даже намека на солнечный свет или керосинки у соседей – глубокая ночь, он просидел на полу у двери пару часов, просто потому что не смог договориться со своей сущностью? Просто немыслимо. С этим явно надо что-то делать, но для начала найти бы близнецов и выяснить, что вообще произошло. Впрочем, чувствительный сейчас ко всем запахам нос, быстро определил, что Мины заняли небольшой сарайчик, служивший в холодные времена поленницей, а в летние просто пустовал и ждал своего часа.           – Я тебе, суке, говорил, чтоб ты утихомирил своего тупого волчару еще в лесу и не смел соваться домой, пока не отмоешься? Говорил?        – Пошел нахуй, Юнги, без тебя тошно.        – Тошно ему, – сквозь зубы процедил старший, – А Мини тогда как? Он трясется каждый раз, когда я подхожу к крыльцу.        – Ты не помогаешь, блять! Я ни успокоиться не могу, ни придумать, что сейчас делать дальше!         Чимин судорожно выдохнул. Он иррационально чувствовал себя виноватым, хотя его реакция и даже реакция его омеги была абсолютно естественна, потому что он своими глазами видел, как Юхён, еще будучи подростком, в одиночку мог завалить небольшого оленя и перегрызть ему глотку, или вцепиться во взрослую особь и суметь продержать его, пока Юнги перегрызет сухожилия на задних лапах, так что уж говорить о тоненькой ножке омеги, так аппетитно стоящей перед пастью, полной острых зубов. Хватило бы одного щелчка, чтобы переломить кости и оторвать конечность к чертовой матери с корнями. Дрожь вновь прошлась по телу, а на глаза набежали слезы, но он качнул головой, будто пытался вытряхнуть из себя эти воспоминания, и зашел в сарайчик. Юнги сидел на березовом пне, под его ногами валялись щепки, а в руках он держал еловое полено, которое шкурил и ломал голыми пальцами, явно загоняя под ногти занозы. Шуга стоял, прижавшись к углу, и смотрел в никуда, мелко подрагивая – явно испугался не меньше Пака.          – Ватрушка, – судорожно выдохнул мужчина и сделал шаг вперед, однако осекся и остался стоять на месте.        – Мини, хороший, ты как? – Юнги оказался умнее, он медленно повернулся в сторону омеги, а в остальном был неподвижен.        – В норме, если это понятие вообще применимо сейчас, – поежился Пак, – Можем поговорить? Вы спокойны?          Взгляд невольно скользнул к Шуге, что не ушло от его внимания. Он в моменте сжался, будто старался стать еще меньше под этим взглядом и понуро опустил голову, мягко кивая. Что ж, по крайней мере, вину он уже ощущал, уже не безнадежно. Чимин кивнул в ответ и первым вышел на улицу, стараясь надышаться свежим воздухом, потому что сейчас их феромоны будут горчить омерзительной виной и тоской друг по другу, и всем этим придется дышать, даже несмотря на буйство альф и омеги внутри. Пак не был уверен, что сможет утихомирить свою волчицу, но был твердо намерен хотя бы попытаться, иначе он удавится в ближайшей бочке с водой – это уже выше его сил.          «…Угоди им, угоди им, угоди им»         Ну, конечно, еще похвали их обоих, и я самолично сдеру с тебя шкуру.          Кухня встретила перевернутым столом, каплями крови неизвестного происхождения и битой посудой, среди которой Чимин узнал свою любимую фарфоровую чашку с перламутровым переливом и золотистой окантовкой – купил у торговца из Китая, когда те приезжали в поселение лет пятнадцать назад. Вытряхнул всю свою копилку, попросил взаймы у старших братьев, пообещал родителям выполнять все-все дела по дому, наскреб и купил. Видимо, к перламутру у него с самого детства большая слабость. Он с сожалением опустился на корточки и поднял две половинки в руки, смотря на них с какой-то абсолютно щенячьей обидой в глазах, ощущая, как в груди зарождается претензия. На плечо мягко опустилась большая ладонь, а в сознание пробился теплый черный чай без намека на неприятную примесь.          – Милый, завтра отдадим ее мастеру, хорошо? – почти шепотом спросил Юнги и притянул несопротивляющегося омегу к своей груди.          