Энди и Лейли: Навсегда вдвоём

      Первые дни слиплись в один бесконечный, мутный ком. Эндрю не мог бы сказать, сколько их прошло, даже если бы его спросили под дулом пистолета. Дни? Ночи? Он путал их, просыпался в сумерках, засыпал на рассвете, и время текло, как вода сквозь пальцы — без смысла, без направления, без цели.       Город принял его равнодушно. Таким, как он — потерянным, грязным, с пустым взглядом и рюкзаком за плечами, — здесь было место. Такие сходили за бездомных. Такие не вызывали вопросов. Такие исчезали незаметно, и никто не искал.       Первую ночь он провёл на автобусной остановке, свернувшись на холодной скамейке. Спал урывками, вздрагивая от каждого шороха. Каждый звук казался шагами. Каждая тень — её силуэтом. Один раз он проснулся с криком — ему привиделась Эшли, стоящая над ним с кухонным ножом и ласковой улыбкой. Но это был всего лишь фонарный столб.       Наутро он двинулся дальше. Куда — не имело значения. Лишь бы не стоять на месте. Стоять на месте означало думать, а думать он себе запретил.       Вторую ночь он провёл в ночлежке — бетонной коробке с железными койками и запахом хлорки пополам с мочой. Заплатил жалкие гроши, получил квитанцию, услышал от консьержки равнодушное «полотенце в шкафу, свет гасят в одиннадцать». Соседи по комнате — двое мужчин неопределённого возраста — даже не взглянули на него. Здесь никому не было дела до чужой истории. Здесь у каждого была своя.       Он лежал на жёстком матрасе, глядя в облупленный потолок, и пытался не думать. Мысли лезли сами — непрошеные, колючие, как осколки стекла. Где сейчас Эшли? Проснулась ли? Поняла ли уже, что он ушёл? Кричала ли? Плакала ли? Или просто села на его пустую кровать, уставилась в стену и начала ждать?       Он знал её. Она не будет плакать долго. Она разозлится. Истерика сменится ледяным спокойствием. А потом она начнёт искать. Она всегда искала. И талисман у неё — та штука, что пульсирует в темноте, — он поможет. Покажет ей дорогу. Приведёт её к нему, как компас, настроенный на его дыхание.       От этой мысли ему становилось душно. Он переворачивался на живот, зарывался лицом в подушку, но удушье не проходило.

***

      На третий день он открыл для себя алкоголь.       Не то чтобы он не пил раньше — пил, как все, по случаю. Но теперь случай был один: выжить. Заглушить голоса. Отключить память хотя бы на несколько часов. Дешёвое пойло из круглосуточного ларька, которое продавец протянул без чека и без слов, обжигало горло и проваливалось в желудок горячей тяжестью. Через полчаса мир становился мягче. Через час — почти сносным.       Он сидел в сквере на скамейке, прихлёбывал из пластиковой бутылки и смотрел, как мимо идут люди. Обычные люди. С работы, на работу, с детьми, с собаками, с пакетами из супермаркета. Они не знали. Они не могли знать, что парень на скамейке вчера ел суп из собственной матери. Что его руки по локоть в крови — невидимой, несмываемой ничем. Что его сестра сейчас, возможно, рыщет по городу в поисках его следа.       Иногда ему казалось, что он спит. Что всё это — один долгий, дурной сон, и скоро он проснётся в своей старой комнате, а за окном будет лето, и Эшли будет звать его завтракать. Но запах спирта из горлышка бутылки был слишком реальным. И холод ночами был реальным. И боль в груди была реальной.       Он начал заговаривать сам с собой — тихо, едва слышно, одними губами.       — Ты убил их. Ты убил их и съел. Ты — чудовище.       — Нет. Это она. Это всё она.       — Но ты держал нож. Ты резал. Ты ел. Ты не отказывался.       — Я не мог. Я не знаю. Я не помню.       — Врёшь. Ты всё помнишь. Ты просто не хочешь признавать.       Диалоги эти ни к чему не вели, только изматывали. Он замолкал, но через час начинал снова. Соседи по ночлежке стали коситься — может быть, слышали. Может быть, думали, что он сумасшедший. Может, так и было.

***

      Он похудел. Одежда повисла мешком. Волосы свалялись, ногти обломались, под глазами залегли тени — синевато-бурые, как старые синяки. В зеркалах он старался не смотреться, но иногда случайно ловил своё отражение в витринах и не узнавал себя. Оттуда смотрел кто-то другой — затравленный, серый, с бегающим взглядом. Живой мертвец. Ходячий труп.       Он вспомнил свидетельства о смерти, найденные в родительском сейфе. Может быть, он действительно умер тогда, в карантине. Может быть, всё, что случилось после, — только посмертная конвульсия, растянувшаяся на недели.       Однажды он попытался помолиться. Он не верил в Бога с тех пор, как ему исполнилось двенадцать и мать перестала водить их в церковь. Но сейчас, сидя в углу ночлежки, на грязном матрасе, он сложил руки и прошептал что-то — не слова даже, а обрывки слов, мольбу без адресата. «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это кончится. Пусть меня не найдут. Или найдут. Или что угодно. Я больше не знаю».       Ответа не было. Но, кажется, он и не ждал.

