Глава 4. Сон и явь
14 мая 2026 г., 15:00
Сон начинался одинаково.
Он стоял в коридоре их квартиры — только коридор был длиннее, чем в реальности, и уходил в темноту, которой не было конца. Лампочка на потолке не горела, но откуда-то лился тусклый, зеленоватый свет, похожий на свечение гнилушек. Пахло сыростью и старыми обоями. И кровью — той самой, сладковато-металлической, которую он уже научился узнавать.
В предыдущие ночи сон обрывался на этом месте. Он просто стоял и ждал, пока темнота не смыкалась вокруг, утаскивая его в беспамятство. Но сегодня всё изменилось.
Сегодня в коридоре кто-то был.
Фигура выступила из мрака бесшумно, как проступает изображение на фотобумаге, опущенной в проявитель. Высокий, худой, в тёмной одежде без опознавательных знаков. Лицо — гладкое, лишённое черт, как у манекена, но Эндрю знал, что оно смотрит на него. И знал, что в руке у фигуры нож.
Не поварской, не кухонный — узкий, длинный, с обоюдоострым лезвием, хищно блестящим в гнилушечном свете. Киллер. Наёмник. Кто-то, пришедший закончить то, что началось с их побега из карантина.
Эндрю смотрел на него и не двигался. Фигура приближалась — не шла, а словно скользила, не перебирая ногами, — и расстояние между ними сокращалось слишком быстро. В реальной жизни он бы побежал. Или закричал. Или хотя бы поднял руки для защиты. Но во сне его тело не слушалось — оно принадлежало не ему, а сценарию, который кто-то написал заранее.
Нож вошёл под рёбра — холодно, почти безболезненно. Эндрю опустил взгляд и увидел, как тёмное пятно расползается по его футболке. Та самая футболка, серая, с вытянутым воротом, которую он носил уже третью неделю. Кровь была горячей — единственное, что казалось настоящим в этом сне.
Он упал на колени. Фигура наклонилась над ним, и безликое лицо вдруг обрело черты. Это была Эшли. Она улыбалась — той самой улыбкой, которой улыбалась над телом культиста, над кругом, над умирающим Сверчком. Нежной. Любящей. Бесконечно чужой.
— Ты же не думал, что я позволю кому-то другому это сделать? — спросила она.
И он проснулся.
***
Эндрю открыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и простыня под ним промокла от пота. Рядом, положив голову ему на плечо, спала Эшли — живая, тёплая, сопящая. Её рука лежала у него на груди, прямо там, куда вонзился нож во сне. Он смотрел на неё и пытался отделить сон от яви. Получалось плохо. — Ты дёргался, — пробормотала Эшли, не открывая глаз. — Опять. Уже вторую ночь. Тебе снится что-то? — Ничего, — сказал он. — Врёшь. Я чувствую, когда ты врёшь. У тебя дыхание меняется. — Она приподнялась на локте и всмотрелась в его лицо. В рассветном полумраке её глаза казались совсем тёмными, без дна. — Расскажи. Он помолчал, разглядывая всё тот же потолок — теперь уже в их временном убежище, куда они перебрались после побега. Потолок был чужим, но трещина нашлась и здесь. — Мне снилось, что меня убили, — сказал он наконец. — Ножом. Кто-то пришёл за нами. Эшли замерла. Потом села, скрестив ноги, и положила талисман на ладонь. Диск слабо светился — он делал так всё чаще, особенно по ночам. — Это не просто сон, — сказала она медленно. — Это он показывает. Талисман. Он предупреждает. — О чём? — О том, что кто-то действительно придёт. — Её голос звучал странно — напряжённо и одновременно возбуждённо. — Кто-то знает, что мы живы. Кто-то хочет нас убрать. Наёмник. Профессионал. Эндрю закрыл глаза. Грудь всё ещё саднила — фантомная боль от удара, которого не было. Он попытался представить себе реакцию на эти слова. Испуг. Тревогу. Желание бежать. Но внутри было только всё то же — ватное, серое, бесконечно усталое. — Может, это был бы неплохой конец, — произнёс он вслух. Тишина. Долгая. Звенящая. — Что ты сказал? Он открыл глаза. Эшли смотрела на него так, словно он только что ударил её. Рот приоткрыт, брови сведены, в глазах — вспышка чего-то тёмного, первобытного, ещё не оформившегося в слова. — Я сказал, что, может быть, это был бы неплохой конец, — повторил он ровно, без вызова, просто констатируя факт. — Я устал, Эшли. Я давно устал. Ты же видишь. Она вскочила с кровати. Босая, взлохмаченная, с побелевшими костяшками пальцев, сжимающих талисман. — Ты не имеешь права, — произнесла она тихо, но в голосе уже звенел металл. — Ты не имеешь права так говорить. Не после всего. — После всего — особенно. — Нет! — выкрикнула она, и талисман вспыхнул ярче, отозвавшись на её ярость. — Я тебя спасла! Я тебя спасла тогда, в пятнадцать! Ты был уже почти мёртв, ты не дышал, у тебя губы посинели, а я тебя вытащила! Я вдохнула в тебя