Чимин прижал осколки к самому сердцу, по ощущениям, и тоненько всхлипнул – и вот дело было совсем не в чашке. Он просто чертовски устал от взбесившейся омеги, от окруживших его грубости и безосновательных обвинений, от постоянных сомнений в себе и переругиваний где-то внутри черепной коробки, от работы и этой сраной священной ночи бракосочетаний, будь она неладна. Луна была не только ироничной сукой, последней мразью, но и жестокой ублюдиной, свалившей на плечи омеги так много всего. Хотелось разрыдаться, но все свои силы он оставил за чаном со свеклой, еще и в минус ушел около порога собственного дома. Где сейчас взять хотя бы несколько единиц для того, чтобы все прояснить он не знал, но старательно делал вид перед самим собой, что справится, что сильный.          – Так, у вас есть десять минут привести тут все в полный порядок, пока я схожу в купальню, – нарочито собранно проговорил Чимин, будто бы ничего страшного не произошло, – А потом я вернусь, и вы все мне расскажите. И я вам кое-что расскажу. Наверное.          На его счастье, до великого побоища близнецы успели натаскать в баню полную бочку воды и даже развести печь. Протопить полноценно не смогли, но это было лучше, чем мыться ледяной колодезной в стылом предбаннике. Теплые доски аккуратно промялись под маленькими дрожащими стопами, окутали своим древесным узором и окунули в какое-то мнимое единение с природой, запах еловых веников, распушившихся от влаги, забился в нос, даря ощущение покоя и ему, и его маленькой, испуганной омеге, а прохладная вода, окатившая тело с макушки до пят, как будто смыла и унесла с собой в ливневку всю тяжесть, навалившуюся сверху какой-то неподъемной горой. Чимин почувствовал, что у него появились силы снова разрыдаться, поэтому поспешил вернуться к близнецам на кухню, чтобы не растерять эту жалкую крупицу.          Отдать должное, Мины действительно вернули кухню в первоначальный вид, разве что на столе не было ничего – ни салфетницы, ни милых зайчиков для специй, ни даже плошки с медом со смешной ложкой-бочонком, по всей видимости, вся утварь пала в борьбе хер пойми за что. Если у близнецов не окажется нормальных объяснений, он вышвырнет их вслед за мусорными мешками – где-нибудь уж наскребет силы.          – Ватрушка, садись, я тебе чай с медом сделал, – мягко прошелестел Шуга.        – А мед где? – как-то глупо спросил омега, плюхаясь на подставленный стул.        – Уже в кружке, милый. Завтра сходим с тобой на ярмарку, выберешь новую посуду, какую только пожелаешь, – устало и тихо выдохнул Юнги и уткнулся в свои ладони.        – Ну ты такое не говори. Я же стребую с вас ту вазу из янтаря за баснословные деньги.        – О, Ватрушка, хоть ту шкатулку изумрудную.        – Так, сорить деньгами будете завтра. Сейчас я хочу понять, почему вы сцепились, а я чуть не остался без ноги?        – Ватрушка! Да я бы! Я бы никогда тебя не укусил! – Шуга присел перед омегой на корточки, пытаясь заглянуть в глаза, – Чимин, правда, даже если бы Юнги меня не толкнул, я уже закрывал пасть, как только почувствовал твой запах. Я просто перепутал тебя с ним. Веришь?          Пак осоловело моргнул. Шуга? Назвал его по имени? Впервые за… восемь лет? Ну кто-то из них точно сходит сума, или последующая история заставит его пожалеть о том, что он не умер в прошлую зиму где-то в холодной метели, пытаясь пройти по сугробам к очередной стае. Омега внутри заинтересованно подняла голову, но тут же поджала уши и плаксиво отвернулась в свой уголок, видя, кто перед ней сидит и вымаливает прощение. Ну, конечно, блять, обиженка. Ох, как бы Чимину хотелось треснуть волчицу пару раз по морде, чтобы она наконец-то пришла в чувства, но сейчас было далеко не до нее, он еще успеет рассказать о своем состоянии альфам.          – Верю, Юхён, – также тихо ответил он и мягко погладил мужчину по макушке, – Лично я и не испугался, я очень хотел к вам подойти, но омега устроила мне мозгомойку, не получалось ее заткнуть.        – Прости, Ватрушка, я правда не хотел. Мы повздорили на охоте. Ты же знаешь, что я иногда, ну, люблю погрызть сырое мясо, если нахожусь в волчьей форме. Я сам загнал оленя, а Юнги очень не вовремя полез под руку, у меня все инстинкты на дыбы встали, впрочем, в этом нет ничего необычного – такое происходит часто.        – Потому что ты вандал, блять, сколько раз тебе нужно объяснить, что ты не обычный волк, а сырое мясо может быть заразно? Там, где обычный зверь справится с инфекцией и пойдет дальше, ты, как оборотень, сдохнешь? – прошипел Юнги, выныривая из своих ладоней.          У Чимина глаза, кажется, вполне себе могли потягаться с чайными блюдцами в размерах. Он эту привычку у Шуги заметил еще в подростковый период, когда они все только знакомились со своими волками, вступающими в расцвет сил, но почему-то решил, что она так и осталась в прошлом, с диким и неукротимым нечто, что всегда было в одном из близнецов. Юхён, в принципе, больше них всех был подвержен инстинктам – если гон, то до мозолей на члене, если феромон – то до удушья…         «…Если с омегой, то обязательно щенки»          Кто-нибудь, дайте сил. Ты ведь обиделась на него, разве нет?          – Шуга, милый, ты ведь понимаешь, что Юнги прав? – совсем тихо, почти шепотом, – Как бы не был силен твой альфа, как бы его не тянуло к природе, в тебе все еще есть человек, который с такими нагрузками может не справиться.        – Кажется, где-то здесь мы и сцепились. На фразе о том, что я прав, – все также устало выдохнул Юнги, – Что тебя так зацепило?        – Вообще-то нет, после этого ты еще успел плюнуть, что из-за моей дурости у нас и нет ребенка. «Куда тебе, ты сам еще щенок, а омега это чувствует», – передразнил Юхён, – И мой альфа просто сошел сума, мне захотелось тебя сожрать.          Чимин почувствовал, как что-то в нем дрогнуло и надломилось от усталости, удивительно, как он весь трещинами не пошел от того, с какой силой ему пришлось сдерживать нервный смех, рвущийся наружу, кажется, из самой души. Он уже хотел начать объясняться, как вдруг сидевший все это время статично Юнги подорвался с места и в один большой шаг оказался рядом с Шугой, почти снося его с ног своим напором, он поднял его с корточек за шкирку и хорошенько встряхнул за плечо так, что в позвонках что-то характерно хрустнуло.          – Совсем идиот? – змеей зашипел старший, – Ну, ты еще в лицо Чимину скажи, что это он виноват, что тебе башню сносит. Я прекрасно помню, в какой момент началось все сегодня, но озвучивать это было просто обязательно, да?        – Ты спросил – я ответил, и я его ни в чем не обвиняю!        – Я пью противозачаточную настойку, – в звенящий тишине, – Уже полгода.          Близнецы застыли в нелепом положении начинающейся драки и глупо уставились на Чимина, будто бы он восьмое чудо света. Первым очнулся Шуга, сбросил с себя руки брата, сцепил челюсти, кажется, до скрежета и не смог удержать удлиняющиеся в зверином оскале клыки. Он плюхнулся на еле держащийся на ножках стул – вероятно, еще одна жертва недавнего побоища, и вперился взглядом в столешницу, стараясь не моргать. Юнги же так и остался стоять на месте, все еще нелепо держа руку, бывшую на плече брата, в воздухе.          «…Лучше бы ты удавился, нелепый кусок дерьма»          «…Нельзя-нельзя-нельзя в таком признаваться альфам»          «…Останешься один, никому не нужный, меченый»         Чимин сейчас действительно удавится.          – Ну? – требовательно просипел Юхён, за что сразу же получил подзатыльник от Юнги.        – Я уже полгода пью отвар, потому что не хочу, чтобы наш щенок ежедневно слышал то, что слушаю я. Меня не спасает ни закрытый ворот на рубахе, ни то, что я запрятан на кухне в самом дальнем уголке, ни то, что я практически никуда не выхожу – куда бы я не пошел, абсолютно каждый считает своим долгом ткнуть в меня пальцем, напомнить мне, какой я развратник, позорю волчью преданность, о которой слагают легенды даже люди. Чтобы вы знали, меня на работе даже к мясу не подпускают, причин не объясняют, конечно, но оно же и так понятно, да?          