***

      Ему начали сниться сны. Не вещие — те остались у неё, вместе с талисманом. Обычные кошмары, в которых смешивалось всё: отец с перерезанным горлом читал газету, мать подавала суп и улыбалась, сосед-культист сидел в углу и чертил мелом круги на полу, а Эшли стояла в центре всего и протягивала к нему руки. Во сне она была выше, чем в жизни. И руки у неё были длиннее. Они тянулись через всю комнату, через все стены, через весь город — и хватали его за горло.       Он просыпался в поту. Пил из горлышка. Засыпал снова.       Однажды утром он проснулся не на койке, а на земле в каком-то проулке. Не помнил, как там оказался. Болели рёбра — может, упал. Может, его избили — с такими, как он, случалось. Он ощупал карманы: деньги на месте, нож на месте. Просто тело решило, что спать на земле — нормально. Просто сознание отключилось, не спросив.       Он сел, привалившись спиной к мусорному баку. Мимо прошёл прохожий, покосился и ускорил шаг. Эндрю его понимал. Он сам на себя смотрел с отвращением.       Сколько я ещё протяну?       Вопрос был риторическим. Деньги таяли. Галеты кончились. Воду он набирал в общественных туалетах, и от неё пахло ржавчиной. С каждым днём он опускался всё ниже, и дно было уже где-то рядом. Он чувствовал его — мягкое, илистое, засасывающее.       Но страшнее всего была не физическая деградация. Страшнее всего была мысль, которая просыпалась вместе с ним каждое утро и засыпала последней.       Я хочу, чтобы она меня нашла.       Он гнал её. Топил в алкоголе. Забивал самоуничижением. Но она возвращалась — тихая, настойчивая, как сердцебиение.       Я не могу без неё. Я ничего не могу без неё. Даже умирать не могу сам. Она мне нужна. Она — единственное, что у меня есть.       Он ненавидел эту мысль и цеплялся за неё одновременно. Эшли была его тюрьмой, но она же была его домом. Его проклятием и его спасением. Его палачом и его единственным человеком.       И когда он закрывал глаза, он вспоминал не кровь на руках, не мёртвые глаза матери, не хрип отца. Он вспоминал, как она спала рядом, положив ладонь ему на грудь. Как шептала «ты мой» с той абсолютной, непоколебимой убеждённостью, которая заменяла ей и веру, и мораль, и закон. Как улыбалась ему — единственному, кого признавала равным.       Никто больше не улыбался ему так. Никогда.

***

      На седьмой или восьмой день — он сбился — у него кончились почти все деньги. Он сидел на своей обычной скамейке, смотрел на серое, безразличное небо и думал, что делать дальше. Можно было попытаться найти работу — но кому нужен оборванный, трясущийся юноша без документов и без прошлого? Можно было украсть — он больше не питал иллюзий насчёт собственной морали. Можно было просто лечь и ждать.       Пока он думал, по руке прополз муравей. Маленький, чёрный, деловитый. Он спешил куда-то по своим муравьиным делам, не подозревая, что ползёт по руке убийцы.       Эндрю смотрел на него долго. Потом аккуратно, двумя пальцами, снял с запястья и пересадил на скамейку. Муравей замер на секунду и двинулся дальше.       Вот так. Жить. Просто жить. Не думать зачем.       Но у него не получалось.

***

      К исходу второй недели он перестал различать сны и явь. Реальность расслаивалась, крошилась, путалась. Иногда ему казалось, что он идёт по улице, а на самом деле он сидел в ночлежке. Иногда он слышал её голос — такой отчётливый, что оборачивался. «Энди. Энди, ты куда?» Но за спиной никого не было.       Он знал, что сходит с ума. Знал — и принимал это с тем же вялым безразличием, с каким когда-то глотал безвкусный суп. Сумасшествие было бы выходом. Сумасшествие освободило бы его от ответственности. «Это не я. Это мой больной разум. Я не виноват».       Но даже в этом он сомневался. Виноват. Ещё как виноват. И сумасшествие не спасёт.       Однажды вечером, сидя на своей скамейке, он увидел её.       Она стояла на другой стороне улицы — невысокая фигурка в знакомом домашнем платье, с развевающимися на ветру волосами. Она смотрела прямо на него и улыбалась. Той самой улыбкой.       Он замер. Сердце ударило в грудь — раз, другой, с перебоями. Бутылка выпала из пальцев, покатилась по асфальту. Он вскочил, хотел крикнуть — и осёкся.       На той стороне улицы никого не было. Только фонарь, только витрина закрытого магазина, только его собственное отражение в стекле.       Галлюцинация. Всего лишь галлюцинация.       Он опустился обратно на скамейку. Подобрал бутылку. Допил остатки. И вдруг, впервые за всё время, тихо, беззвучно засмеялся. Смех был сухим, лающим, невесёлым. Так смеются люди, которым больше нечего терять.       Я бегу от неё, а сам ищу её глазами в каждой толпе. Я ненавижу её, а сам мечтаю, чтобы она пришла. Я убил родителей, чтобы быть с ней, а потом сбежал. Я — противоречие. Я — ошибка. Я...       Он не закончил мысль. Вместо этого он закрыл лицо руками и долго сидел так, не двигаясь, пока вокруг сгущались сумерки.       Где-то далеко, в другом конце города, талисман на груди Эшли пульсировал ровным, терпеливым светом. Он знал, где её брат. Знал с самого начала. Просто ждал подходящего момента.       И момент приближался.