Crimson hour

Je voulais juste te dire "je t'aime" à ma manière

I. Квартира Спор о пентхаусе длился несколько недель, хотя «спор» было не совсем верным словом: скорее череда холодных войн, которые перемежались мелкими стычками за ужином, на задних сиденьях такси или глубокой ночью, когда опьянённый вином и послевкусием близости Винсент медленно проводил пальцами вниз по своей груди, по шраму, уводя их ниже и заставляя взгляд Аластора следовать именно туда, куда он указывал. — Разве не было бы чудесно жить вместе? Просыпаться рядом со всем этим каждое утро? Аластор, обнажённый и не считая очков, вздыхал: — Только не снова, Винсент. Позиция Аластора была проста: он не хотел съезжаться и не хотел, чтобы Винсент находился в его пространстве. У него имелся собственный распорядок, а квартира была обустроена в том единственном порядке, который работал: каждый предмет на своём месте, каждый час подотчётен. Мысль о том, что чужие вещи, чужой шум и чужое присутствие навсегда встроятся внутрь этого порядка, была для него невыносима. — Мне нужно собственное пространство, — говорил Аластор, и тон его не предполагал продолжения разговора. — Но мы и так проводим почти все ночи вместе! — ныл Винсент. — Именно поэтому я и предлагаю выкупить верхний этаж в этом здании. Это всё равно будет отдельное пространство, но я смогу быть рядом с тобой. — Он попытался улыбнуться той самой обаятельной улыбкой, которая действовала на стольких инвесторов, журналистов и даже однажды на мэра на благотворительном вечере, — но лицо Аластора было кирпичной стеной. — Это означает, что ты будешь жить в моём здании, а поскольку это здание принадлежит мне, я не позволю тебе купить эту квартиру. Разговор окончен. Винсент надулся. Штука была в том, что он мог купить почти любое здание в Нью-Йорке, но, судя по всему, не то, в котором находился Аластор. Спор продолжался отдельными сериями. Винсент, не привыкший получать отказы, снова и снова возвращался к этой точке, будто одно лишь повторение было способно источить решимость Аластора. Он пробовал убеждение, затем переговоры, затем угрозы, затем обаяние, затем капризы. Он пробовал игнорировать Аластора и делать вид, что не скучает по нему, но всякий раз сдавался первым. Он попробовал даже соблазнение: шептал, что Аластор может запереть его на неделю, приковать к кровати и делать с ним всё, что захочет. Аластор выслушивал всё это с терпением человека, стоящего в очень длинной и очень скучной очереди. Иногда он кивал и произносил: «Понимаю» или «Как увлекательно», – но так же часто он попросту обрывал разговор словом, жестом или тем, что выходил из комнаты. Винсент даже обратился за помощью к Ниффти. — Ниффти, как мне добиться от Аластора согласия на мой переезд сюда? — спросил он, стоя в баре за два часа до открытия и держа коробку фисташковых круассанов как подношение. Она выхватила круассан, откусила здоровенный кусок и прожевала его с медленным, обдуманным смакованием. — Если хочешь чего-то от него – сделай так, чтобы перед этим невозможно было устоять. Винсент думал об этом несколько дней и перебрал в памяти историю каждой успешной сделки, которую когда-либо заключал, и осознал, что ни одна из них здесь не применима. Он подходил к этому как к сделке: определял позицию Аластора, прощупывал слабые места, корректировал подачу, – но Аластор не был сделкой, и их отношения никогда не существовали на равных, а каждая попытка Винсента встать на ровную почву проваливалась, потому что почва не была ровной. Тогда он позвонил своему управляющему капиталом. — Мне нужно добавить человека ко всем моим счетам, — сказал он, — ко всем без исключения: банковским, брокерским, ко всем объектам недвижимости и к фонду. Полные полномочия подписи по всем направлениям. — И этот человек – ?.. — Аластор Хартфельт. — Винсент, «полные полномочия подписи» означает, что он сможет перемещать деньги, продавать имущество, снимать средства со счетов, переформировывать совет фонда – всё, что можете делать вы, сможет делать и он, без вашего одобрения. — Именно так. — Вы не женаты, у вас нет партнёрского соглашения и нет правовой базы, которая защитила бы вас, если он решит опустошить все ваши счета и исчезнуть. — Я знаю. — И вы по-прежнему хотите