Вверх по лестнице.

Лестница пахнет хлоркой и сыростью. Этот запах въелся в стены дома так глубоко, что его не вытравить никаким ремонтом. Ландо знает это наверняка — он пытался. Три года назад, когда они только въехали, он собственноручно перекрасил все стены в подъезде, уговорил соседей скинуться на новые почтовые ящики и даже повесил горшки с искусственными цветами на площадках. Оскар тогда смеялся над ним — тихо, сдержанно, но с той особенной теплотой, которая появлялась в его глазах только когда он смотрел на Ландо. Теперь цветы запылились и выцвели, почтовые ящики снова облупились, а запах хлорки никуда не делся. Как и они сами — застрявшие в этой квартире, в этих отношениях, в этой бесконечной, выматывающей войне. Ландо поднимается медленно, пересчитывая ступеньки, которые знает наизусть. Четырнадцать до первой площадки. Ещё пять — и поворот. Потом ещё девять. Он помнит каждую выбоину в бетоне, каждую трещину на стене, каждое пятно на потолке. Он провёл слишком много времени на этой лестнице — то возвращаясь домой слишком поздно, то уходя слишком рано, то просто сидя на ступеньках между этажами, потому что зайти в квартиру не было сил. Сегодня суббота. Оскар, наверное, дома — спит, либо сидит в ванной, а может читает на кухне. Раньше Ландо знал его расписание наизусть. Раньше они подстраивали свои дни друг под друга, чтобы пересекаться как можно чаще, чтобы обедать вместе или засыпать одновременно. Теперь они расходятся по разным комнатам, едва услышав шаги другого. Ландо перебирает в уме слова, которые собирается сказать. Они жгут язык, скребутся в горле, требуют выхода, но он знает — когда он откроет дверь и увидит лицо Пиастри, все подготовленные фразы рассыплются в пыль. Он репетирует монологи часами, проигрывает диалоги в голове, выстраивает аргументы — а потом встречает этот отстранённый, безучастный взгляд и забывает всё, кроме одного: он любит этого человека. Любит до безумия, до тошноты, до дрожи в пальцах. И эта любовь никому не нужна. Мысль, которая внезапно стучит в висках, не похожа на панику. Скорее на холодное, отстранённое любопытство: как до тебя дойдёт известие? Будет ли это звонок от его матери — сухой, сбивчивый голос с другого конца света, от которого у Оскара, наверное, похолодеют пальцы? Или новостная строка в телефоне, короткая и безжалостная, как приговор? Или кто-то из общих знакомых — кто-то, кто не знал, не понимал, не видел, — напишет сообщение с соболезнованиями, и Оскар прочитает его, машинально потирая переносицу, тем самым жестом, который Ландо ненавидит и обожает одновременно? Или он сам обнаружит его выходя утром на улицу в очередной попытке побега из их квартиры? Будет ли ему больно? Или он просто пожмёт плечами, наденет наушники и продолжит жить в своём теле — таком удобном, таком чужом, — как ни в чём не бывало? А что почувствует сам Ландо за два или три этажа до смерти? Пока что он не чувствует ничего, кроме противного скрежета в груди и желания, чтобы Оскар наконец сорвался. Чтобы закричал, ударил, чтобы сделал хоть что-то — хоть что-то, что докажет, что Ландо для него существует. Довести себя и его до истерики — кажется, это единственное, что у него получается хорошо.

