Энди и Лейли: Навсегда вдвоём

      В тот день в квартире пахло пылью и перезрелыми апельсинами, которые никто не удосужился выбросить. Эндрю помнил это с такой отчётливостью, словно запахи могли стать его последним воспоминанием — и он не был уверен, что возражал бы против такого исхода.       Ему было пятнадцать. Лето выжимало из города остатки прохлады, а из него самого — остатки терпения. Родители в очередной раз сбежали в какую-то командировку, оставив на холодильнике конверт с деньгами и короткую записку почерком матери: «Вы уже взрослые, справитесь». Эшли восприняла это как мандат на полную власть над их маленькой квартирой — и над ним.       Последние три дня превратились в один непрекращающийся кошмар. Она ходила за ним из комнаты в комнату, требовала отчёта о каждой мысли, каждой эмоции, каждой секунде, проведённой не с ней. Когда он закрывал дверь, она садилась под ней и начинала монотонно напевать детскую считалочку, пока у него не начинали дрожать руки. Когда он пытался спорить, она плакала так горько и искренне, что он чувствовал себя чудовищем. Когда он уступал, она расцветала — влажно, хищно, всем своим существом показывая: вот так и должно быть, только так и будет всегда.       И в какой-то момент он понял, что «всегда» — это слишком долго.       Эшли ушла в магазин, бросив на него долгий взгляд с порога. «Я быстро, — сказала она. — Ты никуда не денешься». Это должно было звучать как шутка, но не звучало. Дверь захлопнулась, и тишина обрушилась на него с такой силой, что зазвенело в ушах.       Он не планировал этого заранее. Он вообще редко что-то планировал. Но ноги сами принесли его в кладовку, а руки сами нашли моток старой бельевой верёвки — жёсткой, пыльной, пахнущей затхлостью. Он стоял посреди гостиной и смотрел на неё, чувствуя странное облегчение. Решение уже было принято — где-то глубоко, в той части сознания, куда он давно перестал пускать сестру.       Табуретка оказалась недостаточно высокой, и ему пришлось подложить под неё стопку учебников. В этом было что-то до отвращения нелепое — строить эшафот из школьной программы. Он перекинул верёвку через крюк от старой люстры и затянул узел. Пальцы не дрожали. Это было единственное, что он делал за последние годы по-настоящему добровольно.       Петля легла на шею холодно и как-то буднично. Он закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ещё один. И — шаг вперёд.

***

      Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену и выбила из штукатурки белую крошку. Эшли не должна была вернуться так рано — она что-то забыла, кошелёк или ключи, какая-то мелочь, которая теперь не имела значения. Она увидела его сразу — болтающееся тело, задранный подбородок, синеющие губы — и закричала.       Так не кричат люди. Так кричат раненые звери, которым вспороли брюхо.       Она метнулась на кухню, схватила нож, опрокинула по пути стул, чашку, что-то разбила — потом будет целая вечность собирать осколки с пола. Нож вошёл в натянутую верёвку, и та лопнула с мерзким звуком. Эндрю рухнул на пол мешком, ударился головой о край табуретки, и Эшли упала следом, уже не замечая ни боли, ни крови на своих коленях от порезов.       — Дыши, дыши, ну же, — она давила ему на грудь, зажимала нос, вдувала воздух в рот. Слёзы капали ему на лицо, смешиваясь с выступившей на его губах слюной. — Ты не смеешь, не смеешь, не смей…       Его грудная клетка дрогнула. Раз. Другой. Он закашлялся — судорожно, мучительно, возвращаясь в тело, которое уже почти покинул. Эшли замерла, а потом прижалась к нему всем телом, дрожа, всхлипывая, вдавливая его в пол, словно боялась, что он растает.       Он смотрел в потолок и не чувствовал ничего. Ни облегчения, ни благодарности, ни разочарования. Только глухую, вязкую пустоту. Сестра отняла у него смерть так же, как отнимала всё остальное, — без спроса, без сомнений, с абсолютной уверенностью в своём праве.       — Я спасла тебя, — прошептала она, поднимая заплаканное лицо. — Ты мой. Ты слышишь? Ты должен мне жизнь.       И глядя в её безумные, любящие, всепоглощающие глаза, Эндрю впервые осознал с холодной, кристальной ясностью: он больше никогда не будет принадлежать себе. Единственный выход закрылся — охраняемый той, кто поклялась не отпускать его никогда.       Он отвернулся к стене и промолчал.       Через неделю он перестал разговаривать совсем. Через месяц — почти перестал есть без напоминания. Эшли кормила его с ложечки, выбирала ему одежду, расчёсывала волосы и каждую ночь засыпала, положив ладонь на его грудь, чтобы чувствовать сердцебиение. Оно было размеренным и глухим — как шаги человека, идущего в никуда.       С этого дня началась их настоящая совместная жизнь.       Их общий гроб.