продолжать? — Да, и я хочу получить документы к пятнице. Спасибо. Когда они прибыли, Винсент перечитал их дважды, подписал там, где требовалось, и положил в кожаную папку. В «Celèste» он принёс эту папку в пятницу вечером, за час до открытия. Аластор просматривал счета, и за ухом у него торчал карандаш, а рукава были закатаны до локтей. Когда Винсент вошёл, он поднял взгляд. — Ты выглядишь как человек с готовым планом, — заметил он, — и я очень надеюсь, что это снова не насчёт квартиры. Винсент положил папку на стойку. — Прочитай. Аластор посмотрел на папку, потом на Винсента, потом взял её, вынул документы и начал читать. Он читал медленно и аккуратно переворачивал страницы, а зажатый между пальцами карандаш постукивал по стойке с интервалами, которые становились всё длиннее по мере того, как он углублялся в текст. Винсент стоял, засунув руки в карманы, и ждал. Аластор добрался до страницы с подписью, мгновение изучал подпись Винсента, а затем закрыл документ и положил его на стойку, накрыв обеими ладонями. — Ты вписал моё имя во всё, — сказал он. — Да. — Зачем? Я могу переместить твои деньги куда захочу и полностью отрезать тебя от твоих активов. — В этом и смысл. — Винсент, — вздохнул Аластор, — ты делаешь это потому, что хочешь жить наверху? — Я делаю это потому, что всё моё – твоё. Аластор изучал его. — Ты ведь понимаешь, что это не рычаг давления, — произнёс он, — и использовать это как предмет торга не выйдет. — Я не торгуюсь. Это твоё, пустишь ты меня жить сюда или нет. Аластор взял карандаш и дважды постучал им о стойку в глубокой задумчивости. Его взгляд опустился к подписи, а затем медленно поднялся обратно к лицу Винсента, и раздражение исчезло, сменившись чем-то куда более острым. — Что ж, хорошо, заноза ты этакая, — произнёс он, и голос его опустился на один регистр, — пентхаус твой. Грудь Винсента поднялась в тихом вздохе облегчения, и улыбка уже готова была прорваться на его лице. — Однако, — продолжил Аластор и поднял один палец, — если ты будешь жить в моём здании, это пространство должно отвечать моим стандартам. Кроме того, в этой квартире сейчас проживает арендатор, и задачу выселить его законным путём я целиком оставляю тебе: считай это первым упражнением в подтверждении твоего права здесь находиться. Он потянулся через стойку и зацепил одним пальцем цепь у горла Винсента, а затем потянул, ровно настолько, чтобы сократить расстояние между ними на дюйм. — И если ты хоть раз оставишь свои носки на моей мебели, я использую эту прелестную цепочку, чтобы подвесить тебя за балкон. Винсент просиял. — Понял.

—

Переезд состоялся в четверг, в июле, и жара стояла такая, что можно было расплавиться. Аластор не помогал: он стоял в дверях со скрещёнными на груди руками и наблюдал, как грузчики таскают коробки вверх по лестнице, с мрачным выражением лица человека, ставшего свидетелем стихийного бедствия, которое ему не удалось предотвратить. Настоящей войной обернулся дизайн интерьера. Винсент хотел чистых линий, стекла, хрома и резкой бело-голубой палитры – той эстетики, которую он знал лучше всего и которую выстроил ещё в VoxTek. Для воплощения этого замысла он нанял дизайнера интерьеров – высокую датчанку по имени Улла, — явившуюся с портфолио, полным квартир, похожих на магазины «Apple». Аластор бросил один взгляд на её цифровые макеты, остро улыбнулся и произнёс: — Ни в коем случае. На этом Улла закончилась. С этого момента линии фронта были прочерчены. Винсент хотел встроенного рассеянного освещения, Аластор требовал тяжёлых, вычурных люстр. Винсент попытался вживить свою голосовую смарт-систему в самые недра квартиры, автоматизировав всё – от биометрических замков до точной температуры душа. Аластор предпочитал пространство, которым можно управлять самому: с физическими ключами, ручным климат-контролем и винтажным радио. Винсент хотел высокотехнологичную кровать, оснащённую биометрическими сенсорами, оптимизацией сна на основе ИИ и двухзонной системой жидкостного охлаждения. Аластор возразил, потребовав массивную, скрипучую антикварную кровать с четырьмя столбиками, которая выглядела так, будто её место в населённом призраками викторианском особняке. — Это моя квартира! — рявкнул Винсент во время одного из