жизнь! Ты должен мне каждое дыхание, Энди. Каждое. Ты не можешь просто так взять и всё это выбросить. Он молчал. Она стояла над ним, тяжело дыша, и из её глаз текли злые, горячие слёзы. Талисман мигал в такт её пульсу — или это ему казалось. — Ты мой, — сказала она уже тише, но с той же непоколебимой убеждённостью. — Ты мой, и я тебя никому не отдам. Даже смерти. Особенно смерти. Я ей уже один раз тебя не отдала, и второй раз не отдам. Понял? — Понял, — сказал он. Не потому что понял. Потому что сил спорить не было. Потому что каждое слово, которое она выкрикивала, падало на него, как камень на грудь, придавливая всё тяжелее. Потому что она была права в своём безумии — он действительно принадлежал ей. С того самого дня. С той самой петли. И никакой сон, никакой нож, никакой наёмник не могли этого изменить. Эшли вытерла слёзы тыльной стороной ладони и шмыгнула носом. Потом опустилась обратно на кровать — уже спокойнее. — Расскажи мне сон подробно, — потребовала она. — Всё, что помнишь. Каждую деталь. Мы подготовимся. Мы его встретим. Мы его убьём. И Эндрю рассказал.***
Киллер пришёл через три дня. Его появление обошлось без спецэффектов — просто дверь, запертая на хлипкий засов, подалась под ударом ноги, и в проёме возникла та самая фигура из сна. Высокая, худая, в тёмной одежде и с узким, обоюдоострым ножом в руке. Сходство было настолько точным, что Эндрю на мгновение засомневался, не спит ли он до сих пор. Но сомневаться было некогда. В правой руке он сжимал поварской нож — уже привычный, притёршийся к ладони. Эшли ждала сбоку от двери, спрятавшись за перевёрнутым столом. На полу темнел наспех начерченный мелом круг. Третий круг за эту бесконечную, залитую кровью эпопею. Наёмник действовал быстро, профессионально, без лишних движений. Он метнулся к Эндрю первым — очевидно, оценил угрозу — и лезвие просвистело в сантиметре от горла. Эндрю отшатнулся, запнулся о край ковра и упал. Перед глазами мелькнул потолок с чужой трещиной. Сейчас, — подумал он с почти облегчением. Сейчас всё закончится. Но Эшли уже была там. Она выскочила из-за стола с диким, нечленораздельным воплем и всадила кухонный нож наёмнику в поясницу. По самую рукоять. Тот захрипел, развернулся, и тогда Эндрю — на одних рефлексах, без участия сознания, словно тело существовало отдельно от разума, — вскочил и ударил его в грудь. Раз. Другой. Третий. Они добивали его вместе, как всегда. Как в тот раз с первым надзирателем. Как в тот раз со Сверчком. Она — с яростным, почти экстатическим упорством. Он — машинально, глядя сквозь, думая о постороннем. О том, что потолок в этом убежище был выкрашен в бледно-голубой. О том, что у наёмника оказались карие глаза — не водянистые, не рыбьи, а тёплые, почти человеческие. О том, что он даже не знает его имени. Когда всё кончилось, Эшли склонилась над телом, обыскивая карманы. Эндрю отошёл к стене и сполз по ней на пол. Плечо саднило — лезвие всё-таки задело его, распоров рукав и оставив неглубокий порез. Кровь текла тёплая, своя, почти успокаивающая. — Есть! — воскликнула Эшли, вытаскивая из кармана убитого бумажник. — У него тут наличные. И ещё какая-то записка. Смотри, тут адрес. Чей-то адрес. Как думаешь, чей? Эндрю не ответил. Он смотрел на тело наёмника и думал о том, что боль от пореза — единственное, что он чувствовал за последние недели. Единственное, что убеждало его: он ещё жив, а не ходит по земле в качестве призрака, прикованного к сестре невидимой цепью. — Эй, — Эшли подошла и села перед ним на корточки, заслонив труп. Запахло её потом и её присутствием — тем самым, неизбывным, пропитавшим всю его жизнь. — Ты опять. Ты опять уходишь туда. Не уходи. Он поднял на неё глаза. Она смотрела с тревогой — и с тем же собственническим, ненасытным голодом, что и всегда. — Я здесь, — сказал он. — Ты здесь, но тебя нет. Ты как пустая комната. Я стучу, а там эхо. — Она прижала ладонь к его щеке. — Я тебя верну, Энди. Я тебя всегда возвращаю. Вот увидишь. Он не ответил. Она наклонилась и поцеловала его в лоб — как тогда, после убийства Быка. Потом поднялась и пошла за бинтом. А Эндрю остался сидеть на полу, глядя на труп, и гадал, сколько их ещё будет. Десять? Двадцать? Бесконечность? И ещё: сколько пройдёт времени, прежде чем он перестанет считать. Прежде чем перестанет замечать. Прежде чем станет таким же, как она. Может быть, я уже стал, — подумал он, и эта мысль не вызвала ни страха, ни протеста. Только знакомую, вязкую, удушающую пустоту. Которая была его единственной верной спутницей с тех самых пор, как ему исполнилось пятнадцать.