Пак почувствовал, как по щекам катятся слезы. Он аккуратно прикоснулся пальчиками к мокрым дорожкам, собрал несколько капель и растер их по коже, медитативно наблюдая за тем, как подушечки увлажняются и стягиваются от соли. Что-то внутри него подпрыгивало и оглушительно звенело – то ли паника, передающейся от мечущейся по углам омеги, что была готова в рот альфам заглянуть сейчас, то ли отвращение к самому себе, то ли ненависть к несправедливому миру, возможно – все разом. Надо отметить, что коктейль получился премерзкий, хотелось себе глотку расцарапать, чтобы не ощущать этот вкус гнили на языке.          – Я знаю, что вы сейчас хотите мне сказать, – предупреждая готовое вырваться наружу возражение, – Знаю, что вы готовы вырвать язык каждому, кто говорит в мою сторону криво, стоит мне только пожаловаться, но посудите сами, долго нас будут держать в стае, если из-за меня и моего, так скажем, статуса, постоянно будут страдать ее члены? Это во-первых, во-вторых, обидчики тоже на месте стоять не будут, а я еще в прошлом году устал видеть вас в синяках и ссадинах, пусть и заживает, как на собаках.          Голос его надломился и противно заскрипел. Чимин уткнулся в ладошки, не желая смотреть сейчас на лица близнецов, на которых бегущей строкой было написано все, что они думают: злость за обман, отвращение к себе за то, что не смогли защитить омегу, ненависть ко всем, кто посмел обидеть, боль – все это читалось так легко, что становилось немного страшно. Пак не видел Минов такими открытыми с самой ночи бракосочетаний, когда те перед Луной поклялись нести за него ответственность и оберегать его.          – Не думайте, пожалуйста, что все это дается мне легко. Я уже полгода живу в разладе со своей собственной сущностью. Волчица готова откусить мне руки каждый раз, когда я пью отвар. Да чего уж там, она не дает мне буквально дышать в последнее время, иногда мне кажется, что я схожу с ума, убеждая самого себя в том, что я поступаю правильно. Вы поймите, волчонок же ни в чем не виноват, – сквозь слезы, – Да и я тоже… не виноват ведь?          Чимина, словно безвольную куклу, готовую разъехаться по шарнирам, подняли со стула и ткнули носом прямо в теплую кожу шеи. Мягкий чайный запах окутал его с ног до головы, даря ему и его омеге долгожданное успокоение, а большие теплые ладони опустились на талию и макушку. Он почувствовал, как у Юнги дрожат руки, но тот упорно пытался скрыть это за мелкими поглаживаниями и перебиранием волос. Чимин ощутил слабый поцелуй в висок, услышал тихое «тш-ш-ш» прямо в ухо и уловил в феромоне нотки… понимания? Прощения? Пожалуй, что-то из этого точно.          – Пожалуйста, не злитесь на меня, я правда не хотел вас обманывать. Простите.       – Ты поступил так, как поступила бы любая омега – защищал своего щенка, пусть и нерожденного, – прошептал в макушку Юнги, – Тебе не за что извиняться, милый, это мы должны на коленях перед тобой стоять. Ты вернул нас в стаю, ты в одиночку проживал разлад со своим «Я», ты ни разу не пожаловался на то, что о тебе говорят в спину, чтобы не подставлять нас. Получается, что ты все это время заботился обо всех, кроме себя, а о тебе позаботиться было некому. Ты очень сильный, Чимин.          С плеч свалилась гора. Если бы не крепкая хватка на талии, он бы точно рухнул на пол от накатившего облегчения и наступившей в голове тишины. Омега не выкручивала ему руки, не скулила и не выворачивала шею в попытках выслужиться перед альфой после озвученной правды. Пак только сейчас понял, как же он устал бороться со всем миром, во главе которого был он сам.          – Похвали его еще, давай, – вдруг вклинился в расплавленное сознание голос Юхёна.        – Заткнись, – предупреждающе рыкнул Юнги.        – О, нет, не в этот раз, – Мин подорвался с места и метнулся сначала к выходу, а затем снова вернулся к ним, – Я смотрю, у тебя вообще яиц нет, братец. Тебе ничего не ущемило сейчас? Твоя омега в лоб тебе сказала, что ты не способен защитить ее и ее щенков!          Чимин сжался от режущего глаза, злого запаха лимона, в ответ на который старший альфа начал неконтролируемо рычать и фыркать. Он собственнически прижал Пака еще ближе к себе, хотя казалось, что это невозможно, и развернулся полубоком, чтобы создать свой спиной мнимый барьер, за которым, в прочем, омега внутри вновь почувствовала себя в безопасности.          – У тебя мозгов нет, Юхён, если ты услышал только это, – спокойно ответил Юнги, но Чимин ощутил, как в голосе сталь дрожит, – Для тупых поясню – он не уверен в обществе, в которое мы хотим привести ребенка, а не в нас, как в альфах.        – К черту тогда такое общество, – зло рыкнул младший, – Мы прожили без них год и еще столько же прожить сможем, если подготовимся.       – Пошел вон.          В кухне повисла гнетущая тишина. Чимин только сейчас понял, что он все это время не дышал, потому что запах чая взвился и стал отдавать терпкой крепостью, оседающей на языке горчинкой, но даже это было лучше, чем абсолютно взбесившаяся кислинка лимона, от которой во рту неконтролируемо скапливалась слюна. Он постарался разбавить, окутать близнецов своим запахом, чтобы успокоить, но ничего не вышло – он вымотался до того, что его феромон потух и практически не ощущался. Омега внутри, на удивление, хищно осклабилась и начала предупреждающе рычать, стоило Паку взглянуть на Юхёна, метавшего молнии в дверном проеме.          – Я сказал – пошел вон отсюда, – также спокойно и почти елейно произнес Юнги, – Проветри голову и осознай, какой ты непробиваемый долбоеб сегодня. Как только почувствуешь, что был не прав, приходи, Чимин будет ждать твоих извинений.          Пак почувствовал, что его тянут за собой и просто повиновался, ступая туда, куда его ведут. Краем глаза он заметил, как Юнги пихнул плечом Шугу так, что тут пошатнулся, а затем в спину долетел хлопок входной двери, от которого он поежился и непроизвольно дрогнул всем телом. Омега, стоящая на дыбах, вдруг обессиленно упала на пузо и тоненько заскулила, будто, уже скучая за ушедшим альфой – непостоянная, надо сказать, особа. Он, не сопротивляясь, упал на прохладное и свежевыстиранное постельное, позволил стянуть с себя штаны и носки, оставаясь в одной рубахе, а потом абсолютно безвольно потянулся под бок к Юнги, чтобы ткнуться носом в мягкую железу на шее.          – Он вернется, – будто ощущая все вьющиеся в голове омеги мысли, – Выпустит пар, поймет, что наговорил в запале и приползет к тебе побитым щенком, вот увидишь.        – Я правда не считаю, что вы не можете защитить меня или нашего ребенка, ты же знаешь?        – Я знаю, Мини. И Шуга это знает. Просто с ним сегодня после этого оленя что-то непонятное творится, но мы разберемся с этим завтра, а пока что тебе нужно отдохнуть.          Чимин из последних сил приподнялся на локте, заглянул в темные радужки глаз, сейчас будто отливающие алым в приглушенном свете спальни, проскользил взглядом по смоляным волосам, забавно вьющимся на концах, огладил мысленно маленькую родинку на щеке и примагнитился к тепло-розовым губам, на которых были трещинки, какие обычно бывали у Юнги после охоты. Он осторожно наклонился и накрыл их своими, обкусанными и дрожащими, целуя мягко-нежно, передавая приторность корицы и теплой выпечки, пестрящей благодарностью за понимание и заботу. Ему так отчаянно хотелось впитаться в Юнги целиком, что он тихо простонал в поцелуй, когда на затылок опустилась горячая ладонь, мягко придерживая и не давая отстраниться еще несколько сладких мгновений.          – Передай своей омеге, что на ее танцы мой альфа сейчас разве что в жгут не скрутился, – прошептал в губы Мин, оставляя последний чмок.          «…Люблю-люблю-люблю»          Ну, само собой, похотливая псина. Сон ведь тебе не нужен, да?