особенно жарких противостояний. — Она находится в моём здании, — гладко ответил Аластор и смахнул воображаемую пылинку с лацкана. — Я буду проводить здесь время, а твой вкус, выражаясь настолько деликатно, насколько я способен, – чудовищен. — Мой вкус современный! — Эти слова не исключают друг друга, Винсент, – они, по сути, близкие соседи. В конце концов они выработали хрупкое перемирие. Стены были выкрашены в приглушённый грифельный, а одна акцентная стена в гостиной – в глубокий, кроваво-бордовый. Над каминной полкой висел Frame TV, тщательно замаскированный под живописное полотно, на котором сменялась галерея пейзажей, лично одобренных Аластором. Любимая система умного дома Винсента была установлена, хотя и подверглась эффективной лоботомии: свет регулировался только физическими выключателями, а самое главное – голосовой ассистент по умолчанию, Vox, был навсегда отключён. То, что когда-то казалось Винсенту остроумным, – слушать, как его дом говорит с ним его собственным голосом, оказалось разрушено в тот момент, когда Аластор заметил, что беседовать с собственным цифровым клоном это последнее прибежище одинокого нарцисса. Теперь это звучало лишь пусто и смутно стыдно. Аластор принёс люстру, спасённую из каких-то неведомых руин, – чудовищное раскидистое сооружение из потускневшей латуни и каплевидного хрусталя, и повесил её прямо над обеденным столом. Сам стол оставался постоянно сервирован на двоих и был аранжирован с такой жёсткой и формальной строгостью, что это граничило с комизмом. Картина с изображением байю в сумерках поместилась на бордовой акцентной стене, и это было единственное дополнение, из-за которого они ни разу не спорили. Винсент повесил её сам, вымерив пространство так, чтобы она висела строго по центру и в точности на уровне глаз, и теперь это было первое, что видел любой, кто входил через парадную дверь. Аквариум Шоквейва занял всю северную стену, и заливал открытую планировку непрерывным синим свечением. — Твой сын на меня пялится, — заметил однажды днём Аластор и кивнул подбородком в сторону Шоквейва, который прижимался вплотную к толстому стеклу и наставлял свою тупую роботизированную морду прямо на читальное кресло Аластора. — Он по тебе скучал, — отозвался Винсент, не поднимая взгляда от ноутбука. — Это машина. У неё нет способности скучать. — Продолжай убеждать себя в этом. Аластор только хмыкнул и устроился глубже в своём бархатном кресле, раскрывая книгу. Внутри аквариума Шоквейв завершил ленивый широкий круг и вернулся застыть прямо рядом с Аластором. Поздний летний свет лился сквозь окна и смешивался с искусственной синей рябью, отбрасываемой водой, а старый джазовый мотив тихо потрескивал из винтажного радио, и в это мгновение квартира хранила свой неспокойный мир. II. Мотоцикл Мотоцикл был гладким чёрным Arc Vector, полностью электрическим и изготовленным на заказ. Он выглядел не столько как мотоцикл, сколько как реквизит из «Трона: Наследие», и к тому же был единственной в своём роде заводской модификацией: Винсент перевёл производителю откровенно неприличную сумму за усиленный подрамник и изящное пассажирское сиденье. Первой реакцией Аластора, когда он спустился и увидел эту машину на тротуаре у «Cèleste», было: — Пожалуйста, скажи мне, что это не для меня. — Это для меня, маленький подарок самому себе, — усмехнулся Винсент. — Я хотел его уже несколько лет. — На экипировке он, разумеется, не экономил и облачился в аэродинамическую, терморегулирующую кожу, которая безупречно дышала в июльскую жару. Он поднял свой матово-чёрный шлем за подбородную дугу и без единого слова протянул Аластору второй. — Ты это не всерьёз, — произнёс Аластор и наконец посмотрел на Винсента, и рот его сложился в прямую линию. — Ты ни разу в жизни не садился за руль такой машины. — Это неправда: я брал уроки. Неверие Аластора было почти прекрасным. — Уроки? И когда же это происходило? — По вторникам и четвергам, пока ты думал, что я в спортзале. Я получил права на прошлой неделе, и это должно было стать сюрпризом. Аластор посмотрел на мотоцикл, потом на Винсента, с выражением лица, принадлежащим человеку, пересчитывающему несколько исходных допущений. — Садись, — сказал Винсент. — Я тебя прокачу. — Ни в коем