***

Они познакомились пять лет назад. Ландо помнит этот день в мельчайших деталях — не потому что он был каким-то особенным, а потому что он прокручивал его в голове столько раз, что воспоминания стёрлись до дыр. Был дождь. Ландо опоздал на встречу, влетел в кофейню весь мокрый и взъерошенный, ругаясь сквозь зубы. Заказал эспрессо, обернулся — и увидел Оскара. Тот сидел за угловым столиком, читал книгу в мягкой обложке и пил чёрный чай. Никакого сахара, никакого молока. Ландо запомнил это, потому что потом, когда они начали жить вместе, всегда ставил первым делом на стол сахарницу — и Оскар всегда отодвигал её в сторону с лёгкой улыбкой. — Ты никогда не запомнишь, да? — говорил он каждый раз. — Я помню, — отвечал Ландо. — Просто надеюсь, что однажды ты передумаешь. Пиастри не передумал ни разу. Оскар вообще никогда не менял своих привычек. Он был самым стабильным, предсказуемым и надёжным человеком из всех, кого Ландо знал. Он вставал в семь утра, даже по выходным, пил чай без сахара и читал по книге в неделю. Он никогда не повышал голос. Никогда не жаловался и никогда не плакал. Тогда, в кофейне, Ландо подошёл к нему первым. Просто потому что не мог не подойти — этот парень выглядел таким чужеродным в шумном, суетливом зале, таким спокойным и отстранённым, что Норрису захотелось узнать, что скрывается за этим фасадом. Он сказал какую-то глупость — что-то про книгу, про погоду, про то, что они, кажется, учились в одном университете. Оскар поднял на него глаза, и Ландо пропал. У него были глаза человека, который видел слишком много и всё равно остался стоять. Не холодные — скорее, уставшие и осторожные. Он отвечал коротко, почти односложно, но Ландо не отступал. Он был настойчивым, когда хотел чего-то, а этого парня он захотел сразу — захотел его внимание, его интерес, его улыбку, его всего. Они проговорили до закрытия кофейни. Потом гуляли под дождём, потому что у Оскара не было зонта, а у Ландо был, но он соврал, что забыл его дома. Оскар раскусил его ложь сразу, но почему-то промолчал. Позже он признался, что его подкупила именно эта глупая, прозрачная уловка. — Ты хотел побыть со мной ещё, — сказал он тогда, и в его голосе прозвучало что-то похожее на удивление. — Ты действительно хотел побыть со мной ещё. — Конечно, хотел, — ответил Ландо. — Я всё ещё хочу. И кажется всегда буду хотеть. Оскар посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, а потом улыбнулся — впервые по-настоящему, не вежливо, не сдержанно, а так легко, что у Ландо перехватило дыхание. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю, — ответил Ландо. — Но тебе это кажется нравится. — Да, — согласился Оскар. — Нравится. Это было началом. Началом всего — их дружбы, их любви, их медленного, мучительного падения в пропасть, из которой ни один из них не мог выбраться

