Глава 1. Заживо погребённые
5 мая 2026 г., 15:00
Три месяца — это девяносто два дня, если считать аккуратно. Две тысячи двести восемь часов. Сто тридцать две тысячи минут, каждая из которых тянулась, как расплавленная смола, и пахла одинаково: спёртым воздухом, немытыми телами и медленно умирающей надеждой.
Эндрю перестал считать на тридцать седьмой день. Смысла не было. Карантин снаружи или заговор, химическая атака или правительственная ложь — какая разница, если результат один и тот же? Четыре стены. Заклеенные скотчем окна. Гудящий холодильник, в котором давно поселилась только плесень. И Эшли — вездесущая, неумолимая, заполняющая собой каждый кубический сантиметр их общей тюрьмы.
Он лежал на диване, уставившись в потолок. Трещина в штукатурке, которую он изучил до последнего изгиба, напоминала карту несуществующей страны. Иногда он мысленно путешествовал по ней, придумывая города и реки, прокладывая маршруты, которых никогда не будет. Это помогало не думать. Не чувствовать. Не слышать.
— Энди.
Голос сестры пробивался сквозь его дрёму, как радиопомеха. Он не пошевелился.
— Э-э-энди.
Она растягивала его имя, пробуя на вкус, как леденец. Раньше, в другой жизни, это могло бы звучать ласково. Теперь — только требовательно. Эндрю медленно перевёл взгляд на неё. Эшли стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем знакомым выражением, которое он ненавидел больше всего. Смесь нетерпения и собственнической нежности. Так смотрят на любимую собаку, которая отказывается выполнять команду.
— Ты опять лежишь, — констатировала она. — Ты лежишь с одиннадцати утра. Сейчас почти четыре. Ты вообще жив?
— Угу, — отозвался он без интонации.
Эшли подошла ближе, наклонилась над ним, заслоняя трещину-страну. От неё пахло потом и чем-то сладковатым — кажется, она нашла где-то старый, полуистлевший леденец и съела его без зазрения совести. Её палец ткнул его в щёку.
— Ты моргни хотя бы. Ты как кукла. Жуткая кукла. Жуткий Энди-манекен.
Он моргнул. Медленно. Демонстративно. Эшли фыркнула, но не отступила. Её палец переместился на его лоб, провёл вниз по переносице, кончику носа, губам — изучающий, хозяйский жест.
— Я есть хочу, — сказала она так, будто это было его личной виной. — Ты есть хочешь. Мы оба хотим есть. Но еды нет. Мне кажется, это проблема, которую нам стоит обсудить.
— Обсудили, — сказал он. — Еды нет. Вопрос закрыт.
Она стукнула его ладонью по плечу — не больно, но обиженно.
— Ты невыносимый. Знаешь, если бы не я, ты бы просто лёг и умер прямо здесь.
Я пытался, — подумал он, но вслух говорить не стал. Слова требовали слишком много энергии, а у него её едва хватало на дыхание. Вместо этого он просто закрыл глаза, надеясь, что сестра примет это за капитуляцию и уйдёт.
Не ушла. Она уселась прямо на пол рядом с диваном, положила голову ему на плечо и затихла. Её волосы пахли грязью — вода кончилась уже неделю назад, и мыться было нечем. Но даже сквозь этот запах пробивался другой, тот самый, из детства: запах её кожи, её присутствия, её неотвязной, требовательной любви. Он помнил его слишком хорошо. Он пропитал всю его жизнь, как дым — одежду.
— Я думаю, — тихо сказала Эшли, — что сосед умер.
Эндрю открыл глаза. Сосед из квартиры напротив — молчаливый, нервный тип с бегающими глазами, который заперся ещё до официального карантина и с тех пор не подавал признаков жизни. Неделю назад из-за его двери начал пробиваться странный запах. Сладковатый. Тошнотворный. Узнаваемый.
— С чего ты взяла? — спросил Эндрю, хотя знал ответ.
— От него воняет как от покойника. Я чувствую это.
Она сказала это буднично, как о погоде. Эндрю повернул голову и встретился с ней взглядом. В её глазах — золотисто-карих, единственной по-настоящему красивой вещи в этой заплесневелой квартире — горел знакомый огонёк. Так бывало всегда, когда она придумывала что-то опасное.
— Мы должны пойти и посмотреть, — продолжила Эшли. — Если он умер, у него может быть еда. Консервы. Вода. Всякое такое, что мёртвым уже не нужно.
— Или тело, — сказал Эндрю. — Разлагающееся. В карантине. За закрытой дверью.
— Тело мы видели и раньше, — пожала плечами Эшли. — Помнишь птицу? Ту, что разбилась о наше окно в третьем классе? Ты ещё плакал, а я сказала, что глупо плакать из-за куска мяса с перьями.
— Я помню, — сказал он. — Ты отрезала ей голову ножницами. Чтобы посмотреть, что внутри. Мама кричала.
Эшли улыбнулась — тепло, почти застенчиво.
— Ты помнишь.
Я помню всё. В этом и проблема.
Она поднялась с пола резким, пружинистым движением — слишком энергичным для человека, который почти не ел Бог знает сколько суток. Её ладонь схватила его руку и потянула вверх.
— Давай. Вставай. Хватит притворяться мёртвым. Если ты будешь мёртвым по-настоящему, я тебе этого не прощу.
Он не хотел вставать. Каждая клетка его тела протестовала против движения, против действия, против самого существования. Но что-то в голосе Эшли — не привычная манипуляция, а нечто более глубокое, почти отчаяние, запрятанное под слоями собственничества — заставило его подчиниться. Он сел, спустил ноги на пол, потёр лицо ладонями.
— Хорошо, — сказал он. — Пойдём посмотрим на твоего мертвеца.
— Нашего мертвеца, — поправила Эшли, и в её улыбке мелькнуло что-то, от чего у Эндрю похолодело в груди. — Мы теперь всё делим. Разве ты ещё не понял?
Он понял. Он понял давным-давно, ещё в тот день, когда очнулся на полу с разбитой губой и её слезами на лице.
***
Коридор встретил их затхлой тишиной. Лампочка на потолке давно перегорела, и единственным источником света служило тусклое аварийное освещение, мигавшее где-то в конце пролёта. Дверь соседа была приоткрыта на пару сантиметров — ровно настолько, чтобы запах, о котором говорила Эшли, выползал наружу густыми, почти осязаемыми волнами. Эндрю остановился в двух шагах от двери. Желудок сжался в тугой, болезненный узел. Тело кричало ему бежать, но бежать было некуда — только обратно в квартиру, обратно в гроб, который они делили с сестрой. Эшли, напротив, подалась вперёд. Её ноздри раздувались, втягивая смрад, а глаза блестели тем самым опасным, голодным блеском, который он слишком хорошо знал. — Ну же, Энди, — прошептала она, протягивая ему руку в темноту. — Ты же не бросишь меня одну? И он взял её за руку, потому что бросать действительно не умел. И потому что где-то в самой тёмной глубине его апатичной, уставшей души всё ещё теплилась искра — крохотная, болезненная, извращённая, но не гаснущая. Искра, которая связывала его с сестрой крепче любых цепей. Он переступил порог. Внутри, в полумраке, их ждал первый мертвец их долгой совместной истории. Но далеко не последний.