случае. Винсент снова протянул ему шлем. — Тебе понравится! Аластор уставился на него так, будто это было ядовитое животное. Винсент оседлал Arc и включил биометрическое зажигание. Мотоцикл проснулся с низким, хищным электрическим воем, и цифровая панель расцвела к жизни. Аластор не двинулся с места, но и обратно в бар не ушёл – он разглядывал машину, будто инопланетную технологию. — Одна поездка, — сказал Винсент, — Десять минут. Если тебе не понравится, я больше никогда не попрошу. — Ты попросишь снова в любом случае и патологически неспособен воспринимать слово «нет». — Значит, тем более стоит покончить с этим сразу. — Винсент одарил его самой победительной улыбкой. Аластор стоял на тротуаре, скрестив руки и сжав челюсть, а Винсент ждал, потому что знал этот взгляд – так Аластор выглядел, когда собирался сказать «да» и был в ярости от этого. — Постарайся не заставлять меня пожалеть об этом. Он надел шлем, забрался на сиденье и стиснул талию Винсента обеими руками так крепко, что Винсент почувствовал его ногти даже сквозь кожу. Винсент коснулся боковины своего шлема, и гарнитура ожила; мгновение спустя раздражённый голос Аластора затрещал у него прямо в ухе, резкий и до невозможности близкий. Первые несколько кварталов они ехали медленно, минуя фургоны доставки, швейцаров и пары, выгуливавшие собак, и Винсент вёл осторожно – отчасти ради Аластора, отчасти потому, что не хотел разбить Arc в первый же день. На светофоре Аластор вонзил ногти сильнее, и слова его прозвучали тяжело от помех в интеркоме: — Если на мне останется хотя бы царапина, я добуду твою печень. Винсент рассмеялся, и смех этот вышел жестяным. — Не волнуйся, я тебя защищу. К тому времени, как они выехали на Вест-Сайд-Хайвей, Винсент сделался увереннее, а Аластор если и не расслабился, то по крайней мере стал менее окостенелым. Воздух всё ещё хранил ночную прохладу, и Гудзон сверкал первым настоящим солнцем лета. Винсент лавировал мимо такси и грузовиков, и Arc двигался так, будто был соткан из света. Он почувствовал, как хватка Аластора сжалась на первом же въезде на эстакаду, а затем снова ослабла – словно тот вычислял точную меру контакта, необходимую для сохранения достоинства и выживания. — Я же вижу, что тебе это нравится, — произнёс Винсент. Они взяли Бруклинский мост. Массивные несущие тросы слились в сплошную стальную стену, и город с воем проносился мимо в порывах ветра и резком утреннем свете. Винсент не превышал скорости, но флиртовал с ограничением, и к тому времени, как они оказались на Бруклинской стороне, Аластор держался уже по-настоящему – если не ради спасения жизни, то хотя бы ради упоения скоростью. У Проспект-парка Винсент замедлился. — Хочешь повести? — спросил он, и шутка в его голосе была лишь наполовину. Смех Аластора был коротким, резким и почти исчез прежде, чем возникнуть. — Я ценю свою жизнь, благодарю покорно. Они обогнули парк и вернулись в Манхэттен, и Винсент выбирал маршрут, выставлявший напоказ лучшие ракурсы города: ему хотелось, чтобы Аластор увидел то же, что видел он сам, — размах арок, геометрию башен, невозможную фактуру улиц, — потому что с этой перспективы Винсент не уставал смотреть никогда. С мотоцикла каждый квартал был новым миром, а каждый перекрёсток вызовом, и Винсент гадал, чувствует ли это Аластор – или просто терпит поездку ради него. Ближе к концу Аластор переменил хватку, не крепче, но осознаннее: его ладони легли плашмя на живот Винсента, и жест этот вышел почти нежным. Винсент ощутил прилив чего-то, близкого к победе. Он припарковал Arc в его законном месте у «Cèleste». Аластор слез первым, отряхнул одежду и протянул шлем обратно. — Ну? — спросил Винсент, открывая свой. — Я ожидаю получить собственную экипировку, — произнёс Аластор. — Я пришлю тебе свои мерки. Винсент принял шлем и отвесил поклон в насмешливой благодарности. — Ваше желание – мой приказ, милорд. Аластор проигнорировал это и вошёл внутрь, а Винсент дождался, пока он скроется из виду, чтобы резко дёрнуть локтем вниз с беззвучным «да!» – и его ухмылка сделалась такой широкой, что заболело лицо. III. Маскарад Был период, когда Винсент тревожился, что Аластору становится с ним скучно. Он видел это в том, как взгляд Аластора уплывал к