***

Ключ проворачивается в замке с мерзким скрипом. Надо бы смазать петли — Ландо думает об этом каждый раз, когда открывает дверь, и каждый раз забывает. В квартире темно, только из ванной пробивается узкая полоска света. Оскар сидит на полу, привалившись спиной к стиральной машинке, и смотрит в одну точку. Его лицо — безучастная маска, но Ландо знает: под этой маской что-то крошится, медленно и неумолимо. Они не разговаривали три дня. Три дня — это много или мало? Для двух людей, которые когда-то дышали друг другом, это вечность. Когда-то они не могли провести врозь и трёх часов — Оскар писал Ландо сообщения из универа, Ландо звонил Оскару во время обеденных перерывов, они перекидывались глупыми фотографиями и бесконечными голосовыми сообщениями. Теперь они существуют в одной квартире, как два призрака, случайно оказавшиеся в одном месте. Он проходит в ванную. Оскар поднимает голову, и на секунду в его глазах мелькает что-то — не радость, не облегчение, скорее привычное узнавание. Да, это ты. Да, ты всё ещё здесь. Да, мы всё ещё в этом вместе. — Я иду вверх по лестнице, — говорит Ландо, и собственный голос кажется ему чужим, деревянным. — Я знаю, тебе хочется истерики. Оскар переводит на него взгляд. В этом взгляде нет ни злости, ни удивления. Только усталость — глубокая, застарелая, въевшаяся в кости. — Только я уже потерял себя, — отвечает он ровно, и каждое слово падает, как камень в воду. — И теперь ты для меня — не большая потеря. Ландо ждал чего-то такого, но всё равно внутри что-то обрывается. “Не большая потеря”. Забавно. Когда-то он был для Оскара целым миром — теперь стал строчкой в списке утрат, и ведь даже не самой важной. — Хотя иногда, признаюсь, мне бывает куда комфортней в твоём теле, — продолжает Оскар, поднимаясь на ноги. Его движения скованные, как у сломанной куклы, которую пытаются заставить танцевать. — Чем в своём чучеле из дешёвой полупрозрачной материи. Он подходит ближе. Ландо чувствует исходящий от него запах — зубная паста, мыло, что-то ещё, неуловимое и болезненное. Оскар часами сидит в ванной, когда думает, что Ландо не знает. Иногда он включает воду, чтобы заглушить звуки, но Ландо всё равно знает. Он слышит, как Оскар дышит — часто, с надрывом, словно ему не хватает воздуха. Он слышит, как его пальцы скребут по кафелю. И он так же слышит тишину, которая наступает потом, — самую страшную тишину в мире, потому что она означает, что Оскар ушёл в себя так глубоко, что его не достать. — Не пугайся, — говорит Оскар, и его губы трогает тень улыбки — горькой и кривой. — Я также безразличен ко всему — не только к тебе. Пауза. Он отводит глаза, и маска на секунду даёт трещину. Ландо видит это — мельчайшее, почти неуловимое движение лицевых мышц, которое выдаёт его с головой. Оскар никогда не умел врать по-настоящему. Он мог молчать, мог уходить от ответа, мог переводить тему — но когда он пытался лгать, его лицо всегда выдавало его. — Чёрт, я опять сказал глупость. Я опять сказал правду, прости. — Ты всегда извиняешься за правду, — говорит Ландо. — Потому что правда — это всё, что у меня есть. И она всегда всё портит. В ванной тихо. Капает вода из крана — Ландо опять забыл завернуть его до конца. На стиральной машине лежит открытый тюбик зубной пасты, рядом — мыльница с обмылком. Оскар купил это мыло месяц назад, когда они ещё пытались делать вид, что всё в порядке. У них тогда был очередной «хороший период» — один из тех, когда они договаривались начать всё сначала, быть честнее, разговаривать больше. Такие периоды обычно длились несколько дней, иногда — пару недель. Потом всё возвращалось на круги своя: Оскар замыкался в себе, Ландо начинал паниковать, и они снова расходились по разным углам квартиры. — Ты просишь любви и ещё чуть-чуть больше, — Оскар прислоняется лбом к дверному косяку, и его голос звучит глухо, словно из-под воды. — Я пытался в себе найти хоть что-то похожее, но безрезультатно. У меня две дороги — в окно и в Тибет. Ландо смотрит на него. На острые плечи, на бледную кожу, на пальцы, которые нервно теребят манжет рубашки. Оскар носит старые рубашки Ландо — они ему велики, висят мешком, но он всё равно их надевает. Когда-то это было мило. Когда-то он сам специально оставлял свои вещи у Оскара, чтобы у того был повод зайти ещё. Теперь это просто привычка, от которой никто из них не может избавиться. Оскар — человек с ледяным сердцем. Он говорил это с самого начала. — Я не умею любить так, как ты, — сказал он Ландо на третьем месяце отношений. Они лежали в постели, был поздний вечер, за окном шёл снег. — Во мне что-то сломано. Я чувствую всё не так, как другие люди. Меньше, глуше и как-то холоднее. — Неправда, — ответил тогда Ландо. — Ты просто боишься. — Может быть. Но это не меняет сути. Ландо потратил годы, пытаясь доказать Оскару, что он способен чувствовать. Он искал трещины в его броне, находил их, заполнял собой — и каждый раз, когда ему казалось, что он наконец пробился, Оскар снова закрывался. Это была бесконечная игра в догонялки, в которой никто не мог победить. — А, я знаю, ты остаёшься в этом затхлом городе из-за меня только, — говорит Ландо, и слова царапают горло. — Я не хотел вмешиваться, я не хотел прикасаться к тому, что ты зовёшь жизнью. Я слишком слаб, чтобы лететь за тобой, я тону. Это была правда. Он тонет — медленно, неотвратимо. И тащит Оскара за собой. Они оба идут ко дну, цепляясь друг за друга, и это давно не любовь, а какая-то отчаянная попытка не остаться в одиночестве. Оскар остаётся в этом городе, в этой квартире, в этой грёбаной реальности только из-за него. Ландо знает это, потому что у Оскара были планы — большие планы, которые он отложил в долгий ящик ради их отношений. Он должен был уехать в другую страну, поступить в магистратуру, начать новую жизнь. Вместо этого он остался здесь — в промозглом, сером городе, где единственное светлое пятно — это Ландо, который с каждым днём становится всё менее ярким. — У тебя были шансы, — говорит Норрис. — Ты мог уехать. Мог начать всё заново. Почему ты остался? Оскар молчит долго. Потом поднимает глаза, и в них плещется что-то, чего Ландо никогда не видел раньше — что-то похожее на отчаяние. — Потому что я надеялся, что ты спасёшь меня. — Я не могу спасти даже себя. — Я знаю, — говорит Оскар. — Я знаю.

