Энди и Лейли: Навсегда вдвоём

      Родительский дом стоял на прежнем месте — на той же тихой, обсаженной чахлыми клёнами улице, где Эндрю вырос, но которую помнил словно из чужой жизни. Два этажа, облупившаяся краска на оконных рамах, скрипучая калитка, которую отец обещал починить уже лет десять. Всё было таким же — и одновременно совершенно чужим, как декорация к спектаклю, который давно отыграли.       Эшли отперла дверь запасным ключом, который хранился под цветочным горшком. Горшок был пуст — герань, которую мать сажала каждую весну, давно засохла. Мёртвые стебли торчали из серой земли, как кости.       — Никого нет, — констатировала Эшли, переступая порог. — Отлично. У нас есть время.       Эндрю вошёл следом и остановился в прихожей, не в силах заставить себя пройти дальше. Здесь пахло так же, как в детстве: старым деревом, воском для пола и чем-то сладковато-цветочным — духами матери, которые она считала элегантными. Запах ударил в нос, и на мгновение его захлестнула волна воспоминаний — ярких, непрошеных, болезненных. Вот он сидит на этой самой скамейке, зашнуровывая ботинки перед школой. Вот Эшли, ещё мелкая, с бантами в волосах, тянет его за рукав. Вот мать смотрит на них с лестницы, и в её взгляде — раздражение пополам с усталой обречённостью. «Почему вы не можете быть нормальными?»       Он моргнул. Воспоминания растаяли. Осталась только пыльная прихожая и сестра, уже деловито выдвигающая ящики комода.       — Сейф в кабинете отца, — говорила она, не оборачиваясь. — Там драгоценности матери, наличные, документы. Мы возьмём всё. Им оно всё равно не нужно.       — Им? — переспросил Эндрю.       — Родителям. — Она пожала плечами, словно это было очевидно. — Тем, кто оставил нас умирать в карантине, помнишь? Тем, кто подписал наши свидетельства о смерти и получил страховку. Я видела это во сне. Талисман показал. Эти суки нас бросили, Энди!       Эндрю прислонился плечом к дверному косяку. В висках гудело — то ли от запаха, то ли от усталости, то ли от того, что слова сестры постепенно складывались в картину, которую он не хотел видеть.       — Они знали? — спросил он. — Знали, что карантин — фальшивый?       — Конечно знали. — Эшли закрыла очередной ящик и перешла к следующему. — Их предупредили. Им предложили выбор: забрать нас или получить деньги за наши органы. Думаю, выбор очевиден. Мы всегда были для них проблемой. Особенно я. «Трудный ребёнок». «Девочка с отклонениями». Помнишь, как они вызывали психолога? А ты был просто тихим. Удобным. Таким удобным, что тебя даже не заметили.       Она произнесла это беззлобно, почти весело, но в словах звенел металл. Эндрю промолчал. Он помнил психолога. Тот задавал вопросы, рисовал какие-то картинки и в итоге заключил: «Повышенная созависимость, требует наблюдения». Наблюдение так и не случилось. Родители предпочли просто не замечать проблему, надеясь, что та рассосётся сама.       — Иди сюда, — позвала Эшли. — Помоги мне с сейфом. Я знаю код — день рождения отца. Идиоты, честное слово. Даже не постарались.       Он отлепился от косяка и прошёл в кабинет. Всё здесь было покрыто тонким слоем пыли — родители явно не заходили сюда уже несколько недель, может, месяцев. На столе лежали неразобранные счета, стояла кружка с засохшей кофейной гущей. Сейф прятался за картиной — дрянной репродукцией какого-то пасторального пейзажа, которую мать купила на распродаже. Эндрю снял картину, и они вдвоём набрали код.       Внутри и правда лежали деньги — пачка купюр, не слишком толстая. Драгоценности матери: жемчужное ожерелье, золотые серьги, обручальное кольцо, которое она перестала носить задолго до того, как Эндрю узнал, что браки вообще бывают счастливыми. И конверт. Белый, плотный, без надписи.       Эшли вскрыла его первая. Пробежала глазами, и её лицо озарилось странной, горькой усмешкой.       — Свидетельства о смерти, — объявила она, протягивая ему бумаги. — Наши. Датированы вторым месяцем карантина. Они нас похоронили, Энди. Буквально. У нас есть могилы где-то. Интересно, пустые или с чужим прахом?       Он взял бумаги. Его имя, её имя, даты — всё официально, с печатями. Мертвы. Умерли от последствий химического заражения. Тела кремированы в соответствии с санитарными протоколами. Ни следов, ни улик.       Он смотрел на документ и пытался понять, что чувствует. Где-то под толщей апатии слабо трепыхалось возмущение — но такое далёкое, такое приглушённое, словно крик из-под воды. Родители его убили. Не своими руками, но подписали бумагу. Согласились. Получили чек. А он стоял здесь, живой, дышащий, и в груди у него не шевелилось почти ничего.       — Вот видишь, — сказала Эшли, забирая у него бумаги и аккуратно складывая их обратно в конверт. — Им плевать на нас — нам плевать на них. Теперь пусть хоть катятся к чёрту!       — Эшли...       — Что? — она обернулась к нему резко, с вызовом.       — Это наши родители, — произнёс он. Собственный голос показался ему чужим, деревянным, как у плохо настроенного робота. — Какими бы они ни были. Мы не можем просто...       — Просто что? Отплатить им тем же? Почему нет? — Она подошла к нему и взяла его за руку — крепко, требовательно. — Ты должен перестать думать о них как о родителях. Они перестали быть родителями в тот день, когда оставили дверь закрытой. Ты был ребёнком, Энди. Ты пытался умереть в их доме. Думаешь, они не знали? Думаешь, они не заметили верёвку? Они заметили. Они просто не хотели видеть.       Это пробило защиту. Слабо, но пробило. Он дёрнулся, как от пощёчины, и в груди что-то болезненно сжалось. Верёвка. Крюк от люстры. Учебники на табуретке. Он никогда не задумывался, что стало со всем этим после. Вернулась ли мать в тот день? Увидела ли верёвку? Спросила ли? Или просто приказала убрать, как мусор, как очередную проблему, которую проще не замечать?       — Вот видишь, — повторила Эшли, и в её голосе послышались почти материнские ноты. — Ты начинаешь понимать…       Он не ответил, но и не отнял руки. Она восприняла это как согласие.       Они продолжали обыскивать дом молча. Эшли находила вещи, складывала в сумку, напевала что-то под нос — бесконечно буднично, словно они просто навещали родню на каникулах. Эндрю брёл за ней следом, трогал пальцами знакомые с детства предметы и не узнавал их. Фарфоровая статуэтка балерины, которую мать запрещала трогать. Отцовские трубки, пахнущие давно выдохшимся табаком. Фотография на каминной полке — он, Эшли, мать, отец, все с натянутыми, неестественными улыбками, сделанная в студии какого-то торгового центра. Последний семейный снимок перед тем, как всё окончательно развалилось. Он взял рамку и долго смотрел на неё. Эшли на фото было десять. Ему — тринадцать. Ещё два года до петли. Ещё два года до того, как он перестал быть собой.       — Не смотри на это, — Эшли мягко отняла у него рамку и положила стеклом вниз. — Что было раньше — не имеет значения. Теперь.       И он кивнул. Потому что проще было кивнуть. Потому что спорить с ней означало спорить с самим собой — а он давно не был уверен, что в этом споре есть смысл.