окну тихими вечерами, пока тот вполуха слушал информационные сводки Винсента об акулах. Жестокий край их динамики притупился: они ужинали, ложились спать в разумный час, и Аластор записывал свой подкаст, и всё это было таким… домашним. Винсенту требовалось что-то сделать – требовалась провокация, достаточно громкая, чтобы заставить мир снова войти в фокус и вернуть луч прожектора прямо на него. — Нам стоит устроить маскарад в «Cèleste», — сказал он однажды вечером, сидя по-турецки на полу у аквариума Шоквейва и привалившись спиной к стеклу. — Благотворительный вечер для отеля Чарли. Я могу задействовать свои контакты, и в зале будут настоящие деньги, а после… — Он выдержал драматическую паузу. — Мы отправимся на охоту. За мой счёт. Аластор, казалось, оживился. — Охота? Прошло довольно много времени с тех пор, как я выпускал пар, и это чудно порочная затея, Винсент. Так Винсент три недели спустя и оказался в «Cèleste», но бар было не узнать. Его перестроили в лабиринт из бархатных портьер, свечного огня и зеркал в золочёных рамах, умножавших комнату в бесконечность масок; потолок был задрапирован чёрным шёлком, и каждая поверхность ловила свет и отбрасывала его куда-то неожиданно. Джазовое трио, которое заказал Аластор, устроилось в дальнем углу и играло что-то медленное, что двигалось под разговорами, словно глубинное течение. Аластор стоял у входа и приветствовал гостей с отточенной теплотой. На нём был костюм глубокого бордового цвета, скроенный в стиле, принадлежавшему другому столетию, с жилетом, застёгнутым высоко. Маска у него была венецианской – полулицо в бордовом и кремовом, с золотой филигранью, завивавшейся по краям, – и она подходила к костюму так, будто оба были заказаны вместе. Маска закрывала глаза и оставляла рот полностью открытым, так что единственной видимой чертой оставалась его улыбка, – в чём, разумеется, и заключался смысл. Винсент оделся на контрасте: современный чёрный костюм, резкий и минималистичный, без жилета, без бабочки, и ворот рубашки был расстёгнут ровно настолько, чтобы видна была цепь. Его маска была из чёрной металлической филиграни с изогнутыми росчерками и завязана чёрной шёлковой лентой. Список гостей был делом рук Винсента: он две недели взыскивал по старым счетам, сливал информацию о мероприятии нужным публицистам и высеивал её в социальных сетях через людей, которые были ему должны. Результатом стала толпа примерно в сотню человек – мелкие знаменитости, журналисты, инфлюенсеры, владельцы галерей и вкрапления старых денег, услышавших слова «спикизи» и «маскарад» и не сумевших устоять. Чарли взяла слово в девять. На ней было красное платье, волосы подобраны наверх, а маска сдвинута на лоб, потому что она, судя по всему, забыла, что та вообще на ней была. Рядом с ней стояла женщина с длинными тёмными волосами и глазной повязкой, обозревавшая толпу с тем плоским, оценивающим фокусом, какой бывает у человека, каталогизирующего выходы, и её ладонь собственнически покоилась на пояснице Чарли. — Огромное спасибо всем, кто сегодня здесь! — яркий голос Чарли разносился без усилий. — Отель Хазбин существует благодаря таким людям, как вы, – людям, которые верят, что каждый заслуживает второго шанса, что реабилитация работает и что сообщество это то, что строят собственными руками. Она рассказывала о постояльцах, о листе ожидания, который теперь был обеспечен финансированием до конца следующего года, и о кулинарных курсах, которые один отставной шеф-повар начал вести по средам. Винсент смотрел на Аластора. Аластор стоял, привалившись к стойке, и его напиток оставался нетронутым на деревянной поверхности рядом с ним, а голова была наклонена под углом, читавшимся как вежливое внимание, – но плечи его опустились на самую малость, и он следил за тем, как Чарли говорит о своём отеле, с выражением, которое выглядело, с того места, где находился Винсент, – слишком незащищённым, чтобы быть стратегическим. Чарли закончила под восторженные аплодисменты. Женщина с повязкой наклонилась к ней и сказала что-то, от чего Чарли просияла. Аластор поднял свой бокал со стойки и сделал один медленный глоток, и к тому времени, как кто-то посмотрел на него, – что бы ни было на его лице мгновение назад, оно исчезло.