***

Их первая серьёзная ссора случилась через год после знакомства. Ландо уже не помнит, с чего всё началось — какая-то мелочь, недопонимание, глупый спор из-за немытой посуды или невыключенного света. Но он помнит, чем всё закончилось: Оскар сидел на полу в спальне, обхватив колени руками, а Ландо стоял над ним и кричал. Кричал и не мог остановиться, хотя видел, как Пиастри сжимается, как его плечи дрожат, как он закусывает губу до крови, чтобы не заплакать. — Ты вообще ничего не чувствуешь! — бросил ему Ландо в лицо. — Ты как чёртов робот, как кукла. С тобой невозможно быть рядом! И тогда Оскар поднял голову. Его глаза были сухими, но в них стояло такое выражение, что Ландо осёкся на полуслове. — Ты прав, — сказал он тихо. — Я ничего не чувствую. Я пытаюсь, но не могу. Я смотрю на тебя и знаю, что должен чувствовать — должен радоваться, когда ты смеёшься, должен грустить, когда тебе плохо, должен злиться, когда мы ссоримся. Но внутри у меня пустота. Всегда была. Я притворяюсь, Ландо. Я притворяюсь каждый день, каждую минуту, и это выматывает меня так, что я не могу дышать. Ландо опустился рядом с ним на пол. Взял его за руку — холодную и безжизненную. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что боялся, что ты уйдёшь. Все уходят, как только понимают, что я не могу дать им то, что они хотят. — Я не уйду, — пообещал Ландо. — Я останусь. Оскар посмотрел на него долгим взглядом, и на его лице отразилось что-то, чего Ландо никогда не видел раньше. Надежда. Робкая, неуверенная, почти детская надежда на то, что, может быть, в этот раз всё будет по-другому. Ландо подвёл его.

***

Но Оскар вдруг вскидывается, и в его глазах вспыхивает что-то — не гнев, нет. Что-то гораздо более хрупкое, гораздо более ценное, чем любые слова. — Но я не лгал, — говорит он, и голос его дрожит вопреки всем его усилиям сохранить спокойствие. — Я люблю. Люблю настолько, насколько это позволено человеку с ледяным сердцем. Ландо замирает. Оскар делает шаг вперёд, и теперь они стоят так близко, что можно пересчитать ресницы, можно увидеть золотистые крапинки в его радужке, можно почувствовать его дыхание на своей коже — тёплое, прерывистое, пахнущее мятой. — А ты не гасни, пожалуйста. Я умоляю. Мне очень дорого всё это. Я хочу быть только с тобой, я всегда буду рядом. В комнате тихо. Только слышно, как на кухне капает вода из крана — монотонно, бесконечно, как метроном, отмеряющий секунды их общей жизни. Ландо чувствует, как внутри что-то ломается — не резко, не с хрустом, а медленно, как старая плотина, которая больше не может сдерживать напор воды. Хочется плакать, но слёз нет. Хочется кричать, но голос сел. Вместо этого он протягивает руку и касается груди Оскара — там, где под тканью рубашки бьётся сердце. Живое и настоящее. Вопреки всему, что Оскар говорит о себе. — Хочешь, крохотное сердце моё возьми, — шепчет Ландо. — Разбей, носи осколки, как бусы. Только дай мне эту иллюзию того, что я ещё юн, что у меня всё в порядке. Оскар молчит. Просто накрывает его ладонь своей и сжимает — крепко, до боли в костяшках. Его пальцы холодные, как всегда, но Ландо привык. Он полюбил этот холод так же, как полюбил всё остальное в нем— его молчание, его отстранённость, его редкие, но такие драгоценные моменты тепла. — Я не хочу разбивать твоё сердце, — говорит Оскар едва слышно. — Я хочу сохранить его. Но я не знаю как. — Просто будь рядом. — Я рядом. Я всегда был рядом. — Тогда почему мне так одиноко? Этот вопрос повисает в воздухе между ними — тяжёлый, невыносимый, лишённый ответа. Оскар отводит глаза, и Ландо видит, как дёргается его кадык. Он знает этот жест. Он делает так, когда хочет что-то сказать, но не может. Когда слова застревают у него в горле, как кость. — Я устал, — говорит Оскар наконец, и это не ответ. — Давай завтра поговорим. Он идёт в спальню, и через минуту оттуда доносится скрип пружин. Ландо остаётся в коридоре один. “Завтра.” У них было столько этих “завтра”, что хватило бы на целую жизнь. Только жизнь эта почему-то оказалась похожей на заезженную пластинку: дни словно бритвы, ночи полны крыс.