***

      Они не услышали, как открылась входная дверь. Не услышали шагов в прихожей — мать всегда ходила бесшумно, словно желая занимать в мире как можно меньше места, пока её не замечали. Они услышали только её голос — резкий, испуганный, неверящий:       — Кто здесь?! Полицию вызову!       Эндрю замер. Эшли обернулась медленно, с пугающим спокойствием, и на её лице расцвела улыбка — та самая, нежная, любящая, от которой у него всегда холодело в груди.       — Мама, — пропела она. — Ты как раз вовремя. Мы как раз тебя ждали.       Мать стояла в дверях гостиной. Она постарела — или это свет так падал? Волосы, всегда уложенные в безупречную причёску, теперь торчали прядями. На лице застыло выражение, которое Эндрю не видел раньше никогда. Ужас. Самый настоящий, животный, без примесей.       — Вы... — её голос сорвался. — Вас нет. Вас не может быть. Мне сказали...       — Что мы умерли? — подхватила Эшли, делая шаг к ней. — Да, мы знаем. У нас даже копии свидетельств есть. Очень предусмотрительно с вашей стороны.       — Вы должны были умереть, — прошептала мать, и это было хуже крика. Хуже любой лжи. Просто констатация факта. — Так было нужно. Мы не могли иначе. Вы не понимаете...       Эндрю слушал. Её голос доносился словно сквозь толщу воды. Она говорила что-то ещё — про договор, про хирурга, про деньги, про то, что Эшли всегда была ненормальной, а он просто слишком слабым, про то, что они разрушили ей жизнь одним своим существованием, — но слова не имели значения. Важным было только то, как она смотрела на них. Как на призраков. Как на ошибку, которая вдруг вернулась, чтобы предъявить счёт.       Эшли достала нож.       — Энди, — сказала она тихо, — свяжи её. У нас есть к ней вопросы. А потом... у нас будет семейный ужин.       И Эндрю пошёл вперёд, натыкаясь на мебель, не чувствуя ног, не слыша собственного дыхания. Он смотрел на мать, которая смотрела на него с ужасом и отвращением, и внутри у него что-то ломалось. Медленно, с отчётливым, почти слышимым хрустом.       — Ты хотела, чтобы мы умерли, — подумал он. — Ты правда хотела, чтобы мы умерли. И теперь ты смотришь на меня, как на чудовище. Но чудовище создала ты.       Он взял старый электрический шнур от торшера. Обмотал вокруг запястий матери — худых, бледных, пахнущих теми же цветочными духами. Она даже не сопротивлялась. Только смотрела на него, расширенными глазами, и шептала:       — Эндрю. Эндрю, ты же был хорошим мальчиком. Ты не такой, как она. Ты можешь остановить это. Отпусти меня. Я помогу тебе. Мы уйдём вместе, оставим её...       Он затянул узел.       — Я — такой, как она, — сказал он. И сам почти поверил в это.       Эшли, стоявшая у него за спиной, тихо, удовлетворённо выдохнула. И талисман на её шее блеснул алым, словно подмигивая.