—

Хаск, как обычно, стоял за стойкой с закатанными рукавами, и его собственной маски нигде не было видно. На дальнем конце бара пристроился Энтони – он сидел на табурете, положив ногу на ногу, и на нём было нечто, смахивавшее на дамское меховое боа, поверх рубашки, расстёгнутой до пупа. Его маска была розовой, украшенной перьями, и постоянно сползала на лицо; он задирал её, чтобы отпить, и позволял упасть снова, продолжая говорить и жестикулируя всем телом, и его руки рисовали фигуры в воздухе. Винсент проходил мимо бара, когда услышал это. Хаск смеялся – не тем сухим, саркастическим выдохом, который Винсент слышал сотни раз, а настоящим смехом, низким и довольным, запрокинув голову и упёршись рукой в край стойки. Энтони подался вперёд на локтях и заканчивал какую-то историю, кульминация которой, кажется, включала изображение кого-то в лицах, – и Хаска трясло от этого смеха. Глаза его были закрыты, рот открыт, и выглядел он как человек, на несколько секунд забывший, что мир – это место, которое он всего лишь терпит.

—

Ниффти материализовалась у его локтя в зелёном коктейльном платье, вышедшем из моды по меньшей мере два десятилетия назад, и крохотной маске в форме бабочки. — Ты сегодня такой красивый, Винсент! — произнесла она примерно вдвое быстрее нормальной речи. — Но ты пропустил пятнышко. — Она потянулась вверх и одёрнула его воротник. — Вот, теперь идеально. Ты мой любимчик, знаешь? Во всём мире. Аластор не считается, потому что Аластор это Аластор. — Засчитаю, — отозвался Винсент с улыбкой, но она уже исчезла – маленькое зелёное пятно, устремившееся к пролитому напитку, который она заметила несколькими столиками дальше.

—

План был прост: работать с залом и высматривать кого-то, кто подходил бы под профиль. Они делали это и раньше, и убийство было, в этой своей форме – самой интимной вещью, которую они делили. Винсент заметил её за двадцать минут. Она стояла у входа с бокалом шампанского в одной руке и телефоном в другой и пыталась выглядеть так, будто она здесь своя, хотя явно была в городе недавно. Её платье с открытой спиной было тёмно-зелёным, и обнажённая кожа между лопаток открывала решётку геометрических татуировок. Она подходила под профиль. Винсенту следовало отметить её для Аластора – так это работало: он находил, Аластор проверял, и вместе они выстраивали подход. Вместо этого он заказал два бокала самого дорогого шампанского из меню и пересёк зал, а добравшись до девушки, предложил ей бокал. — Могу я угостить вас? Она посмотрела на него. Маска скрывала её глаза, но рот сложился в выражение, говорившее, что она в точности знает, сколько стоит его костюм. — Зависит от того, кто угощает, — ответила она. Через двадцать минут она сидела за одним из лучших столиков, а он – вплотную к ней, и его рука лежала на её бедре, а тело было развёрнуто так, чтобы Аластор, расположившийся в дальнем конце бара, имел ясный и беспрепятственный обзор. Шампанское было превосходным, и девушка смеялась над вещами, которые не были смешными. Винсент играл спектакль, и весь этот спектакль был адресован аудитории из одного-единственного человека. Это была мелочная, опасная провокация. Большинство мужчин сделались бы собственниками или как минимум помрачнели бы, но Аластор лишь разглядывал его с выражением отстранённости, словно ждал следующей стадии какого-то эксперимента. Винсент повысил ставки: он наклонился совсем близко и шепнул ей на ухо что-то, от чего она рассмеялась, а его пальцы обводили край её маски. В какой-то момент он поймал Аластора боковым зрением — бокал в руке, лицо нечитаемо, — и волна чистого адреналина пронзила ему грудь. Это был тот самый древний, ящерный позыв: увидеть, как близко к огню он сумеет подойти, прежде чем обожжётся. Ждать ему