***

Ландо не всегда был таким. Когда-то он был солнечным мальчиком , как минимум так говорила его мама. Он смеялся громко, любил обниматься, заводил друзей в каждом новом городе, куда заносила его семья. У него была лёгкая походка и лёгкий характер, и люди тянулись к нему, как цветы к солнцу. Всё изменилось, когда он встретил Оскара. Нет, Оскар не был в этом виноват. Он просто стал катализатором — тем самым элементом, который запустил химическую реакцию, дремавшую в Ландо годами. Тревожность, которая раньше пряталась глубоко внутри, вырвалась наружу. Страх одиночества, который он так умело маскировал общительностью, стал невыносимым. Потребность быть любимым — не просто нравиться, не вызывать симпатию, а быть любимым по-настоящему, глубоко и безоговорочно — превратилась в одержимость. Оскар давал ему эту любовь — как умел. Но Ландо всегда хотелось больше. Больше слов, больше прикосновений, больше подтверждений, больше, больше, больше, всегда больше всего. Он высасывал Оскара досуха, а когда тот отстранялся, чтобы перевести дух, воспринимал это как отвержение. — Ты слишком многого хочешь, — сказал однажды Оскар. Они лежали в постели после неудачного секса — Ландо не смог кончить, разозлился, накричал на Оскара, а потом плакал у него на плече. — Я не могу дать тебе всё. Я не волшебник. — Я не прошу многого, — ответил Ландо. — Просто... просто покажи мне, что я тебе не безразличен. — Ты мне не безразличен. Ты — единственное, что мне не безразлично. Но я не умею это показывать. — Научись. — Я пытаюсь, Ландо. Каждый день пытаюсь. Это было правдой. Оскар действительно пытался. Он стал чаще писать сообщения — короткие, но нежные. Он научился готовить любимое блюдо Ландо — пасту с морепродуктами. Он даже начал смотреть фильмы, которые выбирал Ландо, хотя раньше предпочитал только документалки и лекции. Но Ландо всё равно было мало. Ему казалось, что Оскар делает это не потому что хочет, а потому что должен. И это обесценивало все его старания.