пришлось недолго. В третий раз, когда губы Винсента коснулись шеи женщины, Аластор поставил бокал на стойку. Не разрывая зрительного контакта с Винсентом, он начал медленное, обдуманное скольжение сквозь толпу, и его трость отбивала размеренный ритм по полу. Улыбка женщины угасла, когда Аластор добрался до их столика и обратил на неё всю слепящую, гнетущую мощь своего обаяния. — Прошу нас простить, — произнёс он с безупречным поклоном, — Винсент совершенно невыносим в представлениях, хотя я вижу, что он уже взял на себя смелость приветствовать вас. Женщина издала нервный, сдавленный смешок. Аластор перевёл улыбку на Винсента. — Могу я похитить нашего хозяина на минуту? Небольшой кризис в задней комнате. Он не дождался её ответа: его рука сомкнулась на локте Винсента хваткой, которая оставит следы, и он провёл его сквозь портьеру в комнату позади бара. Едва они скрылись из виду, как Аластор впечатал его в стену с такой силой, что бутылки на полках задребезжали. — Во что именно ты играешь? — прошипел он. Винсент усмехнулся, и пульс его колотился в горле сумасшедшим ритмом. — Я подумал, тебе может понравиться небольшое состязание. Ладонь Аластора взметнулась к его челюсти, и большой палец вдавился в мягкие ткани под зубами. — Вот как? Ты хочешь навлечь на себя мой гнев ради удовольствия поиграть со своей едой на публике? — Я лишь хотел твоего внимания, — выдохнул Винсент. На одно раздробленное мгновение ему показалось, что Аластор и впрямь его ударит, но вместо этого тот наклонился вплотную и с медленной, ядовитой точностью провёл кончиком языка по раковине его уха. — Ты об этом пожалеешь, — прошептал он, отпустил Винсента, поправил лацканы и вышел обратно в маскарад. Винсенту потребовалось несколько долгих вдохов, чтобы унять дрожь в руках. Он вернулся в зал, но девушка исчезла со столика и уже дрейфовала среди гостей у фотозоны, поглощённая другим разговором. Аластор был за барной стойкой и снова закатал рукава – он разливал напитки и очаровывал телевизионную актрису, но «очаровывал» было не совсем верным словом для того, что наблюдал Винсент. Он стоял слишком близко к ней, ближе, чем обычно стоял к кому бы то ни было, – и его губы находились у самого её уха, а ладонь лежала на стойке рядом с её бедром, не касаясь его. Он что-то ей рассказывал — возможно, читал стихи, — и Винсент не слышал слов, но видел, что они делали: голова женщины откинулась, открывая горло, её пальцы обвились вокруг ножки бокала, и дыхание споткнулось о что-то сказанное Аластором, заставившее её замереть и забыть сделать выдох. Винсент знал этот точный регистр голоса и знал в точности, каково это – чувствовать этот голос, прижатый к уху, и ощущать жар его дыхания без облегчения от прикосновения губ. Каждые несколько минут взгляд Аластора перерезал комнату и находил Винсента. Женщина поёрзала на табурете, сжимая бёдра, и раскраснелась до самой груди, и смотрела на него так, будто её загипнотизировали. Винсент стиснул зубы и отвёл взгляд, и горячий шип ревности крутанулся в его груди. Бесило то, что в какую бы игру они ни играли, у Аластора, казалось, всегда оказывалась выигрышная карта. Прошёл час. Винсент вращался в толпе, говорил с владельцем галереи о закупочных ценах, с журналистом о контент-стратегии и с продюсером, который хотел предложить ему документальный сериал, смеялся в нужных местах и произносил вещи, которых не вспомнил бы утром, и всё это время его затылок горел под перемежающимся вниманием человека за стойкой. Ещё через полчаса у локтя Винсента возник официант и вручил ему сложенную записку на плотной карточной бумаге. «Наверху. У меня». Винсент извинился перед участниками разговора, которого он не слушал, пересёк зал и взлетел по узкой лестнице через две ступеньки.

—

В квартире было темно, и горела лишь одна янтарная лампа в спальне. Аластор стоял в дверях, уже без маски, и волосы его слегка растрепались за вечер. Пиджак исчез, и нижние пуговицы жилета были расстёгнуты. Винсент шагнул ближе и остановился в дюйме от него, ожидая, когда захлопнется ловушка, но Аластор просто смотрел на него – и его глаза напоминали железные опилки. — Ты испортил охоту, — произнёс он мягко. — Это потому, что я пренебрегал тобой? Поэтому ты ведёшь себя как оголодавшее животное? Хочешь, чтобы тебя наказали? — Возможно, — выдохнул Винсент и обнаружил, что говорит искренне. Аластор двинулся так быстро, что это походило на фокус: одна рука зарылась в волосы Винсента, вторая ухватилась за цепь, и его развернуло, пока спина не ударилась о стену. Было больно. Винсент охнул, и рот Аластора оказался на его рту — голодный, взбешённый и скорее кусающий, чем целующий, — будто он заставлял Винсента заплатить за этот миг публичного неповиновения. Винсент толкнул в ответ со всей силой, какую сумел собрать, и это превратилось в борцовскую схватку – клубок отчаянных рук и грубой силы, который для любого стороннего наблюдателя выглядел бы как уличная драка. Аластор резко вогнал колено между бёдер Винсента и надавил вверх, и Винсент едва не подогнулся, но прикусил собственный язык, чтобы не доставить Аластору удовольствия услышать хоть звук. — Этого ты хотел, паршивец? — прошипел Аластор прямо в его губы, и Винсент укусил его в шею в ответ, за что получил пощёчину — открытой ладонью, резкую, — но боль ушла прямиком в член. Они сцепились и рухнули вместе, и Винсент едва осознал вспышку боли в руке, прежде чем Аластор перехватил его запястья и жестко прижал их над головой к холодному полу. Винсент боролся, но не ради того, чтобы освободиться: ему нужны были это давление, эта тяжесть, это ощущение полной беспомощности. Аластор вклинил колено в поясницу Винсента и потянулся вниз – расстегнул собственный ремень одним отработанным движением. Он не стал утруждать себя церемониями, а попросту сдёрнул с Винсента брюки и грубо сплюнул в ладонь – и вторжение причинило боль, и Винсент её не ненавидел. Он прогнулся в спине и закусил губу, чтобы не дать вырваться крику. Аластор трахал его жёстко и безжалостно – и ничего общего с тем нежным, домашним уютом, в который смягчились их соития, в этом не было. Руки Винсента онемели, самым лучшим из возможных способов. Его лицо было прижато к полу, щека горела и саднила, челюсть пульсировала размеренно, и он жаждал этого урона, этого доказательства. Он чувствовал, как ломается ритм Аластора, как его дыхание становится рваным, а точность уступает место лихорадочному отчаянию. Когда всё закончилось, Аластор рухнул вперёд, и его дыхание обжигало затылок Винсента. Они оставались так целую долгую, неподвижную минуту, и тяжёлую тишину нарушали только беспорядочные удары их сердец. В конце концов палец Винсента дёрнулся и потянулся к чему-то – может быть, к ладони Аластора, а может быть, просто к якорю. Аластор заметил это и отбил его руку, будто отгоняя муху. Жест вышел таким мелочным, что Винсент рассмеялся, или, во всяком случае, выдохнул в пол что-то, похожее на смех. — Мне следовало бы тебя убить, — произнёс Аластор, но жара в этих словах не было: он звучал вымотанным и даже чуточку нежным. — Ты постоянно это говоришь, — выдохнул Винсент сорванным и хриплым голосом, — но ни разу не сделал. Аластор издал короткий горький звук, который мог быть смехом. — Ты – бессмертный таракан. И, судя по всему, мой таракан. Он поднялся на ноги, поправил одежду, пригладил волосы одной рукой и изучил своё отражение в тёмном окне, проверяя, нет ли царапин. — Увидимся внизу, — бросил он и направился к лестнице. Винсент остался на полу ещё на мгновение. Его губа была рассечена, спина болела, а запястья к утру нальются синяками. Он прижался лбом к паркету и усмехнулся в темноту. Наконец-то всё снова было именно так, как и должно было быть.