***

Ландо остаётся в ванной. Закрывает дверь на щеколду — привычка, выработанная годами. В их квартире нет места личному пространству, но туалет и ванная — последние бастионы, где можно побыть одному. В зеркале — чужое лицо, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Он машинально выдавливает зубную пасту на щётку, смотрит, как белая полоска ложится на щетину. И вдруг его накрывает. Это происходит внезапно — волна такого чудовищного отчаяния, что перехватывает дыхание. Ландо сгибается пополам, цепляясь за край раковины, и его рвёт — не содержимым желудка, а чем-то гораздо более тёмным и страшным. Рвёт словами, которые он никогда не говорил. Рвёт любовью, которую не смог удержать. Рвёт надеждой, которая умерла так давно, что он даже не заметил. Кафель, зубная паста, мыло и сумасшествие. Невозможно любить так сильно. Он сползает на пол. Плитка холодная, должна быть отрезвляющей, но ему всё равно. Он прижимается лбом к кафелю и закрывает глаза. Перед внутренним взором проносятся картинки — их первое свидание, их первый поцелуй, их первая совместная ночь. Как Оскар улыбался ему — робко, неуверенно, но так тепло. Как они строили планы — съездить в Японию, завести кота, купить дом за городом. Как всё это рассыпалось, медленно и неумолимо, превращаясь в рутину из взаимных упрёков и молчаливых обид. Ландо вспоминает тот день, когда всё пошло под откос окончательно. Они собирались на день рождения к общему другу. Оскар надел рубашку, которую Ландо подарил ему на годовщину — тёмно-синюю, в тонкую полоску, — и Ландо вдруг осознал, что больше не помнит, когда в последний раз видел Оскара по-настоящему красивым. Не просто привлекательным, а именно красивым — светящимся изнутри, живым. Сейчас перед ним стоял бледный, измождённый человек с потухшими глазами, и Ландо понял, что это он его таким сделал. Вечеринка прошла ужасно. Ландо пил слишком много, Оскар сидел в углу с каменным лицом, и все вокруг чувствовали напряжение между ними. По дороге домой они поругались — Ландо уже не помнил из-за чего. Помнил только, как Оскар сказал: «Я больше не могу», — и вышел из такси, хлопнув дверью. В ту ночь Пиастри не ночевал дома. Ландо не спал до утра, сходя с ума от беспокойства. Он звонил ему десятки раз, писал сообщения, умолял вернуться. Оскар ответил только под утро: «Я в порядке. Не ищи меня». Через два дня Оскар вернулся. Не объяснил, где был и не извинился. Просто переступил порог, как ни в чём не бывало, и Ландо, обессиленный тревогой, не стал задавать вопросы. С этого момента между ними образовалась трещина, которую они оба предпочли игнорировать. Игнорировали месяцами. Игнорировали годами. И теперь трещина превратилась в пропасть, через которую нельзя перекинуть мост. Ландо приходит в себя через несколько минут. До рассвета ещё далеко. Ночь бесконечна, и в этой бесконечности Оскар спит, завернувшись в одеяло, и больше не выносит его. Ландо знает это. Чувствует каждой клеткой. Он прислоняется лбом к холодному кафелю и думает о том, что нельзя умереть, не попросив прощения. Но прощения просить не у кого. Оскар уже потерял себя — что ему извинения Ландо? Что ему его смерть? “Ты для меня — не большая потеря.” Слова, которые теперь невозможно вытравить из памяти. Ландо выходит в коридор и смотрит на входную дверь. Представляет, как открывает её и шагает на лестницу. Только на этот раз — не вниз, а вверх. Туда, где последний пролёт, технический этаж и выход на крышу. Дни словно бритвы, ночи полны крыс. Я иду вверх по лестнице, ведущей вниз. Он хватается за ручку — так крепко, что побелели пальцы. Он не хочет умирать. Он просто хотел, чтобы Оскар обернулся. Чтобы сказал: «Вернись». Чтобы его ледяное сердце дало трещину и из неё хлынуло что-то — пусть не любовь, пусть хотя бы сожаление. Но Оскар спит. Или может делает вид, что спит. Ландо отпускает ручку. Он не выходит на лестницу — пока нет. Вместо этого он проходит на кухню, садится за стол и кладёт голову на скрещенные руки. Перед глазами — пустота. В груди — тяжесть. В мыслях — бесконечный, зацикленный монолог. Я прихожу к бесконечности, когда утро и ты спишь, не выносишь меня больше. Я наступаю на одни грабли, и я знаю, что в тебе столько же боли. Знаю, что в тебе та же самая вселенная, тот же самый космос. Но всё это очень сложно, для меня это слишком просто. Это действительно просто — разрушить то, что когда-то было целым. Ландо делал это так много раз, что это стало его второй натурой. Он разрушал свои отношения с родителями, срываясь на них по пустякам. Он разрушал любую дружбу, исчезая на недели без объяснений. И теперь он разрушил единственное, что ему было по-настоящему дорого — эту тихую, хрупкую и странную любовь. Человека, который сказал ему: “Я люблю настолько, насколько это позволено”. Человека, который умолял: “Не гасни, пожалуйста”. Человека, который обещал всегда быть рядом — и действительно был рядом, несмотря ни на что. И что сделал Ландо? Он попросил разбить его сердце и носить осколки как бусы. Он превратил их отношения в поле битвы, где каждое слово — оружие, каждое прикосновение — акт насилия. Он довёл их обоих до точки невозврата, и теперь единственный выход, который он видит, — это выход на крышу. Ночь бесконечна, ты никогда не проснёшься, я боюсь скоротать, онанируя шестой раз за ночь, рискуя упасть без сил. Что-то важное упустил, чуть не сорвал раковину, падая, кончил воздухом. Последнее приключение. Пожалуйста, пусть моё сердце выдержит. Нельзя умереть, не попросив прощения. Он просидел на кухне до рассвета. Когда первые солнечные лучи пробились сквозь занавески, он встал, умылся холодной водой и тихо вышел в коридор. Из спальни не доносилось ни звука. Оскар спал — или все еще делал вид, что спал. Ландо не стал проверять. Он открыл входную дверь и шагнул на лестницу.

***

Запах хлорки и сырости ударил в ноздри. Ландо поднялся на один пролёт, на второй, на третий. Ступеньки скрипели под ногами — привычный, почти родной звук. На площадке четвёртого этажа он остановился перевести дух. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучало. За два или три этажа до смерти — что я почувствую? Он думал об этом моменте сотни раз. Представлял его в мельчайших деталях: как выйдет на крышу, как подойдёт к краю, как посмотрит вниз. В его фантазиях всегда было что-то героическое — последний полёт, освобождение, триумф. Но реальность оказалась гораздо прозаичнее. Он просто стоял на грязной лестнице, дышал спёртым воздухом и чувствовал, как ноют колени. Он пошёл дальше. Пятый этаж, затем шестой. Ещё один пролёт — и дверь на технический этаж. Она всегда была не заперта — Ландо проверял. Однажды, во время очередной ссоры, он уже поднимался сюда. Тогда ему не хватило духу, и он вернулся домой, а Оскар даже не заметил его отсутствия. Но сегодня всё по-другому. Он толкнул дверь и вышел на крышу. Утреннее небо было бледно-голубым, почти белым. Где-то далеко гудели машины, лаяли собаки, звучала приглушённая музыка из чьего-то открытого окна. Мир просыпался, не подозревая, что для кого-то он скоро навсегда погаснет. Ландо подошёл к краю. Перил не было — только невысокий бортик, в который можно упереться ногами. Он сел, свесил ноги вниз. Высота была метров двадцать пять — достаточно, чтобы не оставить шансов. Ветер трепал волосы, забирался под одежду и холодил кожу. Дни словно бритвы, ночи полны крыс. Он достал телефон. На экране — их общая фотография: Оскар улыбается, Ландо корчит рожицу, на заднем плане море и закатное небо. Греция, три года назад. Кажется самый счастливый период их жизни. Он открыл чат с Оскаром. Набрал: «Прости». Стер. Набрал: «Я люблю тебя». Стер. Набрал: «Вернись» — и уставился на слово, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Вернись. Он хотел попросить Оскара вернуться, но осознал, что это он сам уходит. Он сам уходит, а просит вернуться того, кто остаётся. Я просто хотел тебя подразнить. Я просто хотел тебя попросить — вернись. Он представил лицо Оскара, когда тот проснётся. Представил, как он выйдет в коридор и увидит приоткрытую дверь. Как заглянет в ванную — там никого. Как пройдёт на кухню — пусто. Как достанет телефон и наберёт номер Ландо. Как услышит гудки — длинные, бесконечные, — а потом сброс. Представил, как Оскар узнает новость. Как его родители позвонят, срывающимся голосом сообщат то, что невозможно сообщить. Как Оскар выслушает их молча, не перебивая, а потом повесит трубку и будет сидеть, глядя в одну точку. Как его пальцы начнут дрожать — сначала едва заметно, потом всё сильнее. Как он прижмёт руки к лицу и издаст звук — низкий, горловой, похожий на вой раненого зверя. Будет ли ему больно? Ландо надеется, что да. Надеется, что Оскар наконец почувствует — хотя бы сейчас, хотя бы так. Что его ледяное сердце треснет и из него хлынет всё, что он прятал годами. А что почувствует сам Ландо за два или три этажа до смерти? Ничего. Он чувствует абсолютно ничего.

***

Ландо убрал телефон в карман. Встал на ноги, балансируя на краю. Ветер усилился, толкая его в спину, словно подгоняя. Где-то внизу проехала машина — водитель даже не поднял голову. Люди редко смотрят вверх. Они слишком заняты своими жизнями, чтобы замечать чьи-то смерти. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором возникло лицо Оскара — не такое, как сейчас, уставшее и потухшее, а такое, каким оно было три года назад в Греции. Оскар улыбается, его волосы растрёпаны ветром, на носу — солнечные очки, сдвинутые на лоб. Он говорит что-то — Ландо не помнит слов, только интонацию, тёплую и нежную. «Я хочу быть только с тобой». «Я всегда буду рядом». — Ты врал, — шепчет Ландо в пустоту. — Ты не рядом. Тебя нет. Тебя никогда не было. Ты был где-то далеко, в своём ледяном мире, и я не смог до тебя достучаться. Но даже произнося это, он знает, что не прав. Оскар был рядом. Всегда был. Это Ландо не умел принимать ту любовь, которую ему давали. Ему нужно было больше, ещё больше, всегда больше — и в этой жадности он упустил самое главное. Он открыл глаза. Посмотрел вниз. Асфальт, мусорные баки, чья-то припаркованная машина. До земли лететь три-четыре секунды. Достаточно, чтобы пожалеть, но недостаточно, чтобы передумать. Пожалуйста, пусть моё сердце выдержит. Нельзя умереть, не попросив прощения. Он не молился с детства. Но сейчас, стоя на краю, он сложил руки и прошептал — сам не зная кому: — Прости меня, Оскар. Я не смог. Я не сумел. Прости. А потом он просто подался вперёд.

***

Когда тело встречается с асфальтом, Оскар резко открывает глаза. Он не слышал звука удара — слишком высоко, слишком плотно закрыты окна. Но что-то разбудило его. Не шум, не толчок, а какая-то внезапная, острая пустота в груди. Словно кто-то вырвал у него сердце и оставил взамен чёрную дыру. Оскар садится на кровати. Прислушивается. В квартире тихо — неестественно тихо, словно весь мир затаил дыхание. — Ландо? — зовёт он хрипло. Никто не отвечает. Оскар встаёт, набрасывает халат поверх пижамы — это старый халат Ландо, флисовый, с пятном от кофе на рукаве, — и идёт в ванную. Там горит свет, на полу разбросаны вещи, на раковине лежит открытый тюбик зубной пасты. Оскар выключает кран, закручивает колпачок на пасте, машинально подбирает с пола мокрое полотенце. — Ландо? Кухня пуста как и гостиная. В коридоре висит куртка Ландо — та самая, джинсовая, с потёртостями на локтях, которую он носил ещё в универе. Оскар касается её рукой, словно ожидая, что ткань сохранила тепло его тела. Входная дверь приоткрыта. Оскар замирает. Сердце — то самое, которое он называет ледяным, — делает один оглушительный удар и замирает вместе с ним. Из приоткрытой двери тянет сквозняком. На лестничной площадке тихо. Оскар выглядывает наружу, видит на ступеньках грязный след — кто-то наследил, поднимаясь наверх. Или спускаясь вниз. Или... Он не помнит, как оказался на улице. Не помнит, как сбежал по ступенькам, перепрыгивая через две. Не помнит, как выскочил из подъезда и увидел то, что осталось от человека, которого он любил — настолько, насколько это позволено человеку с ледяным сердцем. Он не кричит. Не плачет. Просто опускается на колени прямо там, на асфальте, и берёт Ландо за руку. Рука ещё тёплая. — Ты не попрощался, — говорит Оскар бесцветным голосом. — Ты даже не попрощался. Вокруг начинается суета — кто-то кричит, кто-то вызывает скорую, кто-то пытается оттащить его от тела. Но Оскар ничего не слышит. Он смотрит в лицо Ландо — умиротворённое, почти счастливое, — и чувствует, как внутри у него что-то окончательно замирает. Лёд, который всегда был его защитой, его панцирем, его проклятием, теперь становится всем его существом. Больше никаких трещин. Никаких проблесков тепла. Только холод. Только бесконечный, всепоглощающий, мёртвый холод.

***

Дни словно бритвы, ночи полны крыс. Проходят недели. Оскар не уезжает из города. Он остаётся в их квартире, спит на их постели, пьёт чай без сахара, перечитывает старые книги. Иногда он разговаривает с пустотой, представляя, что Ландо сидит рядом и слушает его своим обычным, чуть рассеянным взглядом. — Я врал, — говорит он тёмным вечером. — Когда сказал, что ты — не большая потеря. Ты был потерей. Ты был потерей всего. Всей моей жизни. Всего, что я когда-либо имел. Он не плачет. Слёзы так и не приходят. Ледяное сердце бьётся ровно и глухо, отмеряя секунды, минуты, часы бесконечного одиночества. Иногда он поднимается на крышу. Садится на край, свешивает ноги и смотрит вниз. Представляет, что чувствовал Ландо в последние секунды. Думает о том, что мог бы последовать за ним — и не делает этого. Не из страха или надежды. Просто потому что Ландо хотел, чтобы он жил. Чтобы носил осколки его сердца, как бусы. Чтобы помнил. Цепляясь за карниз, я просто хотел тебя попросить — вернись. Оскар не верит в загробную жизнь. Но иногда, стоя на краю крыши, он тихо шепчет: — Вернись. Ветер уносит его слова. Город живёт своей жизнью. А по лестнице, пахнущей хлоркой и сыростью, больше никто не поднимается — ни